the closest thing we ever had to perfection

      Юнги, наверное, сошел с ума. А если нет, то сделает это очень скоро. Давление, исходящее и от его близких, их слов, поступков и даже взглядов, давление, которое он ощущает почти физически, когда выбирает лишний час сна вместо тренировки, с каждым днём становится все невыносимее и невыносимее. Хотя, казалось бы, куда еще невыносимее.              Надо же, а ведь раньше это было его мечтой. Главный старт его жизни. Главный день в его карьере. И вот, он так близко к тому, чтобы оказаться там, где, казалось бы, ему оказаться было не суждено.              Потому что Юнги — омега, и таким как он даже на лед становиться нельзя, а Юнги через две недели, четыре дня и семнадцать часов выступает на Олимпиаде. Потому что Юнги — омега, но весь мир уверен в том, что он альфа.              Юнги не любит это амплуа, этот образ, это альтер-эго, называйте как хотите, но выбора у него не остается. Не остается его и у родителей омеги ака его тренеров, когда они подделывают документы, чтобы пройти очередные медицинские комиссии перед соревнованиями.              Это иногда ощущается больно и несправедливо, ведь скрыть они пытаются не факт допинга или ещё каких-либо нарушений. Они пытаются скрыть его суб-пол. Ту часть себя, которую Юнги, несмотря ни на что, безоговорочно любит.              Но ту, которая могла бы закопать его талант навсегда.              Однако… не это его главная проблема сейчас, отнюдь не это. Юнги привык к этому, игра в альфу стала неотъемлемой частью его жизни, рутиной.              Настоящая проблема сейчас перед ним прыгает уже который четвертной аксель всем своим видом показывая, что он настроен серьёзно. На золото минимум.              Юнги наблюдает за ним уже минут тридцать. Он не отрывает от него взгляда, изучает каждое движение, не позволяет себе двигаться с места, моргать и даже дышать.              Юнги смотрит за тем, как он скользит так, словно от этого зависит его жизнь. Щурится, когда видит очередной удачный прыжок, очередной четверной, и сколько же их, блять, в его программе? Юнги сбивается со счета каждый раз.              Не зря его зовут легендой этого спорта, фаворитом… не зря его называют богом.              И не зря все говорят, что у Юнги нет шансов его обойти, но на очередном акселе он падает, и Юнги понимает… одна его такая ошибка — и все станет возможным.              Ведь разрыв по баллам после короткой программы у них ничтожен, и даже несмотря на то, что золото за командный турнир взяла сборная США, Юнги за свое личное золото еще поборется.       

      ***

             Вряд ли люстра в его номере имеет свойство двигаться, но перед глазами Юнги она ходит ходуном уже минут пять минимум. Он уверен в том, что она статична, но убедить свой мозг в этом он не может. Как и перестать смотреть на эту чертову люстру.              Потому что повернуть голову настолько лень, что сама мысль ощущается почти болезненно, а закрыть глаза он не может — под его веками словно выжжена программа его главного соперника (Юнги может поклясться, он уже знает ее наизусть). Его взгляд сразу после завершения проката, сумасшедший, почти дикий, его взгляд… которым он одарил Юнги, когда увидел, как тот наблюдает за его тренировкой… О, он был уже не таким сумасшедшим, но от этого не менее диким.              Это не то, о чем он должен думать перед самым важным стартом в своей жизни.              Но если он допустит хотя бы мысль о том, что Чонгук с этими своими чертовски широкими плечами и одним бедром в обхвате равном талии Юнги чертовски горяч… омега не взойдет на пьедестал.              А если представить тот самый дикий взгляд в слегка других обстоятельствах… это все приближающаяся течка, это абсолютно точно она, а еще стресс и все это давление.              Нет, Юнги не хочет думать о том, каково это — трахаться с Чон Чонгуком. Не хочет думать о том, что с его сердечком может сделать трехкратный чемпион мира по фигурному катанию Чон Чонгук.              Это и правда дико.              Юнги таки справляется со своей ленью и встает с кровати, чтобы начать ходить по своему номеру кругами, даже не думая о том, чтобы наконец лечь в постель и попробовать уснуть. Не выйдет. Он правда старается не думать о завтра, не думать о том, насколько на самом деле для него важен этот день и эта победа. Не думать о том, как же ему страшно оказаться раскрытым и как же ему не хочется врать всему миру. Он правда старается не думать о том, насколько эта ложь нелепа, насколько глупо он будет ощущать себя, в очередной раз натягивая боксеры с имитацией члена. Насколько глупо он ощущает себя сейчас, свято веря в то, что сам Чон Чонгук сможет упасть.              Что он, Мин Юнги, омега, сможет обойти самого бога. Обыграть его. Обмануть его.              Наверное, Юнги все же стоит лечь спать. Потому что мысль про обман звучит особенно неправильно, отдается в его голове пульсирующей болью, которая вряд ли теперь позволит ему уснуть.       

      ***

             Чонгук действительно чувствует себя дико. Дико уставшим и дико нервным. А еще злым. Его программа самая сильная по технической сложности, и он выполнял ее на тренировках не раз, не два и не три.              И с каждым разом все менее и менее стабильно. И если сегодня ему удалось совладать с собственным телом, его не покидает ощущение, что завтра он не то что с ним на «вы» будет, они один на один выйдут.              И Чонгук ему проиграет.              И это будет концом всего. Кажется, альфа даже смерти не боится так, как проигрыша. Да что уж тут говорить, проигрыш для него и приравнивается к смерти.              Он не сможет себя простить, если не получит эту медаль. Даже мысль об этом заставляет его стискивать зубы и сжимать руки в кулаки.              Чон не выдерживает, и несколько ударов прилетает прямо по ни в чем неповинной стене, а потом еще несколько, и еще, пока альфа не сбивает свои костяшки в кровь.              Чонгук не умеет контролировать свои эмоции. Его отец и тренера не раз говорили ему это, говорили ему, что пока он считает агрессию своей главной движущей силой, она будет тем, что его уничтожит.       Наверное, сейчас Чонгук с ними согласен.              И как же ему справиться с тем, благодаря чему он жил и боролся все это время? Как это сделать за один чертов вечер?              Чонгук вряд ли найдет ответ на свои вопросы, вряд ли найдет того, кто на них ответит.              Хотя у того парня, который так долго и упорно смотрел его тренировку. С точки зрения Чонгука он казался абсолютно спокойным, кажется, ни одна мышца на его лице не дрогнула.              Чонгук привык внушать страх своими прокатами, но Мин Юнги не выглядел испуганным. Он не выглядел даже впечатленным. И это настораживало. Неужели он может предложить что-то большее?              Он изучил его заявку (он изучил, черт возьми, каждую), и в ней не было чего-то особенного. Неужели на Олимпиаде он собирается выдать что-то особенное?              Черт.              Черт-черт-черт.              Чонгук выиграет эту Олимпиаду. Он возьмет свое золото.              Ему надо просто успокоиться.              Он знает немного способов, чтобы успокоиться, примерно два: напиться и потрахаться. Пить ему сейчас нельзя, трахаться ему не с кем, поэтому он решает подрочить.              Наверное, не самое логичное действие после драки со стенкой, но… неважно. Если б альфа сейчас был в здравом уме, способный хоть что-то осмысливать, ему было бы как минимум смешно. Но Чонгук сейчас в целом не то чтобы сильно хочет что-то осмысливать, собственные мысли его пугают.              Руки тянутся к телефону, чтобы по-быстрому найти какую-нибудь годную порнушку, но в итоге Чонгук тратит почти час, скролля бесконечное количество порно-сайтов. Ему не нравится ничего, и сейчас это злит особенно сильно, но костяшки все еще побаливают, поэтому очередной приступ гнева приходится отложить. Да и как раз в тот момент, когда он собирается все бросить и просто лечь спать, свято веря в то, что он сможет уснуть, альфа находит то, что искал.              Он не сразу понимает, что конкретно привлекает его в этом видео, ведь в нем нет буквально ничего особенного: омега, стоящий на коленях и отсасывающий какому-то парню. Да Чонгук сотни таких видео только что скипнул. Но это… да боже, этот парень даже не так уж хорошо и сосет, но что-то в нем есть.              Чонгук стягивает с себя штаны сразу с боксерами, неотрывно наблюдая за тем, как этот паренек работает ртом. Он поднимает свой член буквально за секунды, выдыхает сквозь зубы, сжимая пальцы под головкой, но все еще пытается сообразить, что, черт возьми, такого особенного в этом омеге? Он такой красивый? Можно сказать, но тут каждый второй красивый. Он напоминает Чонгуку кого-то особенного? Кого-то из его бывших или…              Блять.              Чонгук подрывается с кровати быстрее, чем тот образ, на который у него так безбожно встал, всплывает у него в голове. Этого… этого, блять, не может быть.              Мин Юнги. Черт, почему он понял это так поздно? Омега с видео и правда чертовски похож на его соперника, и именно это сделало его таким привлекательным, но с каких пор этот альфа кажется ему привлекательным?              Чонгук обязательно возненавидит себя за это завтра. Он будет своим главным врагом, даже хейтеры из твиттера были бы в шоке от такой почти отчаянной ненависти, но сейчас Чонгуку плевать. Сейчас он наедине с собой и своими далеко не дружелюбными мыслями, его никто не видит и никто не слышит, никто не может забраться к нему в голову.              Чонгук умеет хранить секреты, особенно свои, особенно настолько грязные.              Альфа блокирует экран, отбрасывает телефон куда-то в сторону и прикрывает глаза. Мин Юнги в его голове выглядит еще красивее, еще элегантнее, еще лучше. Он славится своим легким скольжением, говорят, что он едва ли не летает надо льдом, а что уж говорить о его просто невероятной растяжке. О, Чонгук бы использовал эту растяжку по назначению.              Черт.              Чонгук пытается представить обнаженного альфу, его изгибы, талию, ягодицы, совсем слабо выделяющиеся мышцы — все в его сознании проигрывается до чертиков хорошо, кроме одного. Чон совсем не может представить Юнги с членом между ног, будто… будто ему это совсем не идет. И дело даже не в том, что Чонгук гетеросексуален и дрочить на чужие члены — не его удел, просто есть в Мин Юнги что-то такое… что-то абсолютно омежье.              И, о… фантазия, где у альфы между ног не член, а нежные омежьи прелести, а вместо почти плоской со слегка выраженными мышцами груди — мягкие сисечки, выглядит куда вкуснее. Чонгук даже прикусывает губу, пока лениво надрачивает член. Юнги бы и правда хорошо выглядел с членом Чонгука во рту, губки у него совсем небольшие, и как бы хорошо они растянулись вокруг крупного ствола. А как бы вокруг него растянулась его киска, если бы она у него была… черт, Чонгук бы трахнул его так, что про лед Мину пришлось бы забыть на ближайшие несколько недель.              Фантазия о Мин Юнги как об омеге с каждой минутой становится все слаще и слаще, движения руки на члене — все резче и резче, Чонгуку даже приходится остановиться на время и сжать собственный член у основания, чтобы не кончить уж слишком быстро. Почему-то сейчас ему уж слишком хочется растянуть момент, окунуться в эту сладкую фантазию с головой.              Блять, второй вещью (после дрочки на своего соперника), о которой он пожалеет завтра будет то, что его фантазия, такая сладкая и такая порочная, никогда не окажется правдой. Чонгук размазывает большим пальцем предсемя на головке, уже откровенно закатывая глаза от удовольствия и представляя, как стимулирует головкой омежий клитор, как его пальцы становятся насквозь мокрыми не от его смазки, а от омежьих соков.              Черт, Юнги был бы там розовым. Таким же розовым, какими бывают его локти или колени, когда он выступает в открытых костюмах.              Родись Юнги омегой, Чонгук не терял бы ни секунды. Он бы катал его на своем члене каждую свободную секунду. И плевать, что, родись бы Юнги омегой, они бы вряд ли вообще узнали друг о друге, они ведь буквально иностранцы друг для друга, несмотря на одну и ту же этническую принадлежность. Чонгук — американец, Юнги — кореец.              Абсолютно похуй.              Чонгук бы трахал его после каждых соревнований, и перед ними тоже, так, на удачу. Они были бы хорошей парочкой, родись Мин Юнги омегой.              Эта мысль не менее отвратительная, чем Чонгук прямо сейчас, но ему плевать, пока она заставляет его кончить. Кончить так, как он, кажется, никогда не кончал. Он пачкает все, что можно: штаны, боксеры, постель, пол, даже, блять, шкаф.              Но в то же время он чувствует невероятное облегчение, словно с его плеч только что спал груз весом в тонну. Груз страха и ответственности за себя, за страну, за все те ожидания, которые Чонгук завтра обязан оправдать. Хотя, конечно, это иллюзия, груз этот никуда не делся, на самом деле стал еще тяжелее — теперь Чонгук как-то должен смотреть в глаза Мин Юнги и не думать о том, что произошло этой ночью.              А еще он должен взять в руки себя и всю свою силу воли, чтобы это никогда не повторилось. И забыть события этой ночи, как страшный сон. Страшный, но до чертиков сладкий.       

      ***

             Чонгука называют богом не просто так, он доказывает это каждый раз, когда выходит на лед. И он действительно выглядит так, словно он не то чтобы создан для льда, словно он и создал этот спорт. Каждое его движение, каждый прыжок, каждое вращение — все абсолютно идеально. Совершенно. Он не скользит по льду, он летает над ним.              И это так красиво, что почти больно. Чон Чонгук, несмотря на его далеко не сладкий по многочисленным слухам характер, альфью натуру и гигантское подкаченное тело, соответствующее превосходному атлету, которым он и является, выглядит как искусство. Чистое и непорочное, он выглядит так, словно его нужно держать за пуленепробиваемым стеклом в музее. Действительно, ведь и не скажешь, что Чон Чонгук — своенравный альфа, когда на льду он выглядит, как ангел. Как бог.              Но, видимо, бог не любит тех, кто называет себя его именем.              Чонгук во время своего проката падает трижды.              Юнги этому почему-то не рад.              Даже несмотря на то, что Чонгук выглядит по-настоящему красиво, когда плачет. Когда вся идеальная картинка разрушается, когда тот, кто называл себя богом, падает со своего Олимпа. Когда словно сама программа с говорящим названием «Million Dollar Man» не позволяет альфе с ним ее соотнести. Но даже заплаканный и совершенно разбитый, для Юнги Чонгук выглядит как мужчина на миллион долларов. С медалью или без, есть в нем что-то, что не может не восхищать.              Видеть Чонгука таким разбитым почему-то неприятно. И плевать, что за время олимпиады они друг друга даже не поприветствовали, несмотря на то, что они разделили первое и второе место после короткой программы и со всеми своими достижениями и наградами были главными претендентами на олимпийское золото. Хотя… по факту таковым был Чонгук, но сейчас… как бы его ни успокаивали, как бы не настраивали на то, что он все еще может увидеть пьедестал… Пьедестал он-то, может, и увидит, но не золото. Потому что даже если ему надбавят чего-то после финального подсчета, вероятность того, что он обойдет первое место почти равна нулю.              Вероятность того, что он обойдет Юнги, равна нулю.              Юнги не выглядит, как искусство, когда катает свои программы, он и есть искусство, он не выглядит совершенно — он и есть совершенство. Есть что-то особенное в его движениях, в его скольжении, что заставляет чужие сердца замирать, есть что-то в том, как развиваются его волосы, как сверкают его коньки. Как блестит его костюм, как блестят его глаза. В них нет той остроты и дикости, что присуще Чонгуку. Лишь бесконечная любовь к этому спорту, и он эту любовь лелеет. Он эту любовь бережет. Юнги обманывать не любит, но ради этой любви он врет всему миру.              Весь сезон Юнги катает по его любимую «l'amour est un oiseau rebelle», его самую технически сложную, но от этого не менее любимую. И это, судя по всему, взаимно, потому что несмотря на то, насколько она бодрая и действительно тяжелая, она не подвела его еще не разу. Наверное, единственная, во время которой Юнги ни разу не падал. Единственная, после отката которой на лице появляется мягкая десневая улыбка. Наверное, потому что любовь Юнги действительно непокорна. И действительно вне закона.              Юнги так искренне, как этот спорт, ничто не любил. И если эта любовь не заслуживает Олимпийского золота, то что его достойно?       

      ***

             Ответ на этот вопрос мы вряд ли узнаем, потому что после финального подсчета баллов Юнги остается на первом месте. Это ощущается почти невозможным, сюрреалистичным, особенно, когда справа от него на пьедестал входит Чонгук, едва ли урвавший серебро.              Юнги смотрит на него краем глаза, не решаясь полностью повернуть голову и не дай бог обратить на себя его внимание. Чонгук сейчас выглядит так, словно, несмотря на буквально стадион людей вокруг, он готов сорваться и разбить кому-нибудь лицо. На смену слезам пришла злость, злость на себя, злость на всех окружающих, злость на сам лед, который Чонгук не упускает возможность обматерить, когда на него вешают медаль. Серебряную медаль.              О, Чонгук утопит ее в ближайшей речке. Или закопает под ближайшем дубом, не столь важно. Он не позволит этому позору находиться в его доме, висеть на стене в его комнате. Нет, это первый и последний раз, когда он ее видит.              Юнги гулко сглатывает, когда феромон Чонгука доходит до его носа. И, черт, Чонгук пахнет так же, как и катается: вкусно и дико. Его запах чутка горчит из-за злости, которую испытывает альфа, но это ничуть не делает его хуже. Наоборот, добавляет ему какой-то перчинки, из-за которой у Юнги начинает кружиться голова. Каждый раз, когда Юнги пытался предположить, как же может пахнуть Чонгук, всегда приходил к чему-то свежему, возможно даже травянистом. Чонгук пахнет сладко, как какой-то цветок или фрукт, Юнги не может точно идентифицировать, что это, в этом он до ужаса плох.              Эта сладость с ноткой горечи действительно головокружительна, Юнги и сам не понимает, как начинает дышать глубже. Запах Чонгука словно вытесняет все остальные, Юнги не чувствует феромон бронзового призера. Не чувствует и свой собственный.              Зато его чувствует Чонгук. Сначала он не обращает на него внимания, как и на сотни других, но потом… он чувствует в нем что-то не то. Словно он не такой, каким ожидал его почувствовать альфа. Юнги пахнет камелией, и есть в его запахе что-то… что заставляет Чонгука захотеть почувствовать его куда ближе. Желательно, прямо с железы. И не только потому что Юнги пахнет очень слабо, и это чудо в принципе, что Чонгук может распознать его аромат. Но и потому что есть в этом аромате что-то притягательное.              Чонгук даже ловит себя на мысли, что альфы так не пахнут, но тут же от нее отмахивается. Это его вчерашняя фантазия, о которой ему давно стоило забыть, не дает ему покоя. И лучше ему об этом лишний раз не думать, не вспоминать и тем более не пытаться уловить запах Юнги. Иначе произошедшее вчера повторится вновь, но в этот раз Чонгук купит себе несколько букетов камелий.       

      ***

             Успокоившийся и вроде как принявший поражение Чонгук звучит слишком сексуально, отвечая на вопросы репортеров. И плевать, что Юнги едва ли может понять пару слов из его речи, американский английский альфы заставляет его чувствовать… чувствовать себя омегой. Омегой, которая хочет лечь под очень красивого американца и позволить ему шептать себе на ухо всякие грязные вещи на этом чертовом английском. Еще несколько дней назад Юнги ненавидел этот язык, но сейчас… он все еще его ненавидит, тем более, когда вопросы на нем адресованы уже ему.              Он все еще его ненавидит, просто хочет лечь под Чонгука.              Юнги мастерски делает вид, что ничего не понимает, что от него требуют, и сбегает от репортеров, делая вид, что направляется в раздевалку. Но на самом деле идет к запасному выходу, чтобы подышать свежим воздухом. Может, когда кислород выместит феромон Чонгука, голова омеги наконец перестанет кружиться, а в его сознании перестанут появляться подобные мысли — Юнги много альф за всю свою жизнь повстречал, но еще ни один из них не заставлял его таять одним лишь своим низким голосом. И американским произношением, черт.              Юнги работал с многими американцами, у него даже тренер родом из Бостона.              Но Чонгук ощущается по-другому.              Юнги, блять, вообще-то Олимпийский Чемпион, тот, кому удалось обойти, казалось бы, непобедимых.              Но Чонгук ощущается по-другому.              Юнги сидит на подавителях который год и не способен чувствовать особого влечения к альфам из-за слабой выработки омежьих гормонов.              Но Чонгук ощущается по-другому.              Чонгук ощущается неправильно, грубо, дико, почти опасно. И эта опасность влечет, она манит, она появляется у омеги на плече в виде маленького дьяволенка и шепчет «время совершать ошибки, детка».              Чонгук ощущается как ошибка.              Юнги опирается ладонями о холодные перила и смотрит на город, на который медленно опускаются сумерки. Фонари и огни в окнах зажигаются прямо на его глазах, запах вечернего воздуха бьет в ноздри, поднявшийся ветер развивает отросшие волосы. Но в голове все еще образ Чонгука.       

      ***

             Чонгук замечает пропажу Юнги примерно сразу. И ему стоило бы проигнорировать это, потому что это вряд ли это его дело. Но внезапно пропавший запах камелии, который сопровождал его несколько последних часов, заставляет его хотя бы оглянуться по сторонам в поисках альфы.              Но Юнги поблизости не оказывается, и Чонгук абсолютно точно не должен искать его, да и выходит в коридоры стадиона он, конечно же не за этим. Ему просто тоже нужно успокоиться, подышать, побыть наедине с собой без лишнего внимания репортеров.              Разумеется, он не пытается учуять Юнги, уловить хотя бы отголосок его аромата, чтобы понять, что он двигается в правильном направлении. Но запах Юнги настолько слаб, что даже несмотря на то, что он совсем недавно был здесь, на его присутствие не остается ни намека. Чонгук хмурится, когда буквально начинает ходить кругами. Не все альфы обязаны пахнуть ярко, как Чонгук, у многих запахи даже слабее, чем у омег, но феромон Юнги… Как омеги вообще способны его учуять?              Как его учуять Чонугку?              Он не находит Юнги в туалете, когда делает уже третий круг и признается хотя бы перед самим собой, что ищет. Чонгук даже не знает, что скажет ему, в чем признается. Сделает вид, что это случайная встреча или не станет скрывать, что намеренно искал. Начнет ли вообще разговор Чонгук? Захочет ли его поддержать Юнги?              Альфа оказывается всего в нескольких шагах от того, чтобы узнать ответы на все свои вопросы, когда наконец открывает дверь на балкон и чувствует запах уже до боли знакомый.              Юнги в удивлении оборачивается на него, но ничего не говорит. Просто кивает сам себе, будто сам все понял и сам все знает, и переводит взгляд обратно на город. Юнги ничего не понял и он, черт возьми, ничего не знает.              Чонгук молча проходит дальше, становится сбоку от Юнги, повторяя его позу, и также смотрит вдаль. Он не задает никаких вопросов, хотя один из них вертится на языке. «Каково это?».              Но… каково это что? Каково это исполнить чью-то мечту?              Каково это, обойти самого бога?              Каково это, стать Олимпийским Чемпионом? О, Чонгук не хочет знать ответ на этот вопрос. Это он должен был отвечать на этот вопрос.              Поэтому мысль о «Каково это?» быстро откидывается, и на ее место приходит что-то уж совсем неправильное, почти болезненное, Чонгук бы назвал эти слова ядовитыми, потому что они отравляют сознание альфы, делают ему почти физически плохо, но при этом навязчиво крутятся в голове.              «Ты заслужил».              Возможно, даже если где-то в самых дальних и темных уголках своего сознания Чонгук и правда считает, что Юнги этого заслужил. Он понимает, что его прокат был хорош, и Юнги не совершил ни одной критической ошибки, выполнив абсолютно все элементы почти совершенно… он никогда в этом не признается. Никогда не произнесет эти два слова, потому что сейчас они ощущаются больнее, чем проигрыш.              Чонгук все еще молчит. И Юнги не выглядит так, словно собирается начинать разговор. Так проходит минут десять, а может пятнадцать, а может и полчаса. Альфа, кажется, и правда успокоился, теперь даже его запах не давит на Юнги, не душит его, наоборот — оставляет на рецепторах приятный осадок.              Чонгуку же тем временем… наконец удается почувствовать запах Юнги, и, кажется, это единственное, что способно отвлечь его от происходящего в его голове хаоса. Запах Юнги все еще очень слаб и едва уловим, но сейчас Чонгуку хотя бы различимы его нотки. И он чувствует… чай? Юнги пахнет чаем?              Альфа поворачивает голову в сторону соперника и тут же забывает, о чем только что думал. Чонгук видел его на льду, видел его на интервью, видел его на пьедестале, но так близко — никогда.              Юнги удивительно красив для альфы. Потому что красота его какая-то особенно… нежная? Его кожа, разрез его глаз, его пышные реснички, даже родинки на щечке — все это кажется каким-то недосягаемым, хрустальным, неприкасаемым. Юнги похож на экспонат в музее, на скульптуру, высеченную из гранита. Или из хрусталя. Или изо льда.              Чонгук не замечает, как откровенно начинает пялиться. Что, конечно же, не уходит от глаз Юнги, которые он поднимает в надежде, что только лишь этого достаточно, чтобы Чон… прекратил. Внезапное внимание от Чон Чонгука ощущается совсем не так, как должно. Юнги должен ощущать дискомфорт и хотя бы толику страха, ведь они здесь одни, он несколько часов забрал Олимпийскую медаль, а Чонгук… уж очень известен своим нравом. А еще он как минимум в два раза больше Юнги, но эта деталь Юнги скорее возбуждает, чем пугает.              — Они, я смотрю, тоже тебе надоели, — Юнги первым решается прервать молчание, потому что взгляд Чонгука выносить на себе… тяжело. Альфа даже слегка дергается от того, как неожиданно в тишине ночного города звучит чужой голос. Слегка хрипловатый, Чонгуку он кажется слегка прокуренным, хотя вряд ли Юнги имеет вредные привычки, не свойственно это атлетам.              Не свойственно это совершенству.              — Кто надоел? — до Чона не сразу доходит то, что сказал Юнги, смысл его слов и вовсе остается загадкой.              — Журналисты, — Мин хмурится, — а зачем ты пришел сюда тогда?              «Просто».              Ответ откровенно херовый и максимально подозрительный.              «Воздухом подышать».              Уже получше.              — Тебя искал.              А этот… о, этот он произнес вслух.              Юнги вскидывает брови в удивлении и всем корпусом поворачивается к Чонгуку. Черт возьми, какой же он маленький. Альфы точно бывают такими мелкими?              — Поздравить хотел, — на этот раз Чонгук врет, и бог знает как, но Юнги эту ложь считывает, и в итоге его вопрос остается открытым, а он отвечает лаконичное:              — Спасибо.              Чонгук больше ничего не говорит, потому что не может подобрать слов или потому что не хочет, ему самому неизвестно. Он стоит еще некоторое время, смотрит на ночной город, туда же, куда теперь устремлен взгляд Юнги, как-то особенно тяжело вздыхает и уходит. Уходит в руки к действительно надоедливым журналистам, оставляя Мина одного с кучей вопросов, которыми он явно не собирался задаваться этим вечером.              Лучше ли это той кучи вопросов, которыми его закидают журналисты, как только он вернется?              Вряд ли.       

      ***

             Первая встреча с Чонгуком один на один для Юнги прошла не особо приятно. Чувствовалось в этом какое-то напряжение, куча недосказанности, лжи и… ненависти? Юнги не знает как обозвать все те чувства, которыми так и веяло от Чонгука. То, что читалось в его глазах. Наверное, это и имеют в виду, когда говорят, что Чон не особо приятная личность.              Они перекинулись парой слов, а осадок остался такой, словно Чонгук разбил его сердце.              Чонгук, ох, Чонгук мог бы разбить его сердце, наверное, если б они родились в другой вселенной, где Юнги бы не пришлось скрывать свой суб-пол, Чонгук мог бы разбить его сердце.              Юнги задумывается об этом так глубоко, представляет себе самые разнообразные исходы событий, и если мультивселенная существует, то что могло бы быть между ним и Чонгуком в других вселенных, так ли он хорош на льду в любой другой, как в этой, так ли Юнги совершенен в каждой из них? Юнги задумывается об этом так глубоко, что даже не замечает, как главный объект его мыслей и фантазий оказывается прямо перед ним. И, конечно же, он врезается в Чонгука, столкнувшись лицом прямо с его грудью.              Омега отшатывается, не сразу находя равновесие, с чем и помогает ему Чонгук, ловя за руку. И с каких пор у этого черта такая твердая грудь?              Юнги, почувствовав, что наконец твердо стоит на своих двоих, поднимает взгляд на альфу и искренне удивляется, как эту скалу перед собой можно было не заметить. Юнги буквально приходится задрать свою голову, чтобы иметь возможность заглянуть в чужие глаза. И Бога, каковым себя так любит называть Чонгук, он там не видит.              — Ч-чонгук? А ты ч-чего здесь? — Юнги сам не знает, зачем задает настолько глупый вопрос, потому что ну, серьезно, почему участник Олимпиады гуляет по Олимпийской деревне. А еще он не знает, почему он дрожит.              Хотя… ответ на этот вопрос тоже до боли очевиден: аура Чонгука настолько мощная и подавляющая, что выдержать ее без дрожи достаточно тяжело. Тем более, омеге.              Чонгук ничего не отвечает, лишь смотрит на него как-то задумчиво. И пахнет, блять, как-то особенно маняще. Черт, Юнги до сих пор не понял, что же это такое, что заставляет его голову кружиться так сильно.       Понял он только одно: дело пахнет жареным, Чонгук на него смотрит не только долго, но и непозволительно проницательно. И Чон не должен ничего понять, прочитать в глазах Юнги то, что ему знать не позволено, почувствовать в слабом запахе Мина те нотки, которые Юнги иметь не позволено.       Чонгук вздрегивает две брови вверх от удивления, когда это дрожащее мелкое создание наконец решается на побег, что, к слову, ему удается. Юнги ныряет под бок альфы, оббегает его и мчится в сторону своего номера, не оборачиваясь. Юнги слышит только стук своих ботинок о пол и свое тяжелое дыхание, когда оказывается у нужной двери. И это обманчиво заставляет его думать, что он оторвался. Что Чонгук и вовсе не погнался за ним.       Но Чонгук даже для самого себя неожиданно бежит за ним. Он не может объяснить этот порыв, несколько раз даже почти останавливается, но его альфья чуйка почти кричит, что останавливаться нельзя. Его альфу в который раз посещает одна мысль в окружении Юнги — альфы так не пахнут, альфы так не выглядят, альфы так не смотрят.       И сейчас Чонгуку осталось лишь в этом убедиться.       Юнги бежит быстро, годы тренировок прошли не зря, но Чонгук крупнее, его шаг шире, и ему удается настигнуть Мина прямо у его двери. Он ловит омегу за запястье. Юнги не сразу понимает, что происходит. Сначала он чувствует удар плечом, затем затылком, а потом он даже сдавленно вскрикивает от шока, когда его запястья оказываются сцеплены одной сильной рукой прямо у него над головой.       Чонгук нависает над ним, нависает так, что Юнги перестает видеть свет от ламп, лишь лицо альфы, слышит он теперь тоже только его тяжелое дыхание. Юнги старается не дрожать, но вырваться даже не пытается, понимает, что бесполезно. Хотя, когда Чонгук, окинув его нечитаемым взглядом с ног до головы, наклоняется, Юнги делает несколько жалких попыток. Но его руки сжимают еще сильнее, и губы Чонгука оказываются на уровне губ Юнги. А затем еще ниже. Он тянется к шее. Блять. Блять. Блять.       Чонгук останавливается там, где кожа у омег особенно чувствительна, а феромон можно ощутить особенно хорошо. Звук, который после издает альфа, не похож на человеческий. Что-то между рыком, воем и стоном, Юнги такого не слышал отроду.       Тело омеги понимает, что Чонгук делает раньше, чем это успевает осознать мозг. Чонгук обнюхивает его, как омегу в течку. У Юнги нет течки, но он все еще омега. Омега, которая не может не реагировать на такие почти интимные действия от другого очень сексуального альфы. По спине бегут мурашки, Юнги едва сдерживает стон, но запах сдержать не может. Юнги все еще омега, которого не может не почувствовать взрослый здоровый альфа.       Блять.       Чонгук поднимает голову.       Он не выглядит злым, он не выглядит даже удивленным.       Его взгляд скорее… довольный?       — Так ты не альфа, — произносит он медленно, растягивая свои губы в оскал, — маленькая сука.       Юнги мотает головой из стороны в сторону, отрицая, скорее, не свой суб-пол, а тот факт, что Чонгук об этом узнал.       Последний человек во всем этом чертовом мире, который должен был об этом знать.       Только не Чонгук, только, блятьбоже, не Чонгук.       Но это он, собственной персоной, со все еще до ужаса пугающим, но все еще довольным оскалом. Конечно, он доволен. Сейчас он знает то, что позволит ему избавиться от своего главного соперника от того, кто у него прямо из-под носа забрал олимпийское золото.       Но Чонгук не думает о медали, не сейчас, не когда его навязчивая и такая чертовски неправильная фантазия оказалась правдой.       Мин Юнги — омега.       Чонгук никак не реагирует на очередные попытки омеги вырваться, на его невнятное хныканье тоже. Он ведет рукой по его груди, талии, спускается все ниже. Юнги задерживает дыхание и нервно облизывает губы, искренне не понимая намерений Чонгука, особенно когда чужая рука останавливается у его кармана.       Чон залезает в карман, и омега почти находит в себе силы спросить, что он хочет там найти, как Чонгук выуживает его ключ-карту.       — Ч-что ты… — Юнги не успевает задать вопрос прежде, чем слышит характерный писк — Чонгук разблокировал замок его двери.       О, теперь Юнги понял, что он делает. Должен ли он спросить, зачем?       Но Юнги даже воздуха в легкие набрать не успевает, как дверь распахивается и Чонгук проталкивает его вглубь, параллельно включая свет.       Юнги, все еще сдерживаемый чонгуковой рукой, пятится назад, пока не спотыкается о край кровати и, не сумев сдержать равновесие, падает на нее. Он сразу обращает внимание на свои запястья — Чонгук, внезапно, его больше не держит… и завтра там обязательно появятся синяки.       Потом он смотрит на Чонгука, на гигантского, крепкого, нависающего над ним Чонгука.       — Позволь мне, — альфа наклоняется, его дыхание обжигает омежью щеку. Его голос нарочито ласковый, и эта еще незаконченная просьба звучит так, словно Юнги может от нее отказаться. Что, конечно же, не так, но это не самое страшное, — в этом убедиться.                     Самое страшное в том, что Юнги не хочет от нее отказываться. Чонгук пахнет, как настоящий раскрывшийся зрелый альфа, Чонгук ведет себя, как альфа, Чонгук звучит, как альфа, особенно когда издает эти рычащие звуки.              Чонгук обращается с Юнги, как с омегой. И это ощущается так правильно, так идеально, так… необходимо. Да, именно необходимо, Юнги никогда не был с таким альфой как Чонгук и вряд ли это еще когда-нибудь с ним случится. Его внутренняя омега берет над ним верх — Юнги сдается без боя. Никто, никто больше не посмотрит на него так дико, не будет дышать ему прямо в губы так дико, сжимать его бедро так дико (о боже, на фоне его руки бедро Юнги выглядит до смешного узким).              Наверное, именно поэтому Юнги сам тянется за поцелуем. Чонгук отвечает сразу же, отвечает пылко, едва ли не вгрызаясь в чужие губы. Он целует так, будто губы Юнги — самое вкусное, что он когда-либо пробовал в своей жизни. Так, словно он пробует на вкус победу, олимпийское золото, которое он так и не получил. Чонгук хватает Юнги за подбородок, сжимает его щеки и даже не пытается быть нежным, но омеге и не нужна эта нежность. Ведь он — не Юнги, не омега. Альфы у Мина с чем-то особо высоким, как искусство, любовь и та самая нежность, никогда не ассоциировались. Альфа это про грубость, силу, жестокость и дикость, про все то, что ему может дать Чонгук.              И Юнги готов получить это сполна, насладиться этим, вкусить то, о чем он и не мог мечтать всего день назад. А мысли о том, что буквально вся его карьера, все, чего он добивался собственными слезами, кровью и потом, висит на волоске, не то, чтобы не уходит на второй план, она даже не появляется.              А зря.              Потому что Чонгук это просто так не оставит.              А еще он совершенно не умеет хранить секреты. Даже свои.              — Я, блять, только недавно дрочил, представляя тебя в образе омеги, — как на духу вываливает Чонгук, наконец отрываясь от губ Юнги, глаза которого комично широко открываются от шока. — Даже и подумать не мог, что настолько грязная фантазия может оказаться правдой.              — Ч-что ты… ты что? — кажется, Чонгук не был так шокирован фактом того, что Юнги омега, как Юнги — тем, что Чон на него… дрочил.              — О, — Чонгук мягко посмеивается, все еще держа чужое лицо в своих руках. — Да, я нашел видео, где омега, чертовски похожий на тебя, отсасывал парню… или что он там делал… неважно, меня так вставило, и я не мог отделаться от мысли, что, будь ты омегой, я бы не спускал тебя со своего члена.              Юнги от его слов испытывает настолько много чувств, что в какой-то момент ему кажется, что он не чувствует ничего. В голове не остается ни одной здравой мысли, когда Чонгук снова его поцелует. Ни единой. Лишь абсолютное желание принадлежать, с которым Юнги не в силах бороться. Чонгук думал о нем. Он был частью сексуальной фантазии своего главного соперника, и, блять, почему от мысли об этом у него так приятно сводит живот, отдаваясь в его… особенно влажное местечко.              Юнги ненавидит то, насколько сильно ему нравится чувство. Нравится быть желанным. Не как альфа. Не как профессиональный фигурист. Не как успешный спортсмен. Не как Олимпийский Чемпион. Как омега.              Чонгук отрывается от его губ и смотрит на него сверху вниз тяжелым голодным взглядом, и его глаза настолько черные, что в них невозможно разглядеть зрачок.              — Ты не представляешь, — его голос звучит глухо, низко, слегка рычаще, он отдается в голове Юнги почти болезненно, — как я хочу тебя трахнуть.              Юнги гулко сглатывает, отстраняясь от альфы в легком шоке. Наверное, после всего, что наговорил Чонгук, подобной фразе удивляться уже не стоило. Но сам Чон Чонгук, нависающий прямо над ним и говорящий подобные вещи, выглядит до боли сюрреалистично.              — И если ты, маленькая блядь, — Чонгук ловит себя на мысли, что ему чертовски нравится называть Юнги маленьким, и плевать, какое слово идет следом, — не начнешь хотя бы немного сопротивляться, не выдавишь из себя хотя бы жалкое «нет», — больше чем называть омегу маленьким, Чону нравится разве что чувствовать то, какой он миниатюрный — двух его ладоней хватает, чтобы обхватить чужую талию, — то я сделаю это.              О, Юнги бы стоило начать сопротивляться или сказать это чертово «нет», но он молчит. Молчит, потому что Чонгук ну просто не имеет права сначала смотреть на него так, а потом ничего с ним не сделать. Молчит, потому что хочет наконец за долгие годы почувствовать себя омегой. Молчит, потому что…              Чонгук и так все знает.              Чонгук и так об этом всем расскажет.              Почему-то только сейчас подобные относительно здравые мысли начинают посещать голову Юнги. Что-то его заставляет вспомнить о том, что завтра он уже может не быть Олимпийским Чемпионом. Завтра он может оказаться вообще никем.              Но он все еще молчит. Потому что терять-то ему уже нечего.              — Я жду, — голос Чонгука вырывает Юнги из его мыслей, но не меняет его решения. — Значит, ты хочешь, чтобы я это сделал, — хмыкает Чон и хватает омегу прямо за шею, чтобы подтащить к центру кровати.              Юнги не в силах больше выдерживать этот взгляд, он отворачивает голову к окну и так и не находит, что ответить.              Чонгук расстегивает его олимпийскую кофту и вдруг останавливается, а на его лице мелькает уже знакомая Юнги ухмылка. То есть оскал.              — А давай-ка ты сделаешь это сам, — Чон облизывает губы, внимательно наблюдая за тем, как меняются эмоции на чужом лице. Юнги привстает на локтях и смотрит на альфу в искреннем недоумении. Казалось бы, он уже тут лежит, весь мокренький и готовенький, бери, раздевай да трахай. Нет же, Чонгуку нужно шоу.              И Юнги не возражает, потому что давать шоу, так уж вышло, он мастер.              Юнги прикрывает глаза, делает глубокий вдох и привстает, чтобы найти более удобную позу для того… чтобы раздеваться перед Чонгуком. Ну что ж… зато не отсасывать! Потому что он оказывается именно на коленях, скидывает с себя кофту, недолго думая, стягивает и футболку, наблюдая за приподнятыми в удивлении бровями Чонгука, когда тот видит лифчик. Да, грудь у Юнги совсем небольшая, но в обычной жизни он все равно носит бюстгалтер. И снять его Юнги решается уже не так быстро, долго раздумывает над тем, стоит начать с него или со штанов.              Чонгук не торопит, любуется каждым сантиметром открывшейся ему кожи. Она бледная, тонкая, почти прозрачная. И весь Юнги ощущается таким… хрупким, Чонгук мог бы поверить в то, что он фарфоровый, если б ему показали его фотографию. И как, черт возьми, можно было подумать, что он альфа.              Юнги выбирает штаны, которые стягивает с себя особенно долго, словно дразнится, сука.              Альфы не выглядят так хорошо.              Мин остается в одном лишь белье, мурашки бегут по его коже, когда он обращает вниимание на немигающий взгляд Чонгука на себе.              Альф не называют совершенством.              Ни один мускул на лице Чонгука не двигается, когда Юнги садится на пятки и неуверенно на него смотрит.              Абсолютно точно, ни один альфа никогда не сможет быть столь же идеален, чтобы хотя бы приблизиться к Юнги. Ангел во плоти.              Юнги делает еще один тяжелый вздох и наконец расстегивает свой лифчик, а после позволяет ему без препятствий спасть с его плеч.              Само совершенство. У Чонгука уже стоит настолько сильно, что ему больно, но он ничего не делает, чтобы эту боль облегчить.              Юнги выгибает одну бровь, искренне удивляясь бездействию альфы. Он чувствует себя музейным экспонатом, к которому запрещено прикасаться, и это чувство внезапно дает ему уверенность продолжать. Он стягивает свои трусики — обычные, черные, хлопковые — куда быстрее, чем обычно, при этом изворачиваясь так, чтобы точно ничего не засветить. Словно Чонгук не увидит то, что Юнги так отчаянно пытается спрятать.              — Блять, — наконец хоть что-то произносит альфа, когда Юнги скидывает последний элемент одежды с кровати. — Я, наверное, умер и попал в рай, — он снова приближается, снова заламывает руки Юнги, который хоть как-то пытается ими прикрыться, снова смотрит на омегу этим тяжелым, диким взглядом. — Иначе откуда на этой грешной земле Ангелы? — Чонгук недолго всматривается в чужое лицо, затем его взгляд соскальзывает на чужую грудь, плоский животик, еще ниже, туда, где Юнги так сжимает ноги так, словно совсем позабыл, что альфе не составит труда их раздвинуть.              Но он этого не делает. Пока что. Лишь осматривает длинные и необычайно тонкие омежьи ножки, ловя себя на мысли, что да, такие ноги попросту не могут принадлежать альфе. Чонгук бы их, блять, облизал.              — Ты бы не попал в рай, — вдруг подает голос Юнги, такой же охрипший, низкий и внезапно игривый.              Чонгук вновь поднимает взгляд на чужое лицо, хмыкает и, приблизившись, выдыхает прямо в губы:              — Поверь, Ангел, после этой ночи никто из нас не попадет в рай, — Чонгук вновь облизывает губы и отпускает омегу, только чтобы одним быстрым движением стянуть с себя лонгслив и расстегнуть брюки, пытаясь хоть немного облегчить боль.              Юнги ничто не может с собой поделать, когда из его рта вырывается совсем уж нуждающийся звук. Хотя… у Чонгука настолько охуенное тело, эти литые мышцы, мощные плечи, крепкая грудь, а татуировки, покрывающие всю его руку… да, Чонгук выглядит настолько охуенно, что совсем по-омежьи захныкать от одного вида совсем не стыдно.              — Какие же, блять, сладкие звуки ты издаешь, — улыбается Чонгук и вновь оказывается непозволительно близко. — А теперь будь хорошим мальчиком и порадуй своего альфу. Покажи ему свою писечку.              Блять.              Это слишком даже для Юнги, и он уже думает наконец воспротивиться, но просьба(?) Чонгука доходит до его тела раньше, чем до сознания, и ноги омеги оказываются раздвинуты раньше, чем он успевает об этом подумать.              Чонгук его таким и представлял: бледным везде, кроме порозовевших в смущении щечек, сосков и киски — припухшей и мокрой от возбуждения, а еще чертовски — да — розовой. Альфа сам упускает момент, когда погружает свои пальцы туда, где он мог побывать лишь в своих самых грязных фантазиях. Внутрь Юнги он не проникает, лишь слегка оглаживает края дырочки подушечкой пальца, чтобы после слегка провезти вверх, поиграться с клитором и обнаружить, что Мин закрыл лицо руками.              Чонгук ничего с этим не делает, все равно, хочет Юнги этого или нет (конечно хочет), за тем, что будет происходить дальше, ему придется смотреть.              Сначала альфа думает, что дать Юнги попробовать себя — вполне хорошая идея, но она не оказывается осуществлена, он на чистых инстинктах засовывает собственные пальцы, вымазанные в омежьих соках, себе в рот. А затем прикрывает глаза и откдывает голову назад от того, насколько это, блять, хорошо.              — Ты сумасшедший, — шепчет Юнги, наконец осмелившись убрать руки с лица.              — Знаю, — посмеивается Чонгук, — мне часто об этом говорят, — тот зачесывает волосы, которые уже успели превратиться в беспорядок, назад и вытягивает из шлевок ремень.              Блять.              — А ты выглядишь, как совершенство, — альфа видит реакцию Юнги на себя, видит, как двигается кадык под его кожей, когда он туго сглатывает. — И тебе наверняка об этом тоже много раз говорили.              Юнги ничего не отвечает, лишь старается не опускать взгляд ниже лица альфы, когда тот стягивает с себя джинсы сразу с боксерами.              — Уверен, ты будешь выглядеть, как ангел во плоти, даже когда будешь умолять о члене.              О, блять. Юнги правда хочет просто закрыть глаза, но в итоге опускает взгляд… на тот самый член. И, да, Юнги бы о нем умолял. Он, как и весь Чонгук, большой, не сильно длинный, но достаточно толстый, ровный, с ярко выделяющейся головкой. Альфа хорош, и он об этом знает. Он также прекрасно осведомлен, как он влияет на омег, не раз видел их реакцию. Но реакция Юнги… блять, его член дергается лишь от приоткрытого в удивлении ротика.              Это почти невыносимо.              — Любишь понежнее или пожестче?              Юнги, явно не готовый к подобному вопросу, едва ли не выдает «пожестче», но до него быстро доходит, что о подобных словах он может пожалеть. А с другой стороны… когда ему выпадет еще шанс потрахаться с самим Чон Чонгуком? Как он может попросить быть с ним нежным, если, возможно, сегодня видит его в последний раз?              Юнги слишком долго думает, а терпение альфы уже на исходе, поэтому, раз уж у Юнги так туго с рассуждениями, пусть показывает свой ответ действиями.              Омега дергается, когда Чонгук вдруг решает сменить положение, откидываясь на спину. Он кладет руки за голову, ухмыляется, как последняя падла, одними глазами указывая на свой член и снова облизывая свои блядские губы. Его намеки и без слов понятны, однако он их озвучивает:              — Прокатишься на мне, детка? Обещаю, это почти так же просто, как на коньках.              Этот… засранец! Такая откровенная провокация, такая откровенная ухмылка, такая откровенная поза, такие откровенные слова. Так откровенно стоящий у альфы член, что дергается от каждого взгляда Юнги на него. И что уж тут таить, Юнги течет от всего этого тоже откровенно.              Юнги перекидывает ногу через бедра Чонгука почти смело, но это все, на что его хватает. Сажает его на член уже сам Чон, больше не размениваясь на нежности, одну ладонь кладет на талию, а второй ухватывается за ягодицу, отводя ее в сторону, и тянет вниз. Вниз, пока Юнги не принимает до упора.              Омега старается не кричать, но член внутри распирает его так хорошо, так глубоко и так вкусно, что писк едва ли удается подавить.              — Мне тоже жаль, что ты не можешь для меня покричать, — говорит Чонгук хрипло, едва ли не закатывая глаза от удовольствия. Это ему, наверное, все же снится.              Вот Юнги это точно снится. Или этим утром он проснулся и каким-то чудом оказался в параллельной вселенной. Потому что тот Юнги, которого он знал всю свою жизнь, которого он в себе взращивал и который только-только завоевал Олимпийское золото, ни за что не оседлал бы член своего главного, блять, соперника. Не хныкал бы задушено на нем, не позволил бы чужим рукам трогать его тело.              Этот Юнги позволяет все. Себе он позволяет поднимать бедра так, что внутри него остается только головка члена, а затем садиться обратно, не жалея свои нежные стеночки… и ушки, потому что звук при соприкосновении их тел получается по-настоящему грязным. Юнги бы назвал его диким.              А Чонгуку он позволяет трогать, и пока руки омеги не съезжают с пресса Чона, на который так хорошо опираться, пока скачешь на его, блять боже, члене, руки Чонгука же не отрываются от омежьей груди. Грудь у Юнги небольшая, но такая чертовски мягкая, что оторваться от нее оказывается действительно тяжело. А альфа и не хочет отказываться от этого удовольствия, оставляя одну из ладоней играться с торчащими сосками, а вторую спуская на бедро, помогая чутка выбившемуся из темпа Юнги двигаться. А потом и вовсе, когда Юнги не ожидает, резко начинает подмахивать бедрами.              А бедра у Чонгука… боже. Сильные, мощные, только по ним можно сказать, насколько он, черт возьми, хороший атлет.              Юнги валится на его грудь после двух первых толчков и совсем не сдерживает череду высоких стонов, в итоге Чонгуку приходится закрыть ему рот своей рукой, а второй оставить несколько хлестких ударов на явно покрасневшей ягодичке. Они должны были напомнить Юнги о том, кто они и где они находятся, но тот лишь закатил глаза, сжавшись на чужом члене особенно туго.              — Маленькая шлюха, — рокочет Чонгук, прикусывая губу, чтобы сдержать собственные стоны, — правильно, сожми свои стеночки, сделай альфе очень приятно. Ты же только для этого и создан, правда? Для того, чтобы доставлять другим альфам удовольствие своими дырочками. Так ведь, солнце? — Чон упускает момент, когда милое обращение соскальзывает с его языка. Он даже его прикусывает, но тут же совсем забывается, потому что Юнги выполняет его просьбу и снова сжимается. Причем сжимается так, словно от нахождения члена Чонгука внутри зависит его жизнь.              То, что в Юнги так хорошо, должно быть нелегально. Это должно быть противозаконной формой удовольствия, потому что подобное имеет свойство вызывать привыкание. Потому что Юнги, сладко стонущий на груди Чонгука, когда тот называет его шлюхой, не должен, блять, существовать. Всего этого не должно происходить.              Подобные мысли никогда не посещали голову Чонгука, когда он кого-то трахал. Хотя… он никогда не трахал Мин Юнги, а это уже много. И лучше будет, только если он увидит его лицо, когда омега будет кончать.              Времени на раздумья у Чонгука нет, поэтому он в одно лишь мгновение меняет позу, откидывая омегу на спину, раздвигая послушные ноги, которыми Юнги, кажется, уже даже не управляет, вновь врываясь в чужое влагалище совсем не нежно. Но киска Юнги, совсем растраханная, принимает его легко и мягко, обволакивает собой и позволяет войти до упора, не переставая сладко течь прямо на член.              — Блять боже.              Бога здесь не будет. Хотя бы такой вывод стоило вынести Чонгуку, но он снова и снова называет его имя, когда Юнги так вкусно кончает, сжимается, пульсирует и стонет, трогает собственную грудь и, блять-блять-блять боже, вываливает свой язык наружу.              От такого вида кончает уже Чонгук, мысль о том, чтобы хотя бы вытащить, он откидывает.              Нет.              Когда у него еще будет возможность испачкать Мин Юнги изнутри?              Проходит не более пяти минут, прежде чем Чонгуку наконец-то удается отдышаться и осмыслить то, что только что произошло. Что он только что узнал. Что он только что сделал. И если со вторым он смиряется быстро, даже некая самодовольная ухмылка касается его губ, то с первым...              Мин Юнги — омега. И это не его больная сексуальная фантазия, а правда, факт. Мин Юнги — омега, и не мог он, черт возьми, обойти двадцать пять альф, сильнейших в спорте, который для омег даже не предназначен. Мин Юнги — омега, и не мог он обойти его.              — Допинг, ты скрыл так же хорошо, как и суб-пол, я смотрю.              Юнги, который еще не успел отойти от оргазма, даже не знает как отреагировать на столь резко сменившуюся тему. Потому что… что?              Черт.              Юнги только что совершил очень большую ошибку. И нет, дело даже не в том, что он переспал с Чонгуком.              Дело в том, что он забыл, кто перед ним. И какими катастрофическими последствиями это может ему грозить.              — Это не твоя медаль, — дверь хлопает так громко, что Юнги вздрагивает всем телом, резко поворачивая голову в ее сторону.              Мин упустил момент, когда Чонгук успел собраться и уйти.              Что ж, он надеется, момент, когда вся его карьера разрушится, он не пропустит.       

      ***

             Чонгук… молчит. Молчит день, молчит неделю, молчит месяц.              Сначала он долго думает о том, как и кому ему необходимо об этом рассказать, с чего начать, может, сразу начать с журналистов и СМИ, которые сожрут Юнги с потрохами, или все же идти к представителям ISU? А потом он… передумывает. Просто в какой-то момент он смиряется, медаль все равно он уже не получит, а Юнги…              Он ведь тоже, в конце концов, спортсмен, положил всю свою жизнь на этот спорт, да, нечестно, да, несправедливо, но… всех его усилий, бесконечных тренировок в залах и на льду это не отменяет. А учитывая особенности строения тела омег… одному богу известно, что ему пришлось пережить, чтобы стоять на пьедестале. Чтобы стать альфой хотя бы в глазах окружающих.              В глазах Чонгука он навсегда останется омегой, сладко сжимающимся вокруг его члена.              И этого ему достаточно.       

      ***

             Через три месяца бесконечного страха и ожидания Юнги получает сообщение от Чонгука. Лаконичное «это останется нашим маленьким секретом», судя по всему, не требует ответа, потому что Чон его сразу же блокирует. А жаль. Юнги бы ответил. Написал бы хотя бы жалкое «спасибо» и выдохнул, отпустил бы со спокойной душой всю эту историю.              Через четыре месяца Юнги завершает карьеру, и грустно ему почему-то только от того, что с Чонгуком на льду они больше не встретятся.              Через пять месяцев Юнги лежит в своей теплой постельке и почему-то находит хорошей идеей изучить его страницу на Википедии. Южнокорейский фигурист, небольшая история из его жизни и карьеры, Олимпийский Чемпион, еще кучка титулов. И… это все, конечно, круто, но его взгляд опускается ниже.              «Суб-пол: альфа»              Юнги сначала кривится. Затем смеется.              О, он куда лучше, чем альфы.              Ведь никого из них еще не называли совершенством.