Выпускной

      Все вокруг пестрело разнообразием украшений. Девочки кокетливо крутились под попсу, задирая края платьев. Парень пытался на них засмотреться, но вскоре его начинало укачивать, и он грустно падал головой на белую скатерть. Причина его всеобъемлющей тоски не пришла.       Будь это обычная девочка, он бы давно пригласил другую, так же наплёл бы про светлую и чистую любовь, а может, просто переспал бы. Но, к великому сожалению, он был влюблён не просто в какую-то там представительницу прекрасного пола — ему до дрожи и бабочек в животе был симпатичен Мирон. Парень ниже ростом, с выразительным профилем, длинными ресницами и клубком заумных мыслей, занял сердце Славы ещё с девятого класса. Пришёл весь из себя American Boy, словечки иностранные вставлял, прилежно учился, только в бейсбол не играл. И то потому, что его просто не было. Карелин, будто следуя канону американской школьницы, поплыл, потом сплавил мозг Андрею и Ване — менее близким, просто знакомым, — доебался с душевными терзаниями даже до кота. Тот, увы, перформанса не оценил и быстро ретировался, чтобы не стать салфеткой для этих розовых соплей.       Но вот резервное время кончилось, и пора бы сказать ответ, только судья — пидорас и на дело не явился. Весь год гордо держал Славочку на расстоянии метра: вроде ходи, любуйся, раз нравлюсь, но руками не трогай. И попойки Мирон не пропускал, и на драки посмотреть ходил, только от Славы почему-то бегал, на прямой контакт не шёл. В последнюю встречу на какой-то сомнительной квартире так вообще пьяно лапал какую-то яркую брюнетку, то и дело прожигая Карелина взглядом.       Первым тогда не выдержал Андрей. Бедного и так слегка дёргало от мыслей, что он так хорошо с двумя пидорами ладит. Да ладно бы они на нормальных и трушных заглядывались — эти припёрли чёрт-те что: один крашеный и мазаный, второй вообще на Цветаеву похож. Любовь у них, видите ли. Андрюша, не намеренный больше терять нервные клетки в собственном же доме, посоветовал наконец поставить Мирона перед фактом.       Под угрозой смерти и не на такое согласишься. Поэтому сейчас Слава, удушенный рубашкой и серым костюмом, безнадёжно пиздился со столом.       На стул рядом кто-то вымученно приземлился. Явно злой и явно не Мирон. Славу такие люди не волновали.       — Слава, блять, ты чё, бухой? — Евстигнеев почти орал. Весь растрёпанный и какой-то запыхавшийся, он мелко дрожал, зато с завистливой чёткостью выговаривал каждую букву прямо Славе в ухо. Того аж дёрнуло — так быстро логические цепочки в его башке ещё не строились.       Евстигнеев буквально ткнул его носом в угол с Мироном. Тот стоял богоподобно, мешая в пластиковом стаканчике какую-то жижу, морщился от музыки и боязно оглядывал зал. Слава позорно залип. Чёрная рубашка с закатанными рукавами, чёрные брюки и этот взгляд оглушительно били в мозг, похлеще ЛСД.       Такого эффекта Слава давно не ощущал. Язык намертво прилип, мозг смешно булькал мыслями о любви. Еле держась на дрожащих коленках, он подполз к Мирону. С каждым сантиметром сознание медленно утекало, вспомнить алфавит уже казалось непосильной задачей, что уж говорить о словах. А ведь Андрей предлагал написать Славе текст на руке, чтобы не шокировать Мирона представлением умалишённого.       Хорошо, эту роль уже забрали. Мирон нервно прочистил горло, застыл на долгие пять секунд, прежде чем взорваться потоком мыслей.       — Я знаю, что ты думаешь, что я мудак и ненавижу тебя… — тихо начал Мирон, будто специально заглушая слова музыкой.       Слава честно пытался разобраться в этих откровениях душевнобольного, только он совсем не думал, что Мирон — тварь и сука. Он всё так же любовался его дрожащими ресницами, дёргающимися губами, горбатым носом, расплываясь в глупой и неуместной улыбке. Мирон на фоне так тревожно что-то мяукал, а Слава всё никак не мог догнать, в чём суть всей трагедии и почему опять надо спасаться.       — И когда я целовался с той девушкой, я представлял тебя, но от этого обмана мне тут же становилось мерзко. Ты ведь совсем не девушка и поэтому вряд ли целовался бы со мной. Ты так отчаянно хотел со мной дружить, мне не хотелось разочаровывать тебя своими признаниями. — Мирона начинало натурально трясти. Два слова сливались в одно, он бегло тараторил, боясь, что упустит хоть малейшую деталь или Славе надоест слушать этот сопливый рассказ, и он бросит парня на растерзание собственному мозгу. Этого Мирон боялся больше всего: даже сломанный нос выглядел привлекательнее холодного отказа.       Слушая Мирона, Славе стало даже как-то стыдно. Претензий у Карелина не было, злости и обиды — тоже. Он был готов ко многому, но не к драме по дебильным российским сюжетам. Позор, Вячеслав, садитесь, два. Ожил Слава под конец тирады, когда Мирон, поникнув головой, аккуратненько пытался исчезнуть.       — Я люблю тебя, — на одном дыхании выпалил Слава. А что ему было сказать? Он как-то забыл, что помимо всепоглощающей любви к Фёдорову можно испытывать ещё и ненависть, и отвращение. Мирон ведь правда его игнорил, бегал, отдалялся, а Слава даже поучительную речь не подготовил.       — Меня? То есть ты не злишься? То есть ты гей? — Мирон будто выпал из мира страхов. Он всё чётко просчитал, обвязывал фотки красными нитями, только у Карелина забыл спросить.       А Славе вдруг стало смешно. На него вылупились два удивлённых глаза. Когда Мирон не резал вены и не рвал душу, он выглядел очень милым, так что Славин мозг непроизвольно снова таял. Наверное, не в тему сейчас было прятать улыбку — они вроде ссорятся. Но почему-то Слава был непозволительно счастлив.       — Тебя люблю, — будто подвёл итог Слава и согласно дёрнул головой.       Больше обсуждать было нечего. Раз драмы не вышло, пора экстренно и кардинально менять жанр. Слава, будто готовый уже разразиться душевным потоком, успел только выдохнуть Мирону в губы. Те, на которые любовался весь год, те, о которых мечтал. Они нежно и неловко сминали друг друга губами, будто заново изучая знакомые черты.       Как же неприлично приятно трогать запретный плод. Мирон рядом — терпкий, правильно навязчивый и кусачий. Карелин молился, чтобы от парня в его руках утаился хотя бы стояк. Вряд ли окружающие оценят их перформанс, хотя тогда они запомнят этот выпускной на всю жизнь. Слава улыбнулся своим мыслям — плевать на мнение общества было его хобби.       — Карелин, я третьим глазом читаю мысли.       — А он у тебя шоколадный? Мирон закатил глаза, но улыбнулся, спрятав счастье где-то у Славы в плече. Ну и придурки же они.