Белое солнце

Исаак Фернанд фон Кемпфер впервые ощутит на своем теле те самые тысячи атмосферных давлений — они пробирались под кожу токсичным воздухом аварийного предприятия — и под кожей рождали сепсис. Исаак впервые понял, осознал, что ему сорок пять. И что бы не сотворяла под его кожей организованная колония черной воды, темной материи, заместительных клеток, он оставался смертным, бесконечно смертным и жалким человеком. Если бы он мог изменить это, то был бы магом. Но он всегда оставался и будет лишь аферистом под идеальной белой кожей, вымоченной в черной воде. Разрезанные под пытками запястья все еще заживали, будто целую вечность эпохи. Разбитые ватиканскими палачами сухожилия требовали инъекций: стволовые клетки — для иллюзии жизни, и морфий, конечно же, для идеологического блеска глаз. Дитрих вырос, влюбился и разлюбил, провалил и выполнил десятки заданий, и эволюционировал в ту форму молодой зрелости, где не нуждался в чужих советах и мог бы прожить сам и достойно, а не жалко, как раньше, но все же с отчаянной добровольностью сдался в сети опыта старшего, Исаака. Потому что Исаак точно знает как лучше. «Нет, не знаю.» Исаак отвечал совершенно искренне. «Врешь.» Говорил ему Дитрих, как настоящий сын, и разве что не называл его «папа», хотя Исааку, наверное бы, очень этого хотелось. Исаак остановился у самих врат поместья Сфорца: они были фундаментальны, но изношены, поросли плющом, там где не допустил бы опытный и честный садовник, равно как и погоняющий его эконом. Но главное: они были приоткрыты. Наверняка, внутри уже побывали: и воры, и мародеры. Дитрих вспомнил себя подростком, весело развернулся на каблуках, и допустил именно такое предположение. Исаак поморщился, словно его самого ограбили, и тела коснулась физическая боль. Словно он сам был этим некогда великолепным богатым домом, с историей в пять сотен веков. И его поимели. Поимели, и оставили догнивать на кровати до невыносимо кровавого рассвета. — Далее ты не зайдешь, Дитрих. Дальше, только я сам. — Убьешь ее подушкой? — Дитрих улыбнулся краями губ. — Поищешь то, что все еще может скомпрометировать Франческо, или его жалкого, удачливого братишку, вокруг которого они так любили танцевать, пока и он не решил преисполниться обществом ее перспективного величества, новоявленной королевы Альбиона, Эстер Бланшетт? Исаак повернул голову так устало, медленно и тяжело, что и слов не потребовалось. — Прости, отец. Просто мне так не терпится на правах большого взрослого называть все своими именами. Отцом он называл Исаака только тогда, когда понимал, что нож под ребра будет предсказуемей его реплик. Но Исаак не сердился. Раньше они бы стояли здесь с Каином. И Каин бы наверняка посчитал бы смерть Катерины Сфорцы — единственным возможным стратегическим вариантом. И неважно, что и от самой Катерины сейчас по слухам осталось лишь скудное воспоминание войн, где Авель был то ли пажом ее или верной, противной, осиротевшей собакой. (Очередная метафора Дитриха. Вульгарная как всегда, но на этот раз отвратительно точно попавшая в цель.) — Дальше я сам. Жди в машине. — Немногословно отрезал Исаак. Раньше он любил слова, любил красоту их струящегося в воздух дыма непотушенной дорогой сигариллы. Но теперь — он бросил курить. Это перестало быть функционально красивым, а ,значит, утратило смысл. Вообще все что теряет функцию — неизбежно требуется отсекать. Исаак так и не смог отрезать ни года из последних двадцати лет. А лицо его от черной воды и модификаций натянуто глянцем холодного зеркала, в обрамлении полночного непроглядной ртути волос. Исааку не дашь не двадцать и не пятьдесят. Иногда он даже почти не напоминает мужчину, а нечто среднее, глупое и истеричное, лишенное своего мужчины. Говорят, Каин уже потерял и свой собственный лик. Говорят. Если закричать в великолепии пространства этого поместья, боль Исаака превратится в оперу. Трагикомичную, сказал бы Каин. Тот, которого Исаак еще помнит с лицом и телом полковника Найтроуда. Неизменной ироничной улыбкой, тронутой болью, и искаженной опиумом. Исаак не знал, сколько пролетов лестницы он преодолел, мрамор, сусальное золото, красное дерево, и сердцевины тысячелетних доармагеддонских сосен — все запущено, брошено без интереса, на произвол, но не разграблено. Слуги бежали подобно крысам с флота — первыми, и забрали с собой лишь то, что не имеет ценности, ибо слугам по конституции своего плебейского мозга не дано понять, что есть настоящее золото, и как оно выглядит, и где спрятано. Аристократы, враги Сфорцы, еще не уверились наверняка в падении герцогини Миланской, а проверить гипотезу слухов еще не решились, ибо ничтожества, трусы, и от слуг своих далеко ушли они лишь деньгами. Исаак знал об этом точно, наверняка. Титул почти никогда ничего не решает. Как и сейчас. В эту отвратительную бесконечную минуту она была заперта в своих покоях. Она уже не ела, не могла ходить. Исаак нашел ее ползущей до уборной: ее ноги отказали, но она все еще была человеком, там где тело ее отрицало, дух ее требовал. Исаак уже видел подобное. И боги знают, он бы убил, устроил настоящий геноцид, чтобы увидеть это еще раз. Большие синие глаза на тощем белом лице напоминали ему кое-что. — Леди Сфорца, — он стал на колени перед ней, дабы поравняться. Она попыталась потянуться к столовому ножу, дабы сыграть в свою войну последний раз, даже так. Руки все еще повиновались ей, но токсин вируса поражал ее мозг все глубже. Исаак не смел остановить ее усилия, и прикоснуться к ней. Он просто оставался стоять перед ней на коленях: разбитой, поверженной, бесконечно больной сорокалетней девой-девственницей в несвежем, спавшем с плеча кружева, спутанными в неопрятной косе пшеничными волосами с невесомым вкраплением седины. — Леди Сфорца, я пришел дабы забрать вас отсюда, обеспечить вам лечение, быт и присмотр. Клянусь богом, в которого я верю, но к сожалению, пока не верите вы, что и о поместье я позабочусь, и не позволю с этой минуты никому на него посягнуть. Я его выкуплю. — Маг? — только и смогла она сказать. — Я не думала, все закончится так, Кемпфер. И что-то едва уловимое его ухом, не позволительное для ее воспитания. Его настоящая фамилия, вскрывшаяся ранее при расследовании святой инквизиции. Ведь все же не существует глубины, которую не вскрыл бы, предварительно помародерствовав и изнасиловав, Великий Инквизитор, Франческо ди Медичи. Исаак улыбнулся: — Если вам легче называть меня «Исаак Фельдман», я позволяю Вам это, леди Сфорца. Еретиком, евреем, отцеубийцей, доктором провалившим экзамен — можно. Даже убийцей Папы Римского Григорио XXX, ее отца, которого она всегда ненавидела, и боялась, как и всех в своей номинальной условной, незаконной семье, хотя Исаак тогда не находился даже у истоков политики Ордена. В те времена кружок по интересам леди Фогельйвальде даже ведь бы и не допустил Исаака на свои арийские смотрины... Она не слушала, или не хотела, или не верила. — «АХ» больше нет. Авель, — она железными тисками воли сдерживала порыв и слезы, в ее положении, они могли быть кровавыми, на этой стадии болезни — это было частым явлением, — отец Найтроуд, счел благоразумным найти свой путь бороться к Германикой и вашей партией подарив потенциал нано-бактерий «крусник» Альбиону. Исаак усмехнулся, выловив нож в руках Катерины, почти у самого своего горла. Катерина еще не знала о политическом браке, задумывавшимся Авелем. Катерина, понятия не имела, что он влюблен. Ибо не в нее. А женщины ее происхождения так редко верят в то, что происходит не во имя их самих. Порой стоило взять пример с вульгарно выражающегося Дитриха и называть все своими именами. Но, к сожалению, Исааку не было двадцать. Ему было вдвое больше. Время — сильнее всех крусников и королей вместе взятых, и в этой войне оно обезличено побеждает всех, пусть на троне, выкованном из его тьмы никогда не появится настоящей, живой, облаченной в мантию или идеологическую униформу, плоти. — «АХ» и правда больше не существует, но в этом нет вашей вины. Монархи умирают, и следом за ними разрушаются империи, — Исаак замер, улыбнувшись про себя о том, как дрогнула серебристая тень в ее глазах. Катерина боялась смерти, одиночества, пустоты, и всего прочего, чего боится даже не столько условно любой человек, сколько именно женщина. Смертельно больная, никогда не любимая, потерявшая единственное, что позволяло ей подняться на над осознанием этого. Власть. — Но это не наш случай, ведь вы, леди Сфорца, проживете до глубокой счастливой старости. Я не могу дать вам слово мужчины о том, что вас будет окружать Ватикан, каким вы его помните, и люди «АХ», которых вы успели не взаимно возвести в ранги в своем сердце, но могу поклясться, что вы подниметесь на ноги, сможете ответить мне за вольность проникновения в ваш дом, и то, что мне придется прикоснуться к вам, взяв вас на руки. Позволите? — Вы убийца, преступник международного класса, и по вашей причине мир в огне. Вы… Исаак улыбнулся. — Вы говорите, словно я — бог, леди Сфорца. Но я — всего лишь оказавшийся в нужное время аферист, а еще я — врач, так никогда и не защитивший свой диплом. Я — никто, леди Сфорца, никто из тех, кто способен был бы вам навредить. Это сработало, и руки Сфорцы, белые и очень тонкие, бессильно опустились. Исаак бегло спросив ее позволения, и дождавшись сухого кивка поднял ее на руки, и ей пришлось за него держаться. Он был теплый, от него пахло хорошим, недопустимо дорогим для военного времени одеколоном. Его плащ также выглядел чрезмерно продуманным для того времени, когда нужно бы думать о ком-угодно, кроме себя. Лицо его не выдавало возраста. Она не заметила, как они оказались уже в машине. Она поджала губы. За рулем их ждал этот безумный мальчишка, Кукловод. Дитрих фон Лоэнгрин. Ее манеры не могли подсказать ей ничего уместного относительно происходящего. Она — неизлечимо больная дева духовного сана — в руках у заместителя врага всего мира. А за рулем — его проклятый опричник. Как назло Дитрих улыбнулся самой манерной своей улыбкой, приготовленной для безобразно-отвратительных историй. От борделя до третьего Армагеддона. — Леди Сфорца, добро пожаловать на борт. — Дитрих, — закатил глаза Исаак, — просто веди машину до границы. Не нарушай правила, не привлекай внимания. Дитрих не заметил красного сигнала светофора будто бы невзначай. — Не получится, Исаак. Ты сказал, что на границе Пьемонта нам стоит быть уже до заката, таким образом, у нас есть всего два с половиной часа, за которые придется нарушить почти все допустимое, кроме законов физики, чтобы успеть к той смене караула, которую ты подкупил. — Подкупил? — это было первое слово сломленной подступившим приступом болезни Катерины. — Военный караул Ватикана невозможно купить. Это солдаты Инквизиции. — К сожалению, леди Сфорца, — голос Исаака звучал невесело. — Купить можно все. Кроме, пожалуй, что вас, меня, и юного Лоэнгрина, если все же окажется, что воспитал я его правильно. Пока вы не верите мне, но я сделаю все возможное, чтобы это поменять. Но она не желала это видеть. — Усыпите меня. — Вы уверены? — Исаак, я не хочу видеть то, как… два розенкрейцера свободно проезжают границу государства, которое обязано стать основой спасения человечества. Я должна буду задушить вас со всех той силой, что осталась в моих руках. А ваш сын — убьет меня следом. Это будет… неправильно, но по-другому невозможно. Она назвала его по имени. Дитриха — ребенком Исаака. Это было хорошим знаком. Исаак улыбнулся. — Выпейте, леди Сфорца. — Он предложил ей черное содержимое хрустальной фляги. Она посмотрела на него, вздрогнув. — Я не хочу укалывать ваши вены опиумом. Или касаться лица вашей светлости вымоченным в эссенции платке. Своему богу, — его голос потускнел, словно превратился в сухие страницы старой, забытой на чердаке книги, — я всегда предлагал именно этот способ, когда боль одолевала его. И Катерина выпила. — Исаак, — улыбнулся Дитрих, — обожаю твое вранье. По вене господина Каина носился опиум, пущенный тобой. А иногда ты ускользал за ним вслед в мир грез. Это было прекрасное время. «Молчи!» Катерина уже спала, но Исаак предупредительно приблизил палец к своим губам. — Дитрих, уважай ведь на этой планете кого-го кроме себя. И меня, временами. — Какая разница, если этот мир сгорит. Это ведь вопрос времени, да? Год, два, пятнадцать? — Дитрих курил и выбросил недогоревшую сигарету в приоткрытое окно, рассекающее накаленный до алого воздух вечереющего неба. — Исаак, на твоем месте я бы превратил то, что осталось в чертов Содом. — Поверь, он не так весел, как тебе кажется. — Разве ты видел? — Мне кажется, у меня бывают такие сны. Всякий раз когда Дитрих хочет оспорить его правду, Исаак признается в том, что не обладает нужным оружием для обороны, и Дитрих теряет интерес к драке, которая не состоится никогда. Вопрос с границей решился еще быстрее чем следовало. Солдаты Ватикана не были куплены, они были мертвы. — Кто решил вопрос? Нойманны? — Мельхиор. — Односложно ответил Исаак. — Обычно убийства, когда нужно думать мало, действовать быстро, а бить прицельно, я поручаю ему. Потому что убивал не сам Мельхиор, а его куклы. Солдаты без цели и рефлексий. Исаак бы сам отдал многое, чтобы однажды проснуться кем-то подобным. — А еще Мельхиор любит убивать. Это тоже важно. Я, к примеру, убивать не люблю, просто знаю, что это необходимо. Жизнь питается жизнью. — Джек Лондон, верно? — взбодрился Дитрих, вспоминая их старую игру, когда Исаак задает задачу, а Дитрих решает ее. Исаак меж тем сменил его за рулем. Водил он еще более странно чем сам Дитрих. Из них водил хорошо лишь Каин. Contra Mundi. Враг всего мира. То ли отец номер два, то ли главный страх номер один Дитриха. А впрочем, разве это имело свое значение теперь, когда Каин потерял все то, что делало его человеком. — А если бы Сфорца не захотела отключить мозг? Что тогда? — Дитрих разминал ладони, затекшие от долгого вождение. От детства его осталось лишь то, что он все также ненавидел рутину скучных приказов. Это портило его настроение и делало его склочным. — Она — леди Сфорца и только. Точно также как и ты граф Лоэнгрин. Вы родились такими и заслуживаете называться так даже за спинами. — И все же. Ты — лжец. — У Платона — это называется «благородная ложь». Некоторым мыслям полагается быть заложенным в нашу голову. Не стоит задавать себе вопросы, а было ли происходящее правдой. Достаточно того, что не было было. — А не то она сойдет с ума? — А не то, придется сделать как она сказала: убить ее, потому что так требует ее честь и имя. И кто я такой, жулик с сотней фальшивых имен, чтобы ей перечить? — Исаак наслаждался воздухом летнего вечера, опустившегося на южные территории Германики тихо, как смерть опускается сном на тяжело и долго больного. Окно он открывал все больше, потому что скорость машины замедлялась. — Я обещал леди Сфорце не просто жизнь. Я обещал ей счастливую жизнь. А счастье — зачастую всего лишь ложь. И как он мог нарушить свое мужское слово с первых часов его действий. Исаак не поступит так никогда. У Лугано — самого южного крупного города Германики их ждали с почетом. Ряженные в униформы Четвертого Рейха, одинаковые как фигурки его личного псевдо-гестапо. Вольно. Исаак скомандовал усталой улыбкой. В этом возрасте приятно когда за спиной твоей носят тяжелый багаж. Когда-то и сам он так семенил так за Каином — то ли подмастерье, то ли восхищенный ликом дьявола школьник, нарисовавший на стене пентаграмму, и увидевшей в ней большее чем просто грязь уродливого рисунка на стене. Спящую Катерину он нес сам. Болезнь сделала ее почти невесомой. Во сне ее белый лоб нахмурился, и шелково-светлые брови свелись. Ее достаточно было покачать как младенца, и сказать ей то, что успокоит любых: женщину, ребенка. Слабое, растоптанное существо. Главный профиль профессионального навыка Исаака Фернанда фон Кемпфера. — Спите, красавица. Спи. Я рядом. И она правда погрузилась в сон куда более глубокий и пустой. Почти такой, какой, наверное, должна была быть спокойная добровольная смерть. И Катерина почти бы с радостью отдалась ей еще этим утром, но сейчас, даже в опиумном забвении леди Сфорца не вспомнит о почти принятом в недалеком прошлом решении покончить со всем именно тем ножом, которым ранее она едва не убила Исаака. Теперь почему-то сдаться и отступить казалось недопустимым. Даже если «АХ» более не существовало, и Авель никогда не будет принадлежать ей, и Эстер Бланшетт никогда не окажется мировой ошибкой на Альбионском престоле, Катерине вновь показалось, что война все еще возможна. Бесцельная, опустошающая, такая нужная ей война. Почти такая какая была у Ордена Розенкрейцеров и их безумного, жуткого, белоснежного бога, против всего мира. «Авель.» Катерина почти позвала его сквозь забвение, но сама не услышала своего голоса. Исаак поднес ей воды, когда она позвала. Потому что он услышал свое имя.