Полон путь встреч и прощаний

Небеса нас не пускают на порог

Под ногами адский Рай — это мой дом наоборот

Наш финал не за горами, друг мой, так что нам пора

Тут мы путь не выбирали, и я к ней, как на парад, иду...

Pyrokinesis - монолитна бездна ©

      Друг мой, прощай.       Панталоне смотрит, как тело Второго из Предвестников уничтожают его же творения. Его уничтожают следом, ментально, и вид этого должен сделать с ним что-то — или сломать или, напротив, собрать по частям, но он не чувствует ничего, только о стену опирается, дабы удержаться и не окрасить ту серость красным.       Панталоне провожал в последний путь многих — коллегу первую, оттого, что не представлялось ничего естественнее, чем найти иной способ заплатить цену Розалининой жизни и отдать почисти, коллегу вторую — многое говорили об остановившемся механизме девушки со скверным поведением, наряженной в кружева и рюши, в третий раз же — коллегу близкого, но не совсем, на сей раз из бремени неподъемногг траура и нужды восполнить невосполнимое.       Панталоне видел, как умирают люди, но все же никогда не видел, как умирают такие, как он.       Он опасается, что его вывернет наизнанку, что привлечет его приход внимание, но ничего не происходит и в помине: он не срывается, не злится, не трясется от гнева на целый мир, на конкретных виноватых, не хочет он разорвать на куски тех, кто сделал это, тех, кто посмел. Он считает мысленно, думает об отчетах, графиках и цифрах, выясняя куда, когда и в каких количествах потрачена мора. Эгоистично, алчно. Мора, золото и лед перетекают в переломанные кости, обгоревшие дочерна скелеты, выпотрошенные тела — воображение преподносит несуществующее воспоминание об истекающем кровью Зандике, молящем о помощи, как его субъекты.       Зандика больше нет.       Никто не поймет, что случилось, никто не объяснит, почему произошедшее по-настоящему важно, никто не узнает, что чувствует банкир себя так, словно убить ее попытались во второй раз       Зандика нет, больше нет и не будет.       Этот исход стоило бы предвидеть.       Это стоило бы предотвратить.       Как жаль, как жаль, как жаль, извини и с днем рождения.       Панталоне на него не смотрит. Над ним — одни и те же фигуры, отличающиеся только одеждами да возрастом. Внизу — подойти ближе, склониться над стальным поддоном, опустить взгляд и ствернуть края простыни, — мертвенно-бледное лицо, точеное и остроскулое, и он не чувствует в нем человеческую жизнь. Сегменты, должно быть, безучастны тоже — связь между создателем и творениями не прерывается, не застывают они, не исчезают, — но у некоторых из них крио светится у уха, в памяти — чужие-свои-собственные знания, воспоминания и разбитые на осколки личности, внутри же, в самом естестве — искусстно выведенное в его подобии.       Панталоне не смотрит, как от его дорогого друга не остается ничего.       Ему не нужно повторить увиденный факт, подтверждение, неизбежное раз за разом для верного ответа. Погибнуть способен всякий; и Регратор бы практически солгал, скажи: «Печально». Потому с губ срывается когда-то услышанное — и ироничное: «Говорят, вероятность уйти в дверь рождения неприлично высока, ты не знал?».       Он, задумавчивый и в мысли погруженный, бредет вдоль знакомых дорог, впитывает аномальный жар воздуха, раскрывает ворот плаща и обхватывает горло, заходя в самую глубь метели, а потом, подавив проклятие, осязает, как нескончаемый снег — без предупреждения, независимо от своего желания и уязвимо, — возвращается в тепло, и все, формулами и незнакомым языком исписанное чужой рукой, пропадает в жаре очага.       Панталоне об Оригинале не интересуется. Оригинал уже далеко, в месте, где нет пространства и не течет время, существование иное — неизведанное. Он хлопает дверьми жестом, лишенным всякой осторожности. Такова судьба, мысленно увещевает Панталоне себя, время придет и мое, и мы окажемся рядом, потому как смерть — естественное, но бессмертие — пытка самой жизнью, и Дотторе — о нет, гениальному, неприклонному Зандику — повезло с ней повстречаться раньше.       Он трогает свою грудную клетку: в ней тяжесть, жалость, потеря неумолимая, несмотря на то, что были они друг другу не больше и не меньше, чем никем. Он чувствует, как между ребер пульсируют сосуды, качая живую кровь, как бьется сдавленное сердце под отсутствием чужого — решительно, отрывисто, сильно. Тело, видевшее много за несколько столетий, верное всегда каждой встрече, давит болезнь острой тоской.       Разочарованием.

***

      Ее ледяное Величество качает головой.       — Абсолютный покой, снова снег для новой жертвы божественного произвола, — медлит она, и ни за что не разбить ее холодную жестокость. — Мне жаль.       «Вы, боги, забыли, кому принадлежит мир».       Панталоне втягивает воздух прерывисто. Игра на публику – то, что он умеет лучше всего, и здесь лишь кротко улыбается, глаза прикрывая. Он хотел бы сказать что-нибудь язвительное — нет, не для нее, для парящего высоко острова, а также что-нибудь о количестве неоправданных затрат.       — Как ни прискорбно, нас все меньше, — голос Ее эхом звенит, и дрожат белые ресницы, лед по стенам забирается, а она сидит на заиндевшем троне, не беспокоясь о холоде. Оно и очевидно — большинству сложно понадеяться на то, что расстает она наконец, когда половина страны лежит в снегах.       — Глупости, — шипит он глухо и отчаянно. — Глупости, он сам сделал свой выбор, госпожа.       Панталоне зарывается руками в волосы. В вежливости нет ни капли искренности, он отчаянно цепляется за ее речь, отчаянно также цепляется за израненные бумагой пальцы под перчатками и кольцами. Нервно он ищет сотни оправданий для самого себя, условия самой старой сделки с Иль Дотторе Царицей этих земель, задыхаясь от злобы.       Знала бы она, что не хватило ему шанса сказать что-то — и услышать от него ответ.       Правила жизни так похожи на торговлю: пользуйся тем, что тебе дано по праву, и умножай данное с умом.       В зале нет ничего, кроме холода.       Нет ничего, кроме вмерзшего в прошлое скола, нет ничего, кроме холодных пустых поцелуев.       Как и в его лаборатории, как и в Заполярном дворце.

***

      — Электрический разряд, даже после остановки сердца, может спровоцировать бурную ответную реакцию и привести к мгновенной смерти мозга.       — Ты настолько знаком с медициной, хм? Мог бы не рассказывать об этом, раз я жив.       — Летально знаком.       — Может, попробуешь сыворотку на себе? – усмехается Панталоне с особым наслаждением – нельзя было придумать условий удачней, чтобы унизить больше и уколоть больнее, потому как взгляд у него плывет, совершенно потерянный и израненный: так смотрят на последнюю надежду и шанс все исправить. – Тогда не придется тебе считать каждый день своей жизни.       — Будь у меня такая возможность, Феофан, она могла бы замедлить жизненные процессы, – не теряется он ни на мновение. Панталоне успевает прочесть сухую, горькую интонацию прежде, чем Доктор удаляется во мрак, – но, к сожалению, не все поддается исцелению.       – Боишься?       – Ты сбиваешь с пути и приглашаешь идти за собой.       — С тобой можно с ума сойти, — вновь поправив очки и остановившись у читальни, обустроенной под место сбора высших чинов, Панталоне хмыкает. — Правила нарушаются, законы не соблюдаются, может, кто-нибудь создаст этот… эликсир по твоим формулам, а потом мы обсудим все детально. Надеюсь, выкроишь время?       И отчетливо читалось в нем: выкроит, но не сейчас.       Во всяком случае, проживет долго и счастливо только один из них.

***

      «Он дьявол, нечисть!»       «От него держаться нужно подальше».       «По воле зла иль Бездны он рожден, говорю вам!»       «Спас он? Кого же он может спасти? Видит только он в каждом средства для достижения цели, и ты — не исключение».       Так говорят к Фатуи непричисленные горожане, гении, сплетники, свидетели: берегись.       «Только чудовище может постичь знания и всего себя за них отдать».       «Берегись его, держись подальше, будь всегда начеку и не верь словам, глаза свои он прячет под холодным серебром, но гляди туда пристально, несмотря на страх, не пей ничего и не ешь, из рук его не бери ничего и держи нож ближе, а главное, никогда в его лабораторию не ходи, а если пришел, беги, а если не повезло отворить эти двери, никогда не заговаривай с ним или с ним, или с ним, с ним, с ним, или с ним, или с теми, кого там встретишь, ибо в противном случае, мое милое дитя, косточек твоих не найдут, пеняй на себя».       Его растили в землях мудрости и зелени, лучших умов и собирающих сны технологий, холодных, кроющих в себе не предназначенные ни для кого секреты пустынь, проклятий и тайн, скрывающих маленького Архонта. Так кто же того мальчика создал, разделил и тягой наделил? Как убедил коллега его к Ее дворцу прийти с ровным выражением лица? Он, не очевидная известность, решительностью прославлен, и идеология, безусловно, взрастила в нем все, чего непосредственно коснулась, и Панталоне — несчастный, больной ресурс, превозмогший все неудачи, бросающийся страху в объятия.       Каблуки сапог его ударяются о землю. Рдеет Порядок, искажается, и легенда, о котором вскоре все забудут – далеко не ангел, лишь неверующий, возжелавших процветания, доброту откинувший, облаченный вестником гордыни.       Легкий не жжет, в должно бы − в них не удушающие пары, и дышится на удивление легко.       Рядом с ним Древо Мудрости горит огнем диким-жадным, пламенеет отголосками уничтоженного Сердца и чернеет в столбах дыма – оно таким не должно быть, оно из грезы в явь воплощено, умирает, увядает. Панталоне видел все: как оранжевые нити змеились кверху, — к кроне и ветвям, мерцая и вспыхивая у прилегающей почвы, а затем и у корней; как пульсировала кора, напитываясь Пиро и прогоняя его то вниз, то ввысь; как вороны вопили, крича и взмахивая крыльями в бесформенных стайках, точнее, как тучами взлетали ввысь, а после, пританцовывая, скрежетали когтями по земле, покрытой тонкой пленкой изморози.       Древо дышит, едва не подрагивая, и нет причин тушить, если пеплом развеется вскоре. Древо задыхается. Принимает – и дар, и проклятие, от которого не посмеешь отказаться в самой отчаянной дерзости. Великая честь, великая ответственность − пасть от воли рукотворного Бога, изучившего все о старой родине.       Позади — манящие джунгли, заросли, что рвут звездную россыпь. Они пульсируют кислотным сиянием — да так, что и могущественная луна походит на бутафорию.       Луна все так же холодна и пуглива — дело не в богине, познавшей трудности существования, всего-то в светиле на небе, безразличном к печалям всех, кто живет внизу; она вырисовывает своим светом, в тени ее теряются и люди, и их искажения души, синим в полутьме отсвечивает его серьга и кристаллы на белоснежной робе.       У него лицо такое же, голос такой же и такие же имена. Прошлое одно и суть, кровь и плоть, разум неутраченный и все узнанное у него такое же, и оттого Регратор искренне так ненавидит, презирает всей душой непредсказуемость планов. Доктора он ненавидит не менее, не зная, желает ли тот вскрыть его нутро, вытянуть все органы и повторить все с точностью потери настоящего себя; решимость всегда будет обратной стороной монеты гениев. Панталоне смерти не боится, оттого что пережил его руки десятки раз, и никак безмерное спокойствие не теряет, как и десятки встреч «до».       В сожжении древнего нет ничего фатального – он всего-то пришел навестить старого друга.       Друг мой...       Было ли в твоей жизни что-то, чем наслаждался ты хоть вполовину так сильно, как своими экспериментами? Посвятил ты им жизнь, и что дальше? Пусть и боясь вдвое сильнее, сможешь ли ты побыть другим человеком?       — Если я скажу, что ты эгоистичен, насколько я буду прав?       — Стопроцентно, друг мой, – не спрашивает, утверждает Доктор, не впадая в адреналин, извращенную эйфорию и поздно пришедший страх. Прозрачное хладнокровие выдерживает − легкий интерес, нечто, напоминающее уважение, и взыгравшую обсессию: меркнет судьба, неподконтрольный источник данных, свет Ирминсуля поглощает пламя, руками Архонта сотворенное, и до чего же успешно последнее исследование, сотрудничество и прощание.       Панталоне не думает о долге, не останавливает инстинкт потянуться к синим волосами с мыслями о здравом смысле и сотрудничестве – и пересекается с миражом, порождением личной компенсации утраченного. Он смотрит на существо, такое же, как он, такое же, как другие он, собравшее себя из осколков в полноценный единственный сосуд; он чувствует холод на коже, реагент в воздухе и цепкие пальцы на своем плече; волос Дотторе он касается ладонью мягкой и теплой, ероша их аккуратно, и ответом слышит вздох, граничащий с недовольством или смешком.       — И для чего же ты так жесток сам с собой? — улыбается Панталоне ему сладко, елейно, потому что знает, что он ответит, догадывается, что все эти создаваемые годами души умеют думать, мыслить, но помнит: копий больше не осталось, и он слышал об этом, о том, что остатки искусственной, живой кожи выбрашены к десяткам таких же, перемешанных с фрагментами тел. — Заменить оригинал — то еще зрелище, но о чем ты думаешь с тех пор, как остался совсем один?       — О науке, об аналитике, о том, как все закончится.       – Ужели?       Панталоне укоризненно качает головой, смотрит в маску, пока отцепляются крепления, за ненадобностью не скрывая самое обычное лицо обычного человека. Быть может, ты чудовище, дьявол и, наверное, действительно Бездна в тебе проросла, быть может, нам всем нужно пожертвовать собой ради чего-то. Панталоне вглядывается, размышляя, насколько неотличим он от себя настоящего, и р-а-з-о-ч-а-р-о-в-ы-в-а-е-т-с-я — быть может, интеллектом идентичен, характером соответствует не разительно, но молодые годы не то, что нужно, потому что копия способна только мимикрировать, отточить осанку, манеры, жесты, речь, но на глубинном уровне никогда он им не станет.       Как жаль, что неуравновешенность целей и средств, искажение моральных ценностей в угоду дела всей жизни тебя не спасло.       Как жаль, что и ты пришел к своему концу, Дотторе.       — Суть твоя вся — ученый, дело вот в чем, — выдержав затянувшуюся паузу, осторожно, словно боясь чего-то, Панталоне отстраняется слегка. Красный, пролитый по сузившимся зрачкам, вынуждает только нахмуриться. — Какими бы ни были твои стремления отвратительными для меня, не сворачивай с намеченного пути, Зандик.