Пожалуйста, не умирай

Лампочка в камере мигала реже обычного — генератор на этом участке работал ровнее, техники поменяли проводку по приказу коменданта. Катя лежала на лежаке, смотрела в потолок. Минуты тянулись, как патока. Соседние камеры молчали — заключённые спали или делали вид. Она не знала, что Берзин заметил перемены. Что её сектор, и без того спокойный, теперь выглядел странно: заключённые ели с большим аппетитом, меньше кричали, реже ссорились. Берзин не понимал — почему. Написал в рапорте: «Аномальное затишье». ЧК прочитал, отложил. Катя не замечала ничего. Просто лежала и ждала — не утра, не освобождения, не чуда. Лязгнул замок. Катя повернула голову. Не ЧК — другой. Детина в форме охраны, широкий в плечах, с мясистым лицом и маленькими глазами, которые блестели в полутьме. Он закрыл дверь, облизнулся. — Ну наконец, — сказал он. — Я уже заждался, когда ж он свалит. Катя не поняла. Только поджалась, прижалась спиной к стене. Её пальцы вцепились в край лежака. — Комендант все узнает, — сказала она. Голос дрожал, срываясь на сип. — Не боишься? — Узнает завтра, — охранник шагнул ближе. — А сегодня я тобой наслажусь. Да и что, что узнает? Ты ж просто пленница. Других зэчек уже всех тут попереебали. Катя попыталась встать — он навалился, сбил на лежак. Одной рукой удержал обе её руки за головой, ноги зажал между своими бёдрами. Вторая рука заскользила по её телу — грубо, противно, царапая кожу через тонкую ткань одежды. Она чувствовала каждый его палец — как он продавливает ткань, как задевает ребра, как сжимает грудь. Внутри всё сжалось в тугой узел. — Да причём я думаю, он и сам тобой уже попользовался, — охранник дышал в лицо — кислым, тошнотворным перегаром. — Можно и мне. Заодно скажешь, кто из нас лучше. Он зарылся лицом в её шею. Катя дёрнулась — бесполезно. Сил не было. Рука мужика полоснула по её лону — раз, другой. Сухо. Больно. Она попыталась сжать ноги — он раздвинул их коленом, жёстко, не считаясь. — Не хочешь, да? — прошипел он. — Заставим. Он судорожно стянул штаны, подполз выше, направляя свой пах ей в лицо. Катя заорала — громко, отчаянно, наконец разорвав тишину, которая душила её все эти недели. Но в горло вошел кляп — живой, грубый, — тут же заткнув девушку. Она почувствовала, как желудок сжался в спазме — но вырвать было некуда. Лампочка мигнула и погасла. В камере стало темно. Чёрная, непроглядная, липкая. Только рывки, всхлипы и тяжёлое дыхание. Катя перестала дёргаться. Тело обмякло само — не от смирения, от истощения. Она закрыла глаза. Провалилась внутрь себя. В тот угол сознания, где её не было. Соседние камеры взорвались криками. Не одним голосом — хором, панически, с надрывом. Кто-то бился в решётку, кто-то орал матом, кто-то просто выл — высоко, тоскливо, как собака на привязи. Какофония звуков смешалась с самодовольными стонами детины, который даже не замедлился. Наоборот — задвигался быстрее, пытаясь что-то успеть. Катя укусила. Не сильно — от отчаяния, от удушья. Охранник взвизгнул, вытащил, размахнулся — пощёчина прилетела по щеке, обожгла, отдалась в виске. Глаза защипало, но она не закричала. Он зажал ей рот ладонью — грубой, потной, вонючей. Крики за стеной становились громче, настойчивее. Охранник заозирался, вслушиваясь. Заторопился. Судорожно нашарил край её штанов, дёрнул, стаскивая вместе с бельём. Ткань затрещала, но не порвалась. Катя билась — из последних сил, бесполезно. Ноги скользили по лежаку, руки не слушались. Он уже навис, направляясь между ее бёдер, когда в коридоре бахнул выстрел. Одиночный, сухой, без эха — в замкнутом пространстве бетонных стен звук ударил по ушам, заложил перепонки. Охранник замер. Тишина стала другой. Тяжёлой. Крики стихли — разом, будто кто-то выключил рубильник. Только крошка бетона сыпалась с потолка, осыпаясь на пол мелкими камешками. Катя услышала, как звенит тишина. Как стучит её сердце. — Вышел, — голос начальника охраны был ровным, спокойным, без намёка на злость. Он стоял в дверях, направив пистолет на подопечного. Тот не сопротивлялся. Поднял руки, отполз с лежака, натянул штаны. Берзин не опускал ствол, пока мужик не вышел в коридор. Только тогда рубанул рукояткой пистолета по его лицу — не целясь, со всей силы. Охранник охнул, схватился за разбитый нос. Берзин толкнул его в спину. — В камеру. Наручники. Они ушли. Замок лязгнул — дверь закрылась. Катя осталась одна. Сидела на холодном бетоне, прижимаясь спиной к лежаку. Штаны натянула как попало — криво, не застёгивая. Руки тряслись — мелко, противно, как струна, которую перетянули. Она забилась под лежак — узкое пространство между полом и днищем койки, куда пролезала только она. Сжалась в комок, обхватила колени руками. Слёзы потекли сами. Не выплакала — брызнули, горячие, солёные, обжигая щёки. Катя не вытирала. Смотрела в темноту. Она не плакала громко. Она плакала молча — плечи дрожали, губы сжаты в нитку. Так плачут те, кто научился не издавать звуков, чтобы не привлекать внимание. Чтобы выжить. Лампочка не зажигалась. Генератор за стеной кряхтел — ровно, без перебоев. Она не знала, сколько прошло времени. Минута. Час. В голове пульсировало — его голос, её собственный крик, запах перегара, рука, зажимающая рот. Она вдыхала и выдыхала, чтобы просто быть. Чтобы продолжать существовать. «Я жива, — успокаивала себя Катя. — Он не успел». Она вытерла лицо — рукавом, грязным, мокрым. «Ничего. Ничего. Пройдёт...» Она подтянула ноги к груди, обхватила колени руками и закрыла глаза. Внутри было пусто. Не больно. Не страшно. Просто пустота, утягивающая ее в себя, вбирающая полностью, оставляя снаружи только оболочку. Как в тоннеле, по которому она шла когда-то. Темно, сыро, и только капли воды — кап, кап, кап. И она не знала, когда выйдет к свету. Но знала, что выйдет. Потому что выхода не было. Только вперёд. Катя не знала, сколько прошло времени. Минуты, часы — всё смешалось в одну густую, липкую массу. Она лежала под лежаком, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Щекой прижималась к холодному бетону — шершавому, влажному, пахнущему пылью и ржавчиной. Слёз не было — только всхлипы, которые она не могла остановить, вырывались из горла сухими, рваными звуками. Дверь лязгнула, снова. Катя замерла. Всхлипы оборвались. Даже дышать перестала — только слушала, как кровь стучит в висках, как где-то в горле, в самой глубине, застрял комок, который не проглатывался. Она вжалась в пол сильнее, втянула голову в плечи. — Меня послали тебя осмотреть… — голос Волынова. Тихий, спокойный, с той особенной хрипотцой, которая появляется к старости. Он прозвучал не как приказ — как предостережение, чтобы она не пугалась. Он замолчал. Катя услышала, как он остановился — шаги замерли в полуметре от двери. Наверное, увидел пустую камеру. Или её — под лежаком. Она не видела его лица, но по тишине поняла: он смотрит в ту сторону, где она спряталась. Катя не издала ни звука. — Я не наврежу, — сказал Волынов. — Ты же знаешь. Она не двинулась. Пальцы, вцепившиеся в колени, побелели на костяшках. Она чувствовала, как по спине бежит холодный пот, как волосы прилипают к вискам. Каждый звук в коридоре казался громче, чем был на самом деле. — Он не сделал то, что непоправимо, да? — в его голосе прорвались нотки сожаления. Негромкие, но живые. Он не спрашивал — он пытался подтвердить свою догадку. Катя молчала. Потом выдохнула — коротко, сдавленно. — Не сделал, — сказала. Голос сорвался, дёрнулся. Слова вышли не твёрже паутины. Она поморщилась от того, как это прозвучало — чужим, слабым. Она высунула голову из-под лежака. Медленно, с усилием. Глаза — красные, припухшие. Волосы — спутанные, сбитые. На щеке — красное пятно от пощёчины, которое уже начинало синеть. Волынов сидел на стуле — том самом, на котором обычно сидел ЧК, уперев локти в колени, опустив голову. Руки висели — будто держали что-то тяжёлое, невидимое. Смотрел не на неё — в коридор, сквозь решётку, в пустоту. Старческие пальцы дергались — нервно, без цели. — Я побуду с тобой до утра, — сказал он, не поворачиваясь. — Всё равно спать не хочу. Ты можешь поспать. Катя не ответила. Не вылезла. Осталась под лежаком — в узком пространстве, где её никто не мог достать. Она видела только его ноги — стоптанные ботинки, в которых он проходил, наверное, много лет. Грязные, потрескавшиеся. На носке левого — засохшая грязь, которую он не счистил. Волынов сидел неподвижно. Только пальцы иногда постукивали по коленям — нервно, беззвучно. Он не смотрел на неё. Смотрел в одну точку на стене — можно подумать, в выцветший агитплакат, который висел на противоположной стороне. Или просто в пустоту. Катя смотрела на его ноги. Слушала, как он дышит — тяжело, с хрипотцой. Каждый вдох — будто через силу. Каждый выдох — с облегчением. Через полчаса она уснула. На бетонном полу, под лежаком, поджав колени. Руки сложены под щеку. Лицо — повёрнуто к стене. Она дышала неровно — иногда замирала, иногда вздыхала во сне. Ресницы дрожали. Волынов не уходил. Лампочка мигала — редко, через раз. Генератор кряхтел. В камере было тихо — только дыхание Кати, её редкие, сдавленные всхлипы во сне, и скрип стула, когда Волынов менял позу. Утро наступило незаметно. Просто лампы зажглись ярче — имитируя рассвет. Волынов поднялся. Потёр лицо рукой — ладонью, с грубой кожей, с тёмными пятнами на пальцах. — Мне пора, — сказал он. — Приду вечером. Катя не ответила. Она не просыпалась. Волынов вышел. Дверь закрылась. Замок лязгнул. Катя осталась одна. Она вылезла через час. Села на лежак, обхватила колени. На лице, на шее — следы от пальцев. Синяк — на скуле, там, куда прилетела пощёчина. На губе — запёкшаяся трещина, кровь давно остановилась, но ранка напоминала о себе тонкой коричневой корочкой. Она провела пальцами по синяку, не касаясь, только ощущая тепло, которое исходило от кожи. Пощупала скулу — она была слегка припухшей. В уголке глаза — засохшая соль от слёз, стягивающая кожу. Она посмотрела на свои руки — тонкие, бледные, в мурашках. Пальцы ещё дрожали — едва заметно, но дрожали. Она сжала их в кулак, потом разжала. Повторила несколько раз. Потом просто уронила руки на колени. Катя сидела на лежаке, смотрела на свои руки и ждала, когда боль утихнет. Или хотя бы когда она к ней привыкнет.