Пожалуйста, не умирай

Волынов оставил её одну через час. Сказал: «Справляйся», — и ушёл. Курить. Или спать. Или просто смотреть, как новая девка будет выкручиваться. Его шаги затихли в коридоре, как последние капли воды в пересохшей трубе — звук умирал медленно, с хрипом, и в конце осталась только тишина. Тишина, которая здесь, в метро, никогда не бывает полной. Всегда что-то гудит, капает, дышит за стеной. Но сейчас, казалось, даже это затихло. ЧК не ушёл. Он стоял в дверях лазарета, прислонившись к косяку, заложив руки за спину. Наблюдал. Он умел ждать — это было его единственное настоящее оружие. Терпение. Хищник не бросается на добычу сразу. Сначала он смотрит. Изучает. Запоминает каждую деталь. Потому что в подземелье знание — это жизнь. А незнание — смерть. Он смотрел на неё так, как смотрят на прибор, который только что включили: с любопытством и осторожностью. Пока неизвестно, что он покажет. Её посадили на табурет. Угловой пациент — мужик лет сорока, осунувшийся, с желтоватой кожей и мутными глазами, похожими на две лужи после дождя, в которых утонула вся жизнь. Он дышал тяжело, и в его дыхании слышалось что-то животное — хрип, сип, звук лёгких, которые уже сдались. Пулевое ранение в плечо недельной давности. Волынов вытащил пулю, но рана загноилась: воспаление разрослось, как грибница в сыром подвале. Воняло так, что даже у дверей ЧК поморщился — запах въедался в ноздри, как плесень в старую ткань, раздражая нервы до самой сердцевины. Катя не поморщилась. Вообще. Её лицо осталось таким же спокойным, как если бы она смотрела на грязную тарелку, а не на разлагающуюся плоть. ЧК смотрел, как она работает. Пальцы — тонкие, но сильные. Не женские руки — руки хирурга. Резала бинты ножницами — ровно, без дрожи. Как швея, которая раскраивает ткань: каждая линия — на месте. Чистила рану от гноя — аккуратно, но без лишней нежности. Как садовник, который вырезает больные ветки — не жалея, не торопясь, зная, что если оставить хоть кусочек — всё дерево умрёт. «Не боится, — подумал ЧК. — Или боится, но не показывает. Такие долго живут». Он вспомнил свой первый разрез. На трупе в лаборатории отца. Ему было семнадцать. Корбут-старший стоял рядом, не подсказывал. Только указал: «Режь». Руки не тряслись — заледенели. Он сделал. Криво, но сделал. А потом отец лишь сказал: «Хорошо». «Злая память, — подумал ЧК. — Зачем она сейчас?» Он отогнал воспоминание, как отгоняют муху. Но оно не уходило. Оно сидело внутри, как заноза. Катя закончила. Наложила повязку — плотно, но не туго. Ввела антибиотик: нашла сумку, развела порошок, набрала в шприц. Уколола в плечо — пациент даже не дёрнулся. Как будто внутри него давно поселилась смерть и уже разговаривала с ним запросто, как соседка по коммуналке. — Следующие три дня — по уколу, — сказала она. Голос — ровный, спокойный. — Потом посмотрим. — Ты где училась? — спросил ЧК. Она не подняла головы. Продолжала убирать инструменты. Её пальцы двигались медленно, размеренно — как секундная стрелка на старых часах. — В медицинском, — ответила Катя. — В Москве. На поверхности. — В Москве, — повторил ЧК. — Которой больше нет. — Для меня — есть, — сказала Катя. ЧК усмехнулся. Не зло — скорее, с горечью. Как будто он смотрел на старую фотографию и понимал, что никогда туда не вернётся. Понаблюдал еще с минуту, повернулся и вышел. В коридоре было темно и сыро. Лампы мигали, отбрасывая на стены длинные тени, похожие на скелеты. Он уже сделал несколько шагов, когда его догнал Волынов. Старик двигался тихо, как тень, и его голос прозвучал из темноты, как звук заржавевшей пружины. — Руки у неё золотые, товарищ комендант, — сказал он тихо. — Не врёт. Знала, что делала. — Но откуда? — Медицинский. Третий курс. — Волынов пожал плечами, и его халат заскрипел, как старая бумага. — Может и правда. — Может, — согласился ЧК. — Но институтов на поверхности больше нет. — А она — есть, — сказал Волынов. ЧК кивнул. Кивок получился коротким, резким — как удар. — Наблюдай, — сказал он. — Докладывай. Он пошёл в кабинет. *** ЧК сидел, перебирал бумаги, но не читал. Перед глазами — её руки. Тонкие, быстрые. И глаза — светло-голубые, с годами, которых не было. Он попытался сосредоточиться на отчётах. На цифрах. На именах. Но буквы расплывались, как мухи в банке. Потому что внутри него что-то зашевелилось — что-то, что он не чувствовал уже много лет. Не страх. Не гнев. Интерес. Чистый, холодный интерес. «Она помнит солнце, — подумал ЧК. — А я — нет. Я помню дым, крики, отца, который тащил меня за руку. Мне было пять или шесть. Я не помню, какого цвета небо. Помню только эту серую толщу бетона и свет ламп, который никогда не меняется». Он отложил бумаги. Встал, подошёл к карте. Карта была старой, потрескавшейся по краям — ещё с довоенными названиями станций. Он провёл пальцем по красной линии. Там, на поверхности, сейчас была только зона отчуждения, там, где когда-то росли деревья и цвели цветы, сейчас лежал мёртвый пепел. «Откуда ты взялась, Катя? И как ты сюда попала?» Ответа не было. Только тишина, которая висела в кабинете, как дым после выстрела. Он вернулся за стол. Взял ручку, обмакнул в чернила. Но вместо того чтобы написать очередной приказ, он вывел на листе одно слово: Катя. Он посмотрел на это слово, а потом зачеркнул его.