Блу, мой защитник

Сложив пальцы домиком, я слушаю бесконечную болтовню пациента обо всём, что взбредёт ему в голову, и пытаюсь игнорировать этот нестерпимый зуд, подталкивающий меня приступить к настоящей работе. И когда я говорю «работе», я не имею в виду основную. То, чем я занимаюсь, преследует лишь одну цель — утолить голод зверя внутри меня. И я изо всех сил пытаюсь отделить эту часть себя от того, что делаю сейчас. Бесполезно. Элвин мой последний пациент на сегодня. Он размашисто жестикулирует, расписывая властного коллегу и свои мысли о причинении ему вреда, в то время, как я из последних сил борюсь с желанием достать гарроту и придушить его прямо сейчас. Нет-нет, придётся подождать. Элвин — моя следующая жертва. Я понял это, как только он переступил порог моего кабинета и опустился в кресло. Ещё до того, как он открыл свой рот, мне захотелось вырвать его язык и скормить ему же, чтобы утолить собственный голод. Мою жажду убивать. Сколько себя помню, внутренний голос постоянно призывал меня лишать жизни просто потому, что я могу это делать. Но я избирателен. Иначе слишком велик шанс попасться. Чтобы убить человека, я должен нутром почуять, что это моя жертва. Единственное «правило» — если это можно так назвать — я не убиваю детей. Не знаю почему, но дети никогда не попадали на мой радар. Даже если я понимал, что у них могут быть те же позывы и диагноз, что и у меня. И всё же я никогда не чувствовал, что они должны умереть от моей руки. К тому же, у меня есть целое море взрослых жертв на выбор, так что я ничего не теряю, позволяя жить тем, кому нет восемнадцати. В реальность меня возвращает хлопок Элвина по подлокотнику и его слова: — Вот так просто. Мне стоило огромных усилий, блядь, не врезать ему. Я мысленно прокручиваю сказанное им — я слушал вполуха, но всё же слушал — и понимаю, что он имеет в виду начальника, который присвоил себе его презентацию «вот так просто», и он в ярости. Честно говоря, не думаю, что Элвин говорит правду. Я его терапевт последние два месяца, и всё, что слетает с его губ, отдаёт ложью. Как будто он хочет придать себе важности или пытается впечатлить меня своими байками. Хотя я не сомневаюсь в его склонности к насилию, всё же думаю, что повод ему не нужен. Что-то в нём подсказывает мне, что он монстр. Не такой, как я, но монстр своего собственного класса. Любопытно. Выждав несколько мгновений под его пристальным взглядом, я размыкаю руки, щёлкаю ручкой и заношу её над блокнотом. — Итак, он присвоил себе вашу работу, и вы были расстроены. Что удержало вас от того, чтобы поддаться гневу? Хищная улыбка расползается по его лицу, и хотя я уверен, что он считает её дружелюбной, на деле всё совсем наоборот. Как человек, которому пришлось научиться контролировать свои эмоции и не показывать демона за маской, которую я ношу каждый день, я сразу узнаю зло при встрече. Улыбка Элвина — чистое зло, без тени раскаяния, когда он причиняет кому-то боль.  Как жаль. Если бы моё нутро не кричало, что он должен умереть, мы могли бы многому друг у друга научиться. Он потирает руки и говорит: — Во-первых, я не хочу, чтобы меня уволили. Хотя мой босс мудак, мне нравится то, чем я занимаюсь. Рынок труда суров, док. Лучше обойтись без новых поисков. — Я киваю. — Ещё одна причина: я встретил кое-кого. Не хочу, чтобы он думал, что я жестокий псих, не умеющий сдерживать гнев, понимаете? Он бариста в кофейне «У Рэя». — Мои брови взлетают. Я и понятия не имел, что Элвин гей. Впрочем, мы никогда не обсуждали его ориентацию, так что я и не строил никаких догадок. — Реально милый парень с улыбкой ангела, но телом, созданным для греха. — По лицу Элвина не трудно понять, какой именно грех он имеет в виду. — Ясно, — только и говорю я, делая пометки. — Да, он потрясающий. У нас ещё не было свидания, но я это скоро исправлю. Я же вижу, что правда нравлюсь ему. — Его самодовольная физиономия раздражает, но я сохраняю невозмутимое выражение лица, не позволяя чувству отвращения просочиться наружу. Боже, как же мне не терпится приступить к ритуалу. Обычно, когда у меня на примете появляется жертва, я сразу же начинаю слежку. Мне нравится охота. Мне нравится, когда жертвы теряют покой, ощущая чьё-то присутствие за спиной, но оборачиваясь, видят лишь пустоту. Обожаю этот звук торопливых шагов, когда они пытаются быстрее добраться до конечной точки, чтобы перестать чувствовать слежку. Повеселившись со слежкой пару недель, я заставляю их думать, что они сходят с ума. Я появляюсь там же, где и они, без всякой видимой на то причины, и делаю это так часто в течение нескольких дней, что это начинает бросаться в глаза. В ресторане, где они ужинают, в их продуктовом магазине, жду такси у их дома. Они никому не рассказывают об этих встречах, иначе окружающие сочли бы их параноиками. Из-за этого жертвы какое-то время считают себя сумасшедшими. В конце концов, я проникаю в их дома и смотрю, как они спят. Не чтобы поглазеть на людей в REM-фазе, а чтобы, проснувшись, они ощутили чужое присутствие в месте, где должны чувствовать себя в безопасности.  Доведя их до полного отчаяния, я похищаю их, отвожу в заброшенное здание — в промышленном районе даунтауна их полно — и быстро заканчиваю с убийством. Мой цикл занимает около месяца, затем следует двухмесячный перерыв. Ровно столько, чтобы не чувствовать себя выбитым из колеи, но достаточно, чтобы за эти годы накопилось приличное количество тел. Три-четыре жертвы в год на протяжении двадцати лет создали бы мне репутацию весьма плодовитого маньяка, если бы меня волновали слава и известность. Но всё это не имеет для меня значения. Важно лишь утолить мою жажду крови и смерти. После убийства я притворяюсь функционирующим членом общества. Работаю психиатром, чтобы изучать таких же, как я. Если, конечно, они не пробуждают во мне потребность убить их. За почти десять лет практики Элвин — единственный известный мне пациент-социопат, которого мне хочется убить. Остальные были лишены чувств и эмоций, но не причиняли людям вреда. Им было бы плевать, даже если бы пришлось, но потребности мучить они не испытывали. У Элвина она есть. Я знаю это, потому что вижу в его взгляде собственное отражение. Снова полностью сосредоточившись на Элвине, я спрашиваю: — И как вы поняли, что нравитесь этому молодому человеку? Элвин откидывается назад, самоуверенно пожимая плечами. — Потому что когда он меня видит, то всё время липнет ко мне. Улыбается мне и трогает меня. Я терплю это, потому что... — Элвин делает паузу и окидывает меня долгим взглядом. Кажется, он оценивает меня, прикидывая, что можно рассказать. Я почти вижу, как крутятся шестерёнки у него в голове. Он уверен, что мне нельзя доверять, поэтому не говорит, чего хочет на самом деле. Умный парень. Довериться мне было бы самой большой ошибкой в его жизни. — Он особенный, — заканчивает он. Я хмыкаю. — Ладно. Я так понимаю, всё складывается хорошо. — Он кивает. — Это хорошо. У вас бывают моменты, когда вам хочется причинить ему боль? Глаза Элвина слегка вспыхивают, и я подавляю торжествующую усмешку. Нелегко расколоть людей, чьи основные эмоции — гнев и ярость, но я понимаю Элвина. Ему до зуда хочется рассказать, что он собирается сделать с этим баристой. Но несмотря на желание довериться мне, его взгляд выдаёт настороженность, так что он снова солжёт.  Когда он отвечает, у меня складывается ощущение, что это полуправда. — Да, но только в постели. Люблю погрубее, понимаете? И вы бы видели его кожу, док. Она прекрасна. Без единой царапинки. Лицо как у моделей из этих, знаете, глянцевых журналов. Гладкое, без морщин. Он смуглый, так что шрамы были бы заметны, верно? — Я приподнимаю бровь, не совсем понимая, к чему он ведёт, но не отвечаю. — Я не видел шрамов. Хочу его разукрасить. — Моё лицо ничего не выражает, но он быстро идёт на попятную. — Не навсегда, разумеется.— Он посмеивается, но не нервно, как бывает при честности. Как будто пытается отвести от себя подозрения. Ещё любопытнее. Записывая новые заметки — сексуальный садист с несколькими подпунктами — я снова поднимаю взгляд на Элвина. — Нет ничего плохого в том, чтобы любить грубый секс, Элвин. Это не делает вас девиантом. Просто нужно найти кого-то, совместимого с этим конкретным... — Я машу рукой в воздухе, подбирая слово, — ...кинком, — заканчиваю я. — Я не сексолог, но знаю, что если говорить с партнёром и доверять ему, такие фантазии не являются чем-то неправильным. Мои слова влетают Элвину в одно ухо и вылетают из другого. Судя по немногим его выражениям лица и языку тела, Элвин занимается такими вещами именно по этой причине. Ему нравится причинять людям боль, и он возбуждается от мучений других. Я не получаю сексуального удовлетворения от убийства. Это зуд, который нужно почесать, вот я и чешу. Не поймите меня неправильно, я люблю это, но убийство меня не заводит. Меня пробирает дрожь, когда кровь жертвы стекает по рукам, или когда я чувствую затухающий пульс, или вижу тот миг, когда она делает последний вздох. Но у меня не встаёт и не хочется кончить после. Я чувствую себя менее опустошённым, будто моя чаша наполнилась, и я ощущаю... спокойствие, пока она вновь не опустеет. Помыть, прополоскать, повторить. Элвин из тех, кто мучает людей ради веселья и смакует их вопли. Он из тех убийц, что коллекционируют трофеи и, возможно, снимают свои преступления на видео, чтобы пересматривать. Я не собираю трофеи и не смакую свои преступления. Трофеи ведут за решётку, а я предпочту новое убийство воспоминаниям о прошлом. Жизнь продолжается, воспоминания тускнеют. Может, когда я буду старым и седым и не смогу таскать тела, как сейчас, я и буду цепляться за прошлое. Если я вообще доживу до старости. Мой пациент кивает. — Мы это пока не обсуждали. Если ему не зайдёт, я отвалю и найду кого-нибудь другого. — Ложь. — А если зайдёт, хочу видеть на нём свои синяки ещё пару недель. — Полуправда. Разве что он планирует держать его в плену. Такой, как Элвин, ни за что не удовлетворится «ванилью» с его-то садизмом. Ему наверняка захочется ломать кости и отрубать конечности. Прежде чем я успеваю вставить хоть слово, срабатывает таймер, оповещая о завершении сеанса. Элвин встаёт и потягивается, снова одаривая меня зловещей улыбкой. Если подумать, возможно, это и есть настоящая улыбка Элвина. Та, что прорывается наружу, когда он рядом с тем, кто мыслит так же, и он даже этого не замечает. На первой встрече он улыбался мне иначе. — Спасибо, док. Было приятно поговорить о начальнике. Думаю, в будущем смогу справиться с его дерьмовым отношением. Не хочу потерять работу. Я в обед бегаю в кофейню повидать Джуна. Так его загадочного парня зовут Джун. Мысль о его имени вызывает странное покалывание, которое я не могу объяснить, поэтому я отмахиваюсь от него, и встаю, обходя стол, чтобы выключить таймер. — Идите, и пусть Ребекка запишет вас на следующий приём. В то же время на следующей неделе? Элвин пожимает плечами. — Не помешает. Надеюсь, смогу рассказать о Джуне по-больше. — И я думаю, что этим он преуменьшает своё желание навредить тому баристе. Открыв дверь в приёмную, я выпроваживаю его и запираю кабинет. Маска сползает, и я даю воду скопившемуся раздражению. В моей кровавой чаше ещё что-то плещется, так что не к лицу мне так жаждать убийства снова. Последнее было меньше месяца назад. Я деградирую? Нет, не думаю. Прямо сейчас у меня нет позыва убить Элвина, и я крепко держу в узде зверя, который любит вырываться время от времени. Он даже не рыщет в груди — он лежит, мирно дремлет, ожидая следующей жертвы. Так что не деградирую. Но что в Элвине такого, что мне хочется нарушить график и обмотать его горло рояльной струной или воткнуть нож в сердце? Должно быть, потому что я слишком часто его вижу. Он приходит дважды в неделю уже два месяца, и каждый раз желание убить его усиливается. Мне претит убивать пациента, так как придут копы с вопросами. Мне нечего скрывать — кроме его убийства — но при общении с властями меня тянет дать дёру. Они никогда не поймут, кто я, и я бы сохранил хладнокровие на допросе, но лучше вообще с ними не пересекаться. И всё же я никогда не игнорирую зверя. Это моя визитная карточка, верный способ держать себя в узде и не срываться в безумную резню. Я слушаю его и позволяю выбирать жертв уже двадцать лет. Нет нужды игнорировать и сейчас. Я сажусь за стол и начинаю печатать заметки по Элвину. Когда я наконец прикончу его, история болезни должна быть в полном порядке. Приписка, что он — сексуальный девиант, может направить копов по следу обиженного любовника, жаждущего мести. В дверь стучат и тут же открывают её. Моя секретарша, Ребекка, единственная, кто входит без приглашения. Она со мной шесть лет. Лишь она продержалась достаточно, чтобы я мог её терпеть. Она расторопна, организована и облегчает мою работу. Ещё она не задаёт вопросы о моей личной жизни, за что я уволил трёх её предшественниц. Я закрытый человек. Если захочу, чтобы обо мне что-то знали, сам скажу. — Да, Ребекка? — спрашиваю я, продолжая печатать заметки Элвина. — Мистер Элвин Уэст просит перенести свой приём с конца дня на время сразу после вашего обеда в следующий вторник. Я сказала, что уточню, но заблокировала это время, как и последний приём дня, чтобы вы смогли выбрать. Выходя из файла пациента, я открываю расписание и вижу, что в тот день у меня обед с коллегами, и меня не будет в офисе. Придётся притворяться, что мне приятна их компания, и выглядеть нормальным. Скучно по любым меркам. — Извините, Ребекка, вам придётся перезвонить и сказать, что либо последний приём, либо другой день. Час после обеда оставьте заблокированным — на случай, если понадобится обсудить что-то с коллегами. — Да, сэр, — говорит она, но не уходит. Спустя несколько мгновений я смотрю на неё: — Что-то ещё? Она делает глубокий, успокаивающий вдох и говорит: — Мистер Уэст вызывает у меня дискомфорт. Я приподнимаю бровь, принимая открытую позу и создавая впечатление, будто я серьёзно отношусь к её опасениям. — В каком смысле? Это продолжается с начала его визитов? Ребекка кивает. — Не хотела говорить, надеялась, что это паранойя. Но сегодня, вручая ему талон на приём, он погладил мою руку указательным пальцем. — Её передёргивает, на лице отчетливо читается отвращение. — Можно мне не присутствовать во время его следующего приёма? Я оформлю заявление. У меня полно отгулов и... — Ерунда, — прерываю я с улыбкой, которая, я знаю, лучше той херни, что пытался изобразить Элвин. — Я немедленно направлю его к другому психиатру. Вы не должны чувствовать себя в опасности на рабочем месте. Её плечи расслабляются. — Спасибо, доктор Йорк, но это не обязательно. Думаю, если я буду уходить пораньше в дни его приёмов, всё будет в порядке. По телефону он такого чувства не вызывает. Только в офисе. — Если вы уверены, — говорю я, вставая и подходя к ней. Я ненадолго кладу ей руку на плечо. Она не вздрагивает, как, я уверен, было бы от прикосновения Элвина. Будь у него больше времени на этом свете, я бы научил его, как оставаться незамеченным для нормальных людей и при этом утолять свои потребности. Жаль, что его дни сочтены. — Немедленно сообщите, если это повторится Она кивает, улыбается в ответ и выскальзывает из кабинета. Как бы мне хотелось сказать ей, что к следующему месяцу Элвин станет историей, а я буду более расслаблен, наполнив свою чашу.