Пожалуйста, не умирай

ЧК приказал соорудить виселицу прямо посреди общего зала. Чтобы видело как можно больше людей. Не заключённых — своих. Охранников, сменщиков, поваров, техников. Чтобы смотрели и запоминали. Строили не арестанты — такое ответственное дело комендант не мог доверить кому попало. Плотники в форме сбивали доски, проверяли узлы, натягивали верёвку. Корбут пришёл посмотреть, когда уже вешали петлю. Потрогал, дёрнул. Верёвка была тугой, гладкой, пахла свежим пеньковым волокном. — Не сорвётся, — сказал старший. Его руки, грубые, в мозолях, всё ещё держали конец верёвки. — Сорвётся — повесишься рядом, — ответил Корбут. Он сказал это ровно, не повышая голоса, но старший побелел. Он вернулся в кабинет. Прошёлся по нему — три шага туда, три обратно. Сапоги стучали по бетону — цок-цок-цок. Мысли не собирались. Потом снова — три шага туда, три обратно. Всё быстрее. Руки сжаты за спиной, пальцы покрылись потом. «Тронул моё». Мысль зациклилась, как заевшая пластинка. Чеслав остановился у стола, сжал край — дерево скрипнуло под пальцами. «Моё». Он не мог осознать. Раньше, если он хотел женщину — он её брал. Без чувств, без сантиментов. Приказывал — и она приходила. Делал, что хотел — и отпускал. Не думал. Не вспоминал. Здесь — другое. Он боялся к ней прикоснуться. Не потому, что она не захочет — она бы не посмела отказать. А потому, что ему казалось: своими грубыми руками, своими касаниями, своей похотью он её очернит. Испачкает. Сломает то, что в ней есть — то, чего он не понимал, но чувствовал. ЧК сел за стол. Взял банку с двухголовой крысой. Посмотрел на свет. Формалин колыхнулся, крыса медленно перевернулась — две головы, два взгляда, застывших в пустоте. Он рассматривал её долго — каждую складку на морде, каждую лапку, сплетённую в жёлтой жидкости. — Что ты со мной делаешь? — спросил он тихо. Крыса не ответила. *** Бывший охранник теперь был заключённым карцера — бетонного мешка, куда не проникал свет. Лампы не было. Только темнота, запах сырости и собственного страха. Он сидел на бетонном полу, поджав ноги, обхватив колени руками. Пальцы его дрожали — мелко, противно. Старая униформа — грязная, мятая, с оторванной пуговицей на воротнике — висела на нём мешком. Смертник не знал, сколько прошло времени. Час? День? Еду не приносили, воду — тоже. Был только голос конвоира, когда меняли караул: «Сиди». Он сидел. Ждал. Думал о том, что будет завтра. Или послезавтра. Виселицу уже строили — он слышал, как стучали молотки, как переговаривались охранники. Даже через бетонные стены доносился запах свежих досок. И вдруг он заметил — зуд прошёл. Тот самый, на правой руке, который мучил его годами. После старой травмы, когда стянулись сухожилия, кожа чесалась постоянно — особенно по ночам. Он чесал до крови, прижигал, мазал спиртом — не помогало. А сейчас — тихо. Охранник потёр ладонь. Потом — другую. Ничего. Только гладкая кожа, шрам, который побелел и стал тоньше. Он посмотрел на свои руки — на свет, пробивающийся из-под люка. Прижал их к лицу — понюхал. Ничего. Только чистый, сухой запах. Он обрадовался. Сначала — забыв, где находится. Потом вспомнил. Помрачнел. Лицо его передёрнулось — от напряжения, от страха. «Перед смертью всегда легчает», — подумал он. Закрыл глаза. Прислонился к стене. Бетон был холодным — он чувствовал, как тепло уходит из спины. *** Катя сидела на коленях в углу, прижавшись лбом к холодной стене. Бетон был шершавым, вбирал тепло. Она смотрела вниз, на свои руки, сложенные на коленях. Ногти — обкусанные до мяса, кожа на пальцах — сухая, потрескавшаяся. На запястье — синяк, оставшийся от пальцев нападавшего. «Заключённые закричали, — прокручивала она. — Берзин услышал. Успел. Спасибо им». Она не знала их имён — только лица. Те, кто сидел в соседних камерах. Кто молчал, пока она лечила их раны. Кто не жаловался, когда Волынов колол уколы. «А теперь их накажут? — подумала Катя. — За крик? За то, что привлекли внимание?» Она не знала. Ещё она боялась за охранника. За того, кто её держал и зажимал рот. Кто бил и хотел надругаться. И надругался... Катя прижала ладонь ко рту, давя приступ тошноты. «Он заслужил, — думала Катя. — Но он человек. И он умрёт..?» Это чувство не укладывалось в голове. Она должна была ненавидеть его. Хотеть смерти. Но вместо этого — жалела. Не его поступок, а его. Человека, который ошибся. Который не сдержался. Который теперь повиснет на верёвке — завтра, послезавтра, не важно. И уже никогда не изменится. Катя вздохнула — горько, надрывно. — Господи, — прошептала она. — Прости его. Прости меня. Не знала, кому молится. Но молитва вырвалась сама. Она произнесла её в темноту, в бетон, в тишину — и замолчала. За стеной кряхтел генератор. Лампочка мигала. Тени двигались по стене — и замирали. Она перебралась на лежак, чтобы попытаться уснуть. Но долго не могла — смотрела в потолок на потёки сырости, на трещины, на старую арматуру, торчащую из бетона. *** ЧК проснулся от ярости. В горле — крик, который не вырвался наружу. Он вскочил с лежака — весь в холодном поту, простыня сбилась, рука сжимала край лежака так, что побелели костяшки. Грудь ходила ходуном — дыхание сбилось. Ему снилось, что он не успел. Он бежал по коридору — лампы мигали, ноги не слушались. Дверь камеры была открыта, и он слышал всё — её всхлипы, его тяжёлое дыхание, удары тела о бетонную стену. ЧК рванул пистолет из кобуры — ствол дрожал. Выстрелил. Осечка. Ещё — осечка. Он выкинул пистолет, бросился с кулаками — бил, бил, бил в чужое лицо, а оно не менялось. Тот не падал. Продолжал. Она плакала. Смотрела на коменданту в глаза — и плакала. «Чеслав», — прошептала в забытье. Он проснулся. Кошмар. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось — он сидел на лежаке, согнувшись, опираясь локтями на колени. Провёл рукой по лицу — мокрому, липкому. Кожа горела. Он посмотрел на часы. Три часа ночи. Чеслав оделся быстро — не глядя, не думая. Сапоги, ремень, кобура. Китель — на ходу. Пальцы дрожали, но он не замечал. В коридор вышел — никого. Охрана на постах вытянулась, отдала честь, пряча удивление. Он не смотрел. Прошёл мимо — и те, кто стоял на постах, провожали его взглядом. Он прошёл дальше. Камера № 14 — его пункт назначения. ЧК открыл дверь тихо. Не лязгнул замком — провернул ключ медленно, плавно, как взводил курок. Зашёл. Катя лежала на боку, лицом к стене. Не спала — он понял по дыханию. Не ровному, не глубокому. Прерывистому. Она дышала коротко, с задержками — как человек, который не может расслабиться. ЧК сел на край лежака — не рядом, на расстоянии вытянутой руки. Не касался. Смотрел. Она не шевелилась. Замерла — будто боялась спугнуть. ЧК знал — она чувствует его присутствие. Спина напряжена, плечи чуть подрагивают. Лопатки выступили под тонкой тканью. Он смотрел на её волосы. Светлые в темноте камеры, рассыпались по серой подушке. ЧК протянул руку — медленно, как к дикой кошке. Коснулся кончиков. Пальцы утонули в прядях — мягких, чуть влажных от пота. Он гладил. Осторожно. Не перебирая — просто кончиками пальцев водил сверху вниз. Чувствовал её тепло через пряди. Катя не двигалась. Только дыхание чуть участилось — ровно настолько, чтобы он понял: она не спит. ЧК вдохнул запах её волос. Мыло. Металл. Что-то ещё, своё, неуловимое, от которого спокойствие разливалось в груди. «Здесь, — подумал он. — Только здесь». Он не знал, сколько просидел. Минуту. Час. Катя не прогоняла. Не поворачивалась. Она лежала неподвижно, и только по тому, как её плечи перестали дрожать, он понял — она начала дышать ровнее. ЧК убрал руку. Встал. — Спи, — сказал он. Голос — низкий, почти шёпот. Вышел. Закрыл дверь — так же тихо. *** Утром Волынов стоял в толпе, за спинами охранников, и смотрел. Казнь запланировали прямо перед завтраком. Виселицу сколотили наспех, но добротно — бревна, перекладина, петля из нового, ещё белого каната. Пахло деревом, сыростью и страхом. Людей собралось много — человек под сто, не меньше. Охрана, техники, повара, личный и командный составы. Все стояли плотно, плечом к плечу, переговариваясь вполголоса. Осуждённого вывели из карцера за руки, поставили под перекладину. Волынов увидел и самого коменданта. Тот стоял ближе всех, в стороне от виселицы, заложив руки за спину. Смотрел на осуждённого — холодно, пусто, будто не на человека, а на мешок с костями. Волынов знал этот взгляд. Видел его на операциях, когда ЧК резал мутантов. Но тогда — были твари. А сейчас — человек. Лицо Корбута было каменным, только на скуле, под правым глазом, дёргалась жилка. — За превышение полномочий… — Волынов слушал механически, пропуская мимо ушей. Слова были казёнными, пустыми. — …за самовольное оставление поста во время службы… за клевету на руководство… за подстрекательство к бунту… «Почти всё — ложь, — подумал Волынов. — Или полуправда. Главное — не назвал». Чего не назвал — Волынов знал. Девушку из четырнадцатой камеры. Её имя не прозвучало. — …признаётся врагом Красной линии, — продолжал Корбут, — и приговаривается к смерти через повешение. Он не повысил голоса. Даже когда осуждённый заорал. — Самому трахать можно, — кричал тот, дёргаясь в руках конвоиров, силясь вырваться, — а мы не люди, что ли?! Ты свою подстилку… — и не договорил, получил прикладом от охраны, зуб вылетел, красная струйка потекла по его подбородку. Волынов смотрел на ЧК. Скула коменданта снова дёрнулась — едва заметно. Ничего больше. Он повернулся к рычагу, подошёл спокойно, не спеша. Взялся за деревянную ручку, посмотрел на петлю — уже на шее, уже затянута, белая, тугая. — Вы что? — истерически заорал осуждённый. — Вы… — не договорил. ЧК дёрнул рычаг. Люк под ногами преступника раскрылся — тот рухнул, повис на канате. Волынов поморщился: не перелом — затяжка. Осуждённый не умер сразу. Тело дёргалось, ноги болтались, лицо наливалось синевой. Канат медленно сжимал горло. Комендант смотрел, с легким прищуром. Не отворачивался. Лицо — каменное, глаза — живой, левый, и стеклянный, правый. Не моргал. Волынов смотрел на него. На сжатые челюсти, на желваки, которые ходили под кожей. На руки, которые он заложил за спину — пальцы сжаты в кулаки. «Что с тобой стало, комендант? — подумал Волынов. — Раньше ты расстреливал. Быстро. Без мучений. А сейчас — смотришь, как человек задыхается … из-за девушки… » Осуждённый дёрнулся в последний раз — и затих. Тело повисло, качнулось на верёвке, потом замерло. ЧК подождал секунду. Другую. По-командирски развернулся и, чеканя шаг, пошёл к выходу из зала. Волынов проводил его взглядом — до двери, до таблички «Комендант». «Ты боишься, — понял Волынов. — За неё. И этот — заплатил». Он посмотрел на виселицу. Тело уже снимали — двое охранников, не глядя друг на друга. Один держал ноги, другой — руки. Буднично. Сняли, понесли. Волынов перевёл взгляд на камеру № 14. Дверь была закрыта. Но он знал — она там. Смотрит в стену. — Что ты с ним сделала? — спросил он тихо. И добавил: — И что он сделал с тобой? *** Вспышка синего. Не ламп — неба. Такого, каким оно было до войны. Яркое, до рези в глазах, с белыми облаками, которые плыли медленно — как будто им некуда спешить. Катя стояла на перроне — мраморном, чистом, с колоннами из белого камня. Пахло озоном и какими-то цветами. «Где я?» — подумала она. Потом увидела его. Чеслав — не комендант, не палач. В светлой рубашке, с закатанными рукавами. Волосы длинные, рыжие, горят на солнце. Глаз — живой, левый. Правый — тёмен, но не стеклянный, настоящий. Он улыбался. Протягивал руку. Ладонь — открытая, чистая. — Пойдём, — сказал. — Куда? — спросила Катя. — Туда, где нет войны. Она шагнула. И провалилась в темноту. Катя сидела на лежаке, прижавшись виском к стене. Не знала — спала или нет. Сон стёрся, оставив только горечь во рту и странное чувство: будто её звали. Бетон был холодным. Шершавым. «Он умер, — думала Катя. — Из-за меня». Она не плакала. Только смотрела на стену, на старые потёки, на арматуру, на трещину — и ждала, когда пройдёт это чувство. Чувство вины, которое не уходило.