Пожалуйста, не умирай

Катя сидела в лазарете, разбирала старые журналы учёта, когда в дверь заглянул адъютант. Молодой, с испуганными глазами — таких в Берилаге было много. Они боялись всего: темноты, начальства, мутантов, друг друга. Этот боялся даже своего голоса. — Катя? — переспросил он, заглядывая в список. Бумага дрожала в его руках — он явно был новичком. — Я, — ответила Катя, не поднимая головы. Она продолжала перебирать бумаги — старые, пожелтевшие, с выцветшими чернилами. В них было написано то, что уже не имело значения. Имена людей, которые умерли. Диагнозы, которые уже не лечились. — Комендант вызывает. — Адъютант сглотнул и добавил совсем тихо: — Сразу. Катя вздохнула. Она вздохнула не от страха — от усталости. От того, что каждый день здесь был одинаковым: смена, обед, смена, допрос. Или что-то ещё, что она не могла предсказать. Она поправила платье — старое, серое, единственное. На плече оно выцвело почти до белого. Вытерла руки о тряпку, лежащую на столе. Пальцы у неё были чистыми. Она всегда старась держать их в чистоте, как в прошлой жизни. «Допрос, — подумала она. — Снова». Она не боялась. Но внутри что-то ёкнуло — где-то в груди, там, где обычно живёт страх. Она запомнила это ощущение. Чтобы потом, если что, знать, что оно было. От этого не легче, но честнее. Волынов поднял голову от бумаг, когда адъютант позвал Катю. Его старые, выцветшие глаза смотрели на неё с невысказанной тревогой. — Иди, — сказал он. Кивнул в сторону двери — коротко, резко, как будто отрезал. Пальцем по столу постучал — нервно, будто сам не знал, что сказать. Он хотел её предупредить, но не знал о чём. Потому что он сам не знал, что будет. Катя вышла. В коридоре было темно и сыро. Лампы горели ровно, отбрасывая на стены длинные тени, похожие на скелеты. Пахло мазутом и страхом. Она откинула волосы назад. Засеменила быстро, глядя в пол и на собственные ноги. Она не хотела, чтобы ЧК видел её лицо раньше времени. Не потому, что боялась, — потому что хотела сохранить ту маску, которую носила уже полгода. Маску спокойствия. Маску уверенности. Она боялась, что если он увидит её глаза, то прочитает в них всё — всё, что она пыталась спрятать. ЧК сидел за столом. Не откинувшись на спинку — прямо, положив руки на стол, пальцы сцеплены в замок. В его позе читалось ожидание. Терпение. Он всегда выглядел так, когда собирался задавать вопросы, на которые не знал ответов. Перед ним на столе лежали блокнот и ручка. Лампа под потолком мигала — то ярче, то тусклее, как будто и она устала работать. Катя вошла. Остановилась у стены — не у двери, чуть ближе к столу, на расстоянии вытянутой руки. Она не хотела садиться, пока он не скажет. Это был жест уважения, который она выучила здесь, в Берилаге. Или жест страха. Она уже не различала. — Садись, — сказал ЧК, не глядя в её сторону. Она села. Стул был жёстким, холодным. Металл быстро отдавал температуру тела. Катя не поёжилась. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, глядя на него. Ждала. ЧК поднял голову. Он посмотрел на неё — в глаза, не отводя взгляда. Левый глаз — живой, цепкий, изучающий. Правый — стеклянный, неподвижный. Как мёртвый страж, который всегда смотрит, но ничего не видит. Катя почувствовала, как внутри снова что-то ёкнуло. Она подавила это чувство. — Попова Екатерина Владимировна, — прочитал он по бумаге. Голос — ровный, без интонации. — Сорок лет. — Да. — По документам. — По документам, — согласилась Катя. Она знала, что он проверяет её. Не на прочность — на правду. Или на ложь. Она не знала, что он ищет. Но знала, что говорить нужно ровно. ЧК отложил бумагу. Снял очки — обычные, для чтения, в простой металлической оправе. Положил на стол. Оправа звякнула о дерево. — По документам, — повторил он. — А по жизни? Тебе двадцать или сорок? Катя смотрела на него. Она не отвела взгляда. Она чувствовала, как слова встают в горле, как комок, который нужно проглотить. Но она не могла его проглотить. — Я не знаю, — сказала она. — Как это — не знаешь? — ЧК наклонился вперёд, чуть ближе. Его голос стал ниже. Настойчивее. Катя поморщилась. Лицо исказилось, как от боли, которую не терпит, но и не показывает. Она отвела взгляд — в сторону карты, на стену, на лампу. Всё что угодно, лишь бы не видеть его лица. — Я ехала в метро в 2013 году, — сказала Катя. Голос — ровный, но слова выходили с трудом, каждое приходилось вытаскивать изнутри, как старую занозу. — Поезд заехал в туннель. Заорала тревога. Люди кричали, свет погас... — она замолчала, пытаясь проглотить комок, но он не проходил. — Я упала. Кто-то схватил меня за руку и потащил за собой. ЧК ждал. Не торопил. Только пальцы на столе сжались — чуть сильнее, чем нужно. Он видел: она говорит правду. Он чувствовал, как слова даются ей с трудом. — Продолжай, — сказал Корбут. Негромко, без нажима. Он хотел, чтобы она рассказала сама. Катя всхлипнула. Коротко, сдавленно, как будто не хотела, но не сдержалась. Отвернулась совсем — теперь он видел только её профиль. Ресницы дрожали, губы сжаты в нитку. Она боролась с собой, она пыталась взять себя в руки, и это стоило ей огромных усилий. — Люди кричали, — сказала она, и голос её дрогнул. — Они кричали очень громко, а я бежала мимо за кем-то... потом свет погас. Потом — вспышка. Я споткнулась, ударилась головой. Было темно, как в подвале. Я не знала, где нахожусь. Она замолчала. Дышала тяжело, почти сопела. Слёз не было, но голос был мокрым, будто она говорила через воду. — Что потом? — спросил ЧК. — Потом — темнота, — сказала Катя. — Я очнулась в тоннеле. Одна. И пошла. Она повернулась к нему. Глаза — мокрые, но слезы не текли. Лицо — бледное, как мел. Губы дрожали. — Всё, — сказала она. — Больше не спрашивайте. ЧК молчал и хмурился. Он смотрел на неё и видел: она говорит правду. По крайней мере, ту правду, в которую она верит. Но была и другая правда — та, которую она не говорила. Он чувствовал это. Чувствовал, как в её словах есть брешь, как в старой стене, через которую просачивается свет. Но он не знал, что это за свет. «Больше не спрашивайте», — повторил он про себя, глядя на её лицо. Бледное, с дрожащими губами, с влажными ресницами. Он видел страх. И память, которая убивает. Он очень хотел додавить, чтобы она даже не думала ему больше указывать! Захочет — спросит. Не захочет — не спросит. Это был его принцип. Он не давал себя зажимать в угол. Даже такой странной лесной девчонке. — Екатерина, — выдохнул он наконец своё напряжение. В голосе его было что-то — раздражение? Усталость? Или даже броня, которая дала трещину? — Катя, — поправила она. Тихо, но твёрдо. Как будто это имя было для неё важнее всего остального. — Катя, — кивнул он. — Убирайся. Она встала. Не сразу — сначала обхватила себя руками, как будто замёрзла. Потом поднялась, пошла к двери. Её шаги были тихими, почти беззвучными. Но ЧК слышал их. Он слышал, как она выходит, как дверь закрывается за ней, как она уходит в темноту коридора. Он остался один. Смотрел на дверь, за которой она исчезла. Его пальцы всё ещё были сцеплены в замок. Он сжал их сильнее — до хруста в суставах. «Не дави, — подумал он. — Не дави. Она сломается». Он знал, что ломать людей — это легко. Значительно сложнее собрать их обратно после того, как разобрал. Он не хотел её ломать. Он хотел понять. Он взял ручку. Открыл блокнот. Написал одно слово. Потом перечеркнул его. Катя. Он положил ручку обратно. Лампа мигала над ним. «Завтра, — подумал он. — Завтра я продолжу».