Пожалуйста, не умирай

Чеслав очнулся от холода. Мерзлый бетон медленно, но верно похищал оставшееся тепло его тела. Он открыл глаза, но ничего не изменилось — он находился всё в той же почти непроглядной тьме. Только в глазах плавали мутные пятна, которые не исчезали, сколько бы он ни моргал. ЧК лежал на спине. Тело не слушалось — он попытался пошевелить рукой, и боль пронзила плечо, грудь, рёбра, отозвалась в позвоночнике, вспыхнула в затылке. Адская, живая, пульсирующая в такт сердцу. Он замер, стиснул зубы и попытался расслабиться. Слёзы выдавило само, но он не чувствовал их — они скатились по вискам, застрялись в волосах, холодные, неприятные. Рядом кто-то дышал. Тихо, слабо, через раз. Корбут повернул голову — медленно, через боль, через желание закрыть глаза и не видеть ничего. Катя. Девушка спала, уткнувшись лицом в его плечо, поджав колени, свернувшись калачиком. Её волосы рассыпались по его груди, смешались с грязными одеждами. Она была бледной, почти восковой — это было видно даже в темноте. Таких раскладывают на столы патологоанатомы, а потом накрывают простынёй и увозят. ЧК смотрел на неё и радовался, что она жива и она рядом. У него болело всё тело от каждого вдоха, каждого движения, но почему-то это уже не казалось ему главной проблемой. Внутри, где-то под уставшим сердцем, под настрадавшимися лёгкими, болел какой-то крохотный узелок. И стоило о нём подумать, так он начал разрастаться. Тишина давила. Не та, убаюкивающая, которая бывает после боя, когда адреналин схлынул и мир окрасился в серое. Другая — выжженная, мертвая, как пустыня, где ничего не растёт. В этой тишине мысли пришли сами, не просились — выползали, как змеи. Чеслав прикрыл глаза, надеясь снова уснуть, но перед ним появился образ: маленький, лысый, с цепкими глазами мужчина сидел в своём кресле на Проспекте Маркса, вертел в пальцах авторучку. Москвин. Он почти торжественно назначал Чеслава на должность командира подразделения для прорыва секретного бункера. А ЧК стоял, вытянувшись в струну, и думал: «Справлюсь. Я всегда справляюсь». Самонадеянность, въевшаяся в кожу, как запах формалина. Он видел карту, видел тоннели, видел врага — и не видел главного. Не предусмотрел взрыв. Не подумал, что кто-то может пожертвовать собой, чтобы похоронить под бетонной крошкой всех — и своих, и чужих. «Это всё моя вина, — прошептал ЧК. Губы шевелились, но звука не было. — Я не дал ему результат». Мысль унесло куда-то в сторону, воплощая перед ЧК новые образы. Томский пришёл за женой — и победил. Он, Анатолий, у которого ничего не было, кроме веры в свою правоту. Забрал у ЧК и Берилаг, и власть, и людей. И даже отца. Ненависть пришла как вспышка, как импульс, заставляя Корбута дёрнуться. Новая волна боли прошлась по всему телу, отрезвляя, возвращая рассудок, но не забирая горькие воспоминания. Он слегка поёрзал, поднимаясь, опираясь спиной о бетонную стену. Он вспомнил Шестеру. Ласка-мутант, ее шесть лап и умные чёрные глаза. Он думал, что она тоже принадлежит ему. Очередной мутант, которых много, был для него ещё одним экспериментом. И этот эксперимент помог забрать его жизнь. «Они всё уходят, — подумал ЧК. — Отец ушёл. Шестера ушла. Она, наверно, была бы для меня самым главным и близким экспериментом, если бы не…» Он попытался повернуться на комочек, который лежал на его плече, — боль полоснула по рёбрам, прижала к бетону, не дала дышать. ЧК замер. Катя вздохнула во сне, придвинулась ближе, повыше. Её рука легла на его грудь, туда, где под рваным кителем пульсировал шрам — туда, куда Томский вогнал заточку. «Но она не ушла, — понял ЧК». Она спасла ему жизнь. Снова. У него всё ещё был кто-то, ради кого стоит двигаться. Теперь он был должен ей ещё больше. Жизнь. Он вдруг осознал, как боится остаться один. С пустотой в груди, с сожалением, которое нельзя высказать, и с виной, которую не смыть. Всегда боялся, похоже. Чеслав грустно усмехнулся, глядя в потолок, и чувствовал, как время течёт сквозь пальцы, как жизнь уходит по капле, как Катя дышит — и не может надышаться за двоих. Смотрел на неё и думал, как же сильно хочет, чтобы она просто оставалась рядом. Хотя не заслужил.