타인은 정철이다 (Ад — это другие. Другие — это Джончоли.)

***

Лето. Поздний вечер. Новая квартира встречает Сынчоля освежающей прохладой и тонким силуэтом, растёкшимся по дверному проёму. Светлая макушка фигуры качается из стороны в сторону, едва не задевая косяк, будто её хозяин с косяками уже набаловался сполна. Сынчоль неспешно разувается в надежде пройти мимо безмолвно наблюдающей тени, но та вдруг подаёт голос, стряхивая паутину чёлки с красивейшего лица в жизни новосельца. Андрогинные черты изящно складываются в доброжелательную улыбку, кожа у глаз собирается в солнечные лучи, соединяя разбросанные по скулам родинки в созвездия; а идеальные по всем меркам губы томно размыкаются, выпуская тихое приветствие: — Добрый вечер. — Добрый вечер. Вы Джонхан, верно? — Опускается до элементарных формальностей Сынчоль, аккуратничающий на пока чужой территории. — Всё так... — Протянул сосед, придавая ненужный вес самым обычным словам. — А вы? — Сынчоль. Приятно познакомиться. — Кратко кивнул Сынчоль, протягивая руку. — Могу сказать то же про вас. — Усмехнулся Джонхан, наигранно неловко пожимая руку Сынчоля, который так и не понял, что скрывалось в этом жесте: обезоруживающая слабость или всепоглощающая сила. — С новосельем. — И вас по всей видимости?.. — Замялся Сынчоль. — И меня. Всего доброго. — С непонятными намерениями тряхнул головой Джонхан и утёк в глубь своей комнаты, резко утягивая за собой дверь, но ожидаемого удара не случилось: хлопка не было.

***

Когда Сынчоль заселялся к Джонхану, он думал, что жить они будут вдвоём. Но в квартире его поджидало трое: Джонхан, его тень и тишина. Тишина вообще перманентно сопровождала Джонхана во всех жестах и собиралась затхлым туманом в глубоких изгибах кощунственно узкой талии. Вообще, тонкокостный Джонхан своим образом жизни больше напоминал мертвеца, нежели квартирного жильца. Чего уж стоила его манера заваривать кофе по утрам: он бесшумно заходил в кухню и с выключенным светом варил себе и Сынчолю отменный кофе, не издавая ни единого звука. А Сынчоль во сне сходил с ума от того, что запах кофе есть, а предшествующие ему звуковые и визуальные сигналы — отсутствуют. И это порой повергало его в серьёзную панику, пока она не переросла в ужасный стыд за свою неуклюжесть, особенно ярко проявляющуюся в мягком свете восхода. Каждая звонко падающая на холодную столешницу чайная ложка вызывала у Сынчоля жгучее желание, чтобы вместо этой ложки это была его голова, катящаяся с плахи, а идеально собранный Джонхан, выходящий из своей комнаты ровно через минуту после подобных происшествий, отнюдь не добавлял спокойствия, несмотря на все свои: "Да бросьте, вы меня не разбудили. Я сам проснулся, дабы застать вас за столь изысканным занятием". К тому же, протягивая кофе Джонхану, Сынчоль никогда не мог избавиться от неуютных мурашек, пробегающих по спине, всякий раз, когда Джонхан ровно произносил: "Замечательный кофе. Спасибо" и нежно сверлил его взглядом, подстрекающим на что-то чрезмерно запретное, наподобие: — Вы ничего сюда не подмешали. — И разочарованный вздох. Обескураживающий, безапелляционный в своей аморальности разочарованный вздох сразу поникающего Джонхана. Один раз Сынчоль решил нарушить этот ритуал и, резко отбив у символичного вздоха место в диалоге, выпалил: — Как это ничего? В этот раз это не просто кофе. — На это кадык Джонхана радостно дёрнулся, будто хвост снова вошедшего в хозяйскую милость пса, и он за один присест избавился от чашки неистово обжигающего напитка. А после, поправив впервые потерявший форму воротник, также меланхолично и протяжно, как и всегда, спросил: — Так что же вы подмешали? — Витамины. — Бесхитростно ляпнул Сынчоль, томительно долго краснея под насмешливым где-то в глубине взором, что обжигал хлеще всякого кофе. — Вот как?.. — Насмешливо вздёрнул по-юношески гибкую бровь Джонхан, и, медленно поведя челюстью, будто не зная, куда её ещё устроить, промурчал, — Что ж, премного благодарен, Прелесть... Прелесть... Какая ещё Прелесть? Сынчоль имел все основания, чтобы дать решительный отпор этому нелепому прозвищу, но только если бы Джонхан перестал сниться ему с ножом в руках — подумал Сынчоль и сам же посмеялся над тем, что придумал: всё же, несмотря на все свои "странности", на вид Джонхан был абсолютно безобиден. Или Сынчоль уже окончательно потерялся на границе бреда и здравых суждений.

***

В эту пятницу Сынчоль вернулся с работы непредвиденно рано только для того, чтобы первым, что он увидел по приходу, был Джонхан, разделывающий неестественно легко поддающиеся движениям его ножа тушки цыплят. — Добрый вечер, Прелесть. — Улыбнулся одними уголками губ Джонхан и, схватив телефон измазанными в маринаде руками, направил камеру с придающей оглушающую неловкость всей этой ситуации вспышкой прямо на Сынчоля. — Добрый вечер?.. — Аккуратно вылез из-под прицела чужого смартфона Сынчоль, попутно отряхиваясь от сковывающего смущения. — А что?.. Почему?.. — Красивы. Вы необычайно красивы. — Как-то слишком буднично для такой оказии пробубнил куда-то себе в пальцы, железной хваткой вцепившиеся в телефон, Джонхан. А Сынчоль покрылся удушающей сетью из совсем не красиво краснеющих пятен, и охватывающий его дискомфорт наконец достиг своего апогея. — Послушайте, уважаемый сосед! Вы не думаете, что подобные взаимодействия уже переходят рамки всех приличий? — Неровным голосом выплюнул оба вопроса Сынчоль, и если бы они вылетели вместе со слюной прямиком на безбожно красивое лицо безбожно бессовестного Джонхана, тот бы не задумываясь слизал всё до последней капли и облизнулся. — Всё так. Вы правы... — Тягуче-сонно пробормотал Джонхан. — Что? Теперь я вам противен? — Нет... Ни в коем случае... — Замедлился и Сынчоль, внезапно обнаруживший пропажу своего запала. — Ну же, не отнекивайтесь. — Продолжил напирать Джонхан, одной переменой во взгляде повышающий градус напряжения в комнате на пару градусов. — Хотите ненавидеть меня — ненавидьте вволю. Не стесняйтесь быть человеком в собственном доме. Это же так утомительно — постоянно носить вуаль чужих ожиданий. — Опасно и в то же время жутко соблазнительно осквернил воздух кухни Джонхан своими крамольными речами и, потянувшись всё ещё измазанной в маринаде рукой к щеке Сынчоля, передумал и с каким-то нездоровым удовольствием слизал со своих пальцев соус вперемешку с куриной кровью, не сводя глаз с Сынчоля, который в срочном порядке капитулировал в свою комнату, и даже ароматы печёной курочки не смогли его оттуда выманить. Той ночью навалившиеся на Сынчоля невзгоды объединились против него и сразили его. Сынчоль слёг, и для него это было вполне ожидаемо, ведь с приходом Джонхана неприятности не просто ждали его, они его поджидали, при свете дня прячась за волной изящно ниспадающих платиновых волос. Однако мечущийся в лихорадке Сынчоль и не подозревал, что кто-то проберётся в его едва обжитую берлогу, чтобы позаботиться о нём. — Ха... — Тихо выдохнул кто-то над ухом Сынчоля, по которому солёной изморосью скатывались липкие капельки испарины. — А я ведь обычно такое не творю... — Мимоходом заскочила на тонкие губы усмешка, и Джонхан, склонившийся над горящей головой соседа, чтобы положить холодный компресс, проглотил каждый стон облегчения, сорвавшийся с пухлых губ, постепенно покрывающихся саднящими трещинками, и попытался изобразить измерение температуры, припадая устами к вздымающейся груди в районе сердца. Если бы Сынчоль в это время избавился от пут горячки и проснулся, он бы не оставил без внимания этот смелый жест, выглядевший так, будто Джонхан высасывал из него душу. Да ну... Как будто Сынчоль знает, где лежат границы понятия "смелость" в сознании Джонхана. Наутро Сынчоль проснулся позже обычного и, ощупав изрядно пропотевшие виски, вконец осознал, что всплывающие с глубин памяти обрывки воспоминаний являются не расплывчатыми кадрами лихорадочного сна, а вполне себе реально произошедшими событиями, а дымка, подёргивающая их — не чем иным, как разметавшимися по его простыням волосами Джонхана. Сынчоль уже хотел было выглянуть из комнаты в поисках вездесущего взгляда Джонхана, чтобы найти в этих непроницаемо чёрных глазах те же ночные сцены и увериться в своих догадках. Но не успел он и шагу ступить из кровати, как вдруг в дверь постучали. Странно: Сынчоль думал, что между ними было что-то вроде свода негласных правил, первое из которых гласило, что их взаимодействие, как соседей, ограничивалось общими пространствами, а после захода в комнату они переставали существовать друг для друга. Хотя, наверное, то, что Сынчоль ожидал от Джонхана, то что тот будет жить по каким-то неписаным правилам, пожалуй, было ещё страннее. — Войдите, открыто. — Бросил Сынчоль, зная, что прошлым вечером дверь была закрыта. А значит, Джонхан каким-то образом проник к нему на их ночное "рандеву", минуя все преграды. И верно — не прошло и мгновения, как замочная скважина щёлкнула, и Джонхан проскользнул в подёрнутую сумраком комнату с подносом с чашкой ромашкового чая и прочей лечебной снедью в руках. — Оправились? — По обыкновению лаконично спросил Джонхан, но каждое его мимическое движение дополняло фразу столькими деталями и подтекстами, что Сынчоль уж было подумал, что он то ли бредит, то ли снова болен... Болен Джонханом. И пока Сынчоль с чем-то между унынием и восторгом предавался этим спонтанным размышлениям, Джонхан уже оказался вольготно, но в то же время аристократично строго развалившимся на стуле, стоящем у самого изголовья кровати, со спинки которого неоднородной грудой свисала одежда Сынчоля на любой случай жизни. Джонхан вылил на блюдечко с цветочной каймой добрую четверть банки мёда и, взяв чайную ложку с ажурной ручкой, зачерпнул мёд и поднёс её ко рту Сынчоля, намереваясь напоить того чаем вприкуску. А Сынчоль почему-то уже который раз поддался этой провокации и послушно приоткрыл рот. Вообще, Сынчоль на удивление часто не задавался вопросами в отношении так-то вопиющего поведения Джонхана. Он как-то с самого начала будто попал во влияние чрезвычайно ловкого ведущего, и ему не оставалось ничего, кроме как стать безвольным ведомым. Но сейчас признание собственного бессилия против дурманящих чар Джонхана колко отозвалось в потяжелевшей груди Сынчоля, и он резче, чем хотел бы, ответил на прозвучавший клятую вечность назад вопрос: — Да. Благодаря вам же?.. — И Джонхан улыбнулся. Казалось, что называть вещи своими именами доставляло ему самое настоящее беспокойство, и поэтому он обходился лишь подозрительными, снисходительными улыбками, в которых таились и вопросы, и ответы на них. Но с другой стороны, Сынчоль не отгонял мысль о том, что это неудобство, проявляемое Джонханом — не что иное, как запутанная ловушка, в которой Сынчоль увязал глубже и глубже с каждым днём. Может, ему бы стоило начать сопротивляться?.. Но ведь в трясине болезненно блестящих глаз Джонхана Сынчоль утопал полностью добровольно.

***

После болезни Сынчоль, напуганный то ли тем, что постепенно проклёвывалось у него внутри, то ли тем, что увидел во взоре Джонхана, стал всерьёз остерегаться теряющего последние маски и тормоза соседа и избегать его. Тем не менее, Джонхан по пронырливости далеко обходящий Сынчоля, с лёгкостью выловил его по пути домой. Всё-таки нарастающие подозрения Сынчоля были не совсем беспочвенными: если раньше ему казалось, что иногда он чувствовал на себе чьи-то мимолётно брошенные хищные взгляды, то теперь он ощущал себя так, будто он перманентно находился на мушке. И человек, под чьим прицелом он находился, сполна наслаждался этим бесчестным наблюдением за Сынчолем, обзаведшимся немного неординарной привычкой украдкой осматривать окрестности с некоторым страхом и надеждой: ведь что-то подсказывало ему, что за безликой фигурой молчаливого наблюдателя скрывается нагло ухмыляющийся Джонхан. Поэтому, когда тот выцепил Сынчоля, придерживая для него тяжёлую подъездную дверь, он с обманчиво спокойным видом подавил в себе желание убежать из этой не своей тарелки обратно в зону комфорта и застыл в предвкушении нового действия пьесы в этом погорелом театре, декорации которого уже начинали разворачиваться между ними. — Добрый вечер. — Элегантным кивком поприветствовал соседа Джонхан. — Добрый вечер... — Постарался не мямлить Сынчоль. — Как работа сегодня? — Спросил Джонхан, придвигаясь ближе в и так тесной прихожей. — Всё замечательно. А у вас как? — Робко и аккуратно прощупал почву Сынчоль, но всю его осторожность как ветром снёс качнувшийся прямо перед его лицом дешёвый пакет без всякой маркировки, в котором весело звякнули мокрые от конденсата бутылки, за три версты нёсшие ледяным холодом. — Прекрасно. Я прикупил пива. — Едва уловимо задрожали губы Джонхана, складывающиеся в улыбку вопреки всему привычному укладу жизни его тела. — Не присоединитесь? — Я... Я с удовольствием. — Вновь ошеломительным открытием прокатилось по позвоночнику Сынчоля безоговорочное согласие. — Присаживайтесь поудобнее, Прелесть. — Боровшийся с мышцами своей точёной, будто сошедшей с парадного портрета физиономии Джонхан наконец одержал победу и, нацепив полную обожания улыбку, пожирал глазами подёргивающийся при каждом глотке кадык Сынчоля. Впрочем, мало что его ограничивало от перехода к действию, поэтому вскоре пальцы Джонхана оказались на шее Сынчоля, и он деликатно, но крепко сжал его адамово яблоко, превращая соседские посиделки в акт чувственного, почти интимного изучения анатомии... Нет, не друг друга. Только Сынчоля. — Прелесть, вы знаете, что где-то там, в вашем горле есть отросток, называемый увулой. Именно благодаря ему вы так очаровательно мычите во сне, когда вам снятся кошмары. — Медленно, размеренно моргал Джонхан, будто строя глазки Сынчолю, а не намекая на то, что он и без всяких слов догадывался, кто был главным героем всех дурных снов соседа. Сынчоль сглотнул и прикрыл глаза свободной рукой, а другой обрушил кружку с пивом на голову Джонхана, который встретил удар твёрдой рукой со свойственной ему извращённой пародией на радушие. — Прелесть, вы прекрасны, когда даёте себе волю. И Сынчоль не мог это не признать: Джонхан был и вправду прекрасен, примеряя на себя образ жертвы его гнева только для того, чтобы через миг скинуть его и снова стать охотником. Джонхан отряхнулся от терпких на вкус капель и, притянув Сынчоля за подбородок, прошептал напоследок: — До встречи в Царстве Сновидений, Прелесть. Вы были великолепны. После того, как Джонхан бесшумно исчез за дверью своей комнаты, Сынчоль так и не смог оправиться от чувства, что пивом облили вовсе не Джонхана, а его. Иначе почему — как бы яростно он ни тёр свою кожу мочалкой — он не мог отмыться от ощущения липкого, душащего стыда, вины и ошеломляющего своей новизной тёмного, неправильного удовлетворения.

***

На следующее утро не спавший всю ночь Сынчоль вышел на кухню и к своему удивлению обнаружил там Джонхана, ещё не ушедшего на работу. Слегка растрёпанный Джонхан походил бы на востроухих эльфов из сказок, если бы не темнота его намерений, густыми клубами поступавшая из-под фарфорово-белой кожи. — Доброе утро, Прелесть! — Как-то нехарактерно искренне улыбнулся Джонхан, и отблески солнечных лучей, притянутые этой улыбкой, казалось, запутались в его волосах. В руках Джонхана болталась чашка с дымящимся кофе, из которой он периодически потягивал любимый эликсир утренней свежести, а рядом с ним, на столешнице, располагалась кружка для Сынчоля, непонятным взглядом уставившегося на неё. — Доброе утро... — Вздохнул Сынчоль, будто решаясь на что-то важное, и от Джонхана это не ускользнуло: он вопрошающе нахмурился, скрывая за управляющей формой его бровей насмешкой беспокойство. — Спасибо вам за всё, Джонхан. И за кофе, и за тот раз... — Тише произнёс Сынчоль, намекая на случай с лихорадкой. — Я действительно благодарен вам за все те дни, которые мы прожили здесь вместе. Но мне кажется, мы слишком не подходим друг другу, чтобы продолжать так сосуществовать. — Уверенность наполняла голос Сынчоля по мере того, как он осознавал, что за его спиной, в его комнате лежат уже собранные вещи. Однако Джонхан не был согласен на такой исход дел. Готов — да, но не согласен, поэтому тонкопалые кисти врезались в стену по обе стороны головы Сынчоля, и Джонхан по-издевательски быстро навис над Сынчолем, вжимая его в серые обои. Нос Джонхана уткнулся в шею Сынчоля близ кадыка, и он с прорывающейся тенью отчаяния в голосе беспорядочно просипел: — Прелесть, вы были так хороши вчера. Я уж думал, что не удержусь и сорву это яблочко прямо на месте. — Цепкие пальцы ввинчивались в нежную кожу, окружающую адамово яблоко, и словно ласкали чувствительный комок между напряжёнными до предела мышцами. Сынчоль оцепенел: ему очень не хотелось снова терять самообладание перед почти уже бывшим соседом, но дело близилось именно к этому. — Прекратите! — Взревел Сынчоль и как-то жалко и трепетно добавил: — Уберите свои руки, пожалуйста... — На что Джонхан только ухмыльнулся, и его хватка наоборот окрепла. — Прелесть, неужто вы думаете, что вам надо бежать от меня? Единственный, от кого вы пытаетесь убежать, — это вы сами. И всё это время я надеялся, что ваш побег от себя приведёт Прелесть прямо в мои объятия. — Сынчоль опасливо поёжился. Ситуация накалялась, хотя, казалось — куда ещё? — Ну же, Прелесть. Ваши старания не приведут ни к чему иному, кроме как к страданиям. Возьмите мою руку, и я спроважу... — Насмешливо оскалился Джонхан. — Или провожу вас в будущее посветлее. — Хотел бы Сынчоль разузнать, ведает ли этот человек вообще, что такое свет, но вспомнив увиденную прежде картину, написанную по большей части лучами солнца, задвинул эту мысль куда подальше и вновь сосредоточился на главном. — Я бы предпочёл не обсуждать свой переезд. — Ох.. Какая жалость, Прелесть. Но в этот раз я не могу позволить вам своевольничать, как бы мне ни хотелось. — С ноткой вины улыбнулся Джонхан, а Сынчоля это пьянило пуще вина. В Сынчоле уродливыми огромными волнами собирались потоки сопротивления, но спустя какие-то считанные мгновения он ощутил, как они постепенно рассосались, будто Джонхан вобрал в себя всё то, от чего Сынчоль так яростно хотел избавиться. И только достигнув относительного душевного равновесия, будучи всё ещё прижатым к стене; Сынчоль понял, что как бы он ни отрицал все знамения, его тянуло к Джонхану. К ужасающе бесчеловечному, неестественному в каждом жесте, играючи переворачивающему его представление обо всём Джонхану, который, заметив искорки принятия во взгляде Сынчоля, припал к нему в жадном поцелуе и выловил из его кармана ключи, отрезая Сынчолю все пути из злосчастной квартиры.