Город, который смотрит в ответ

Если бы мне сказали тогда, в тот первый день, чем всё обернётся,— я бы не поверила. Я просто переезжала в новый город. Просто пыталась не просто пыталась не провалиться в школе. Просто сидела в столовой с книгой. Этого было достаточно, чтобы всё пошло не так. Или — так, как должно быть.

***

Апрель в Сан-Франциско пах бензином и пылью. Я сидела на ступеньках нашего дома — бывшего нашего дома — и смотрела, как двое мужчин в синих комбинезонах выносят мою жизнь в картонных коробках. На одной из них моим почерком было выведено чёрным маркером: «КНИГИ. ТЯЖЁЛЫЕ. УРОНИТЕ — УБЬЮ». Грузчики отнеслись к предупреждению серьёзно. Солнце припекало затылок. Я не двигалась. Мне хотелось запомнить этот свет — резкий, золотой, пробивающийся сквозь крону старого платана во дворе. В Бикон-Хиллз будет другой свет. Более холодный, наверное. Более тусклый. Так мне почему-то казалось. Отец вышел последним. Он запер дверь, проверил замок дважды — привычка, выработанная годами, — и на секунду прижался лбом к деревянному косяку. Я сделала вид, что не заметила. — Мэгги. — Он обернулся. Под глазами у него залегли тени, которые не проходили уже несколько месяцев. — Пора. Я поднялась, отряхнула джинсы и в последний раз посмотрела на дом. Он казался меньше, чем в детстве. Или это я стала больше. — Поехали, — сказала я.

***

Мама умерла полтора года назад. Я не люблю об этом говорить, но это правда, и правда эта висит надо мной постоянно, как облако, которое не может пролиться дождём. Она работала кардиологом в той же больнице, что и отец. Спасала чужие сердца, пока её собственное не отказало — глупо, несправедливо, без предупреждения. Аневризма. Слово, которое я теперь ненавижу. Отец после этого сломался. Не сразу. Сначала он держался — работа, дом, я. Но полгода назад больница сократила его должность, и он остался один на один с пустотой, которую раньше заполняли операционные и обходы. Он начал забывать есть. Забывать бриться. Сидеть по ночам на кухне с холодной чашкой кофе и смотреть в одну точку. Когда пришло письмо из окружной больницы Бикон-Хиллз — «терапевт общей практики, полная ставка, предоставляется жильё» — он прочитал его три раза, прежде чем показать мне. — Это шанс, — сказал он. — Начать заново. Я посмотрела на карту. Крошечная точка в окружении зелёного — леса, заповедники, горы. Три часа от Сан-Франциско. Три часа от всего, что я знала. — Хорошо, — сказала я. Не потому, что хотела. А потому, что он впервые за несколько месяцев произнёс слово «шанс» без горькой усмешки.

***

Машина была старой. «Форд» 2003 года, синий, с продавленным водительским сиденьем и радио, которое ловило только три волны. Отец называл его «стариной» и разговаривал с ним, когда думал, что я не слышу. Мы выехали в шесть утра. Город ещё спал. Улицы были пустыми и влажными после ночного полива — дворники работали на полную, смывая с лобового стекла мелкую водяную пыль. Я сидела, поджав ноги, и смотрела, как Сан-Франциско отступает за моей спиной. Сначала — пригороды, аккуратные и безликие. Потом — поля, золотые от солнца. Потом — виноградники, уходящие в горизонт ровными зелёными строчками. Я вставила наушники. В них играл плейлист, который я собрала специально для этой поездки: много гитары, минимум слов. Музыка помогала не думать. Или думать — но под правильный ритм, который заглушал панические мысли. Новая школа. Новый город. Новые люди. Мне было почти шестнадцать. В этом возрасте не меняют школы добровольно. У тебя уже есть друзья, привычки, любимое место в библиотеке и кафе, где бариста знает твой заказ. У меня это всё было. И я всё это теряла. Но когда я смотрела на отца — на его поседевшие виски, на пальцы, слишком крепко сжимающие руль, — я понимала, что жаловаться не имею права. Он потерял больше.

***

Дорога сужалась постепенно. Сначала исчезли виноградники. Потом — поля. Потом — указатели на придорожные мотели и заправки. Остались только сосны. Они стояли по обеим сторонам трассы плотной стеной — высокие, тёмные, почти чёрные на фоне бледно-голубого неба. Их верхушки терялись в утренней дымке, и казалось, что лес уходит в бесконечность — не только вперёд и в стороны, но и вверх. Я вытащила один наушник. — Тут всегда так? Отец покосился на меня, потом на лес за окном. — Как — так? — Темно. Он хмыкнул. — Это просто деревья, Мэгги. Фотосинтез. Хлорофилл. Всё такое. — Очень успокаивает. Но он был прав — в каком-то смысле. Это действительно были просто деревья. Обычные сосны, обычный лес. Ничего сверхъестественного. Ничего пугающего. И всё же... Где-то в глубине, между стволами, лежала тень — густая, влажная, неподвижная. Она не шевелилась, когда ветер качал верхушки. Она просто была. И когда я смотрела на неё слишком долго, у меня начинало покалывать в затылке. Я снова вставила наушник и прибавила громкость.

***

Бикон-Хиллз появился внезапно. Мы свернули с трассы, проехали мимо выцветшего указателя с названием города, миновали мост через узкую речку — и вдруг оказались на главной улице. Она была широкой, пустой и какой-то... слишком аккуратной. Как будто кто-то построил декорацию к фильму и забыл убрать. Двухэтажные здания из красного кирпича. Вывески: «Аптека Брауна», «Пекарня у Молли», «Книги и сувениры». Фонари кованые, старинные — такие бывают в туристических городках. На тротуарах — деревья в деревянных кадках. Всё чисто, прибрано, причёсано. И ни души. — Где все? — спросила я. — Работают, наверное, — отец пожал плечами. — Или спят. Суббота же. Суббота. Я совсем потеряла счёт дням. Мы проехали дальше. Школа — приземистое здание из коричневого кирпича с выцветшим флагом у входа. Церковь — белая, деревянная, с тонким шпилем. Полицейский участок — маленький, почти игрушечный, с одинокой патрульной машиной на парковке. Супермаркет. Автомастерская. Ещё одна церковь. И повсюду — лес. Он не заканчивался. Он подступал к самым задним дворам, выглядывал из-за крыш, отражался в окнах. Куда бы я ни посмотрела — всюду сосны. Тёмные, молчаливые, бесконечные. Я поёжилась и отвернулась от окна.

***

Наш дом стоял на Оук-стрит — тупиковой улочке, упирающейся прямо в лес. Он был меньше нашего прежнего — одноэтажный, с мансардой, выкрашенный в блёкло-зелёный цвет. Перед домом рос дуб, старый и раскидистый, с толстым стволом, который не обхватить руками. За домом — двор, заросший травой по колено, и покосившийся деревянный забор. А за забором — снова лес. — Ну, — сказал отец, глуша мотор, — вот и всё. Приехали. Он попытался сказать это бодро. Получилось не очень. Мы вышли из машины. Воздух здесь был другим — более влажным, более густым, пахнущим хвоей и чем-то сладким, как будто где-то рядом цвели дикие яблони. Я вдохнула, и лёгкие отозвались странным, непривычным холодком. — Ничего так, — сказала я. — Уютно. — Врёшь. — Конечно, вру. Но я работаю над этим. Отец усмехнулся — впервые за долгое время по-настоящему — и взъерошил мне волосы. — Распаковываться будем завтра, — сказал он. — Сегодня — только кровати и холодильник. Идёт? — Идёт. Свою комнату я выбрала сама. Мансарда наверху, с покатым потолком и маленьким окошком, из которого был виден лес. Там пахло деревом и пылью, но это была хорошая пыль — старая, сухая, как в библиотеке. Я открыла окно, впуская ветер, и села прямо на пол, прижавшись спиной к стене. В Сан-Франциско сейчас шумели машины. Где-то там, за три часа отсюда, мои друзья сидели в кафе, обсуждали лето и строили планы на конец учебного года. Без меня. Я закрыла глаза. Лес за окном молчал. Но это было странное молчание — не пустое, а наполненное. Как будто он ждал. Как будто он знал что-то, чего я ещё не знала. Я сказала себе, что это просто нервы. Новое место, новый дом, новая жизнь. Я ещё не понимала, насколько была права.

***

Первый день выдался солнечным и прохладным. Я проснулась в шесть утра от того, что в окно било солнце — яркое, резкое, совсем не такое, как в Сан-Франциско. Здесь, в лесу, свет был чище. Он не пробивался сквозь смог и не отражался от стеклянных фасадов. Он просто был — белый, холодный, почти осязаемый. Я лежала несколько минут, глядя в потолок. На покатой деревянной балке кто-то до меня приклеил светящиеся в темноте звёзды. Они уже не светились, но всё ещё держались. Школа Бикон-Хиллз. Десятый класс. Новенькая, так ещё и под конец учебного года. Я повторяла эти слова мысленно, как мантру, пытаясь убедить себя, что это нормально. Что так бывает. Что люди переезжают каждый день, и ничего страшного в этом нет. Не помогало. За завтраком отец выглядел почти счастливым. Он побрился, надел свежую рубашку и даже насвистывал что-то, пока жарил яичницу. В больнице его ждали к девяти — знакомиться с коллективом, заполнять бумаги. — Волнуешься? — спросил он, ставя передо мной тарелку. — Немного, — соврала я. Я волновалась так, что кусок в горло не лез. — Это нормально. — Он сел напротив. — Первый день всегда трудный. Но ты справишься. — Ты говоришь как поздравительная открытка. — Я тренировался перед зеркалом. Я закатила глаза — специально преувеличенно, чтобы он увидел — и откусила тост.

***

Школа Бикон-Хиллз была больше, чем я ожидала. Снаружи она выглядела приземистой и невзрачной — коричневый кирпич, плоская крыша, облезлый флаг у входа, — но внутри оказалась настоящим лабиринтом. Коридоры расходились в три стороны, лестницы уходили куда-то вверх и вниз, и повсюду были двери — одинаковые, серые, с номерами. Я стояла в холле, прижимая к груди расписание, и пыталась понять, куда идти. Вокруг меня тёк поток учеников — кто-то смеялся, кто-то кричал, кто-то хлопал кого-то по плечу. Все знали друг друга. Все были на своих местах. А я стояла посреди этого хаоса, как камень в реке, и не знала, где кабинет химии. — Заблудилась? Я обернулась. Парень, стоявший передо мной, выглядел так, будто одевался в темноте и очень торопился. Форменная рубашка была застёгнута криво, воротник торчал вверх, рукава закатаны до локтей. Коротко стриженный, с тёмными кругами под глазами и нервной улыбкой — той самой, которая появляется у людей, выпивших слишком много кофе. — Вообще-то да, — призналась я. — Химия. Мистер Харрис. — А, Харрис. — Парень кивнул с таким видом, будто я назвала имя его заклятого врага. — Второй этаж, налево, в конце коридора. Не опоздай, он не любит опозданий. И не садись за первые парты, он брызгает слюной, когда объясняет. — Спасибо за... подробности. — Всегда пожалуйста. — Он улыбнулся шире. — Я Стайлз. Стилински. Произносится через «и». Мой отец — шериф, так что если что — обращайся. Не в смысле преступления, а в смысле — если потеряешься. У нас тут легко потеряться. Он говорил быстро, немного сбивчиво, и руки у него двигались в такт словам. Я не успевала следить. — Я Маргарет, — сказала я. — Можно Мэгги. — Маргарет. — Он попробовал имя на вкус. — Звучит как имя героини викторианского романа. — Это имя моей бабушки. — У твоей бабушки было отличное имя. — Он вдруг посмотрел на часы и дёрнулся. — Ладно, мне на историю. Уэст убьёт меня, если я опоздаю третий раз за неделю. Увидимся, Маргарет-викторианский-роман! И он исчез в толпе так же внезапно, как появился — только мелькнула спина в мятой рубашке. Я проводила его взглядом и почему-то улыбнулась.

***

Химия прошла скучно. История — ещё скучнее. Мистер Уэст, преподаватель с зализанными волосами и голосом, от которого хотелось спать, заставил весь класс записывать даты Гражданской войны, и я честно записывала, пока не заметила, что рисую на полях сосны. Тёмные, частые, уходящие вверх. Большая перемена накрыла школу волной шума — звон подносов, смех, крики, топот ног по линолеуму. Столовая гудела, как улей. Я взяла сэндвич, нашла свободный столик в углу и села одна. Достала книгу — «Грозовой перевал», потрёпанный томик в мягкой обложке, который я таскала с собой повсюду с тех пор, как мама впервые прочитала мне его вслух, — и попыталась сделать вид, что мне всё равно. Получалось не очень. Я чувствовала на себе взгляды — не враждебные, скорее любопытные. Новенькая. В маленьких городах это событие. — Серьёзно? Бронте? Я подняла голову. Стайлз стоял над моим столиком с подносом в руках. На подносе теснились три вида картошки — пюре, жареная и запечённая — и два стакана апельсинового сока. Рядом с ним, чуть позади, стоял парень примерно его возраста — темноволосый, с открытым лицом и живым, любопытным взглядом. Он не выглядел неуверенным, скорее — расслабленным. Как человек, которому комфортно в собственной шкуре. — Привет, — сказала я, откладывая книгу. — Это Скотт, — Стайлз кивнул на своего спутника и сел напротив меня, с грохотом ставя поднос. — Мой лучший друг. Скотт, это Маргарет. Новенькая. Читает Бронте в школьной столовой. Представляешь? — Серьёзно? — Скотт сел рядом со Стайлзом и тут же заглянул в мою книгу с искренним интересом. — Это которую всех заставляют читать, а никто не читает? Типа «Грозовой перевал»? Там ещё парень такой мрачный, да? Хитклифф? Я смотрел фильм, кажется. Или не смотрел. Может, пересказ читал. Но книга — это круто. — Ты вообще читать не любишь, — заметил Стайлз. — Я люблю! Просто... — Скотт замялся и махнул рукой, — ладно, не люблю. Но это не значит, что я не уважаю. Я уважаю. Честно. Я усмехнулась. В его голосе не было ни капли притворства — он действительно хотел быть вежливым, просто не очень знал, как. — Так что не так с Бронте? — спросила я Стайлза. — Всё так, — он уже открывал пакетик с кетчупом, и его руки двигались в привычном нервном ритме. — Просто это очень... драматично. Вересковые пустоши, призраки, все умирают. Ты специально читаешь это в первый день? Для атмосферы? — Это моя любимая книга. — Да ладно? — Он вскинул брови. — Моя мама её любила. Говорила, что Хитклифф — не герой, а диагноз. — Она была права. Скотт тем временем наклонился к моей книге и прочитал вслух несколько строк, водя пальцем по строчкам: — «Он схватил меня за руку с такой силой, что я вскрикнула...» — он поднял глаза. — Ого. Он её прям схватил? Это что, романтика такая в девятнадцатом веке? Типа «я тебя люблю, поэтому хватаю»? Странная романтика, если честно. — Там вообще всё странное, — сказала я. — В этом и смысл. Люди сложные. — Сложные — это да, — кивнул Скотт и откусил от своего сэндвича. — Вот, например, Стайлз — сложный. На первый взгляд вроде нормальный, а потом... — Эй! — перебил Стайлз. — А потом оказывается, что он говорит без остановки три часа подряд, — закончил Скотт с широкой улыбкой. — Но это ничего. Привыкаешь. Я привык. — Ты тоже не замолкаешь, — парировал Стайлз, пихая его локтём. — Я вообще-то очень даже замолкаю. Вот сейчас — видишь? Молчу. — Ты только что сказал три предложения подряд! — Это были короткие предложения. Они не считаются. Я смотрела на них и не могла сдержать улыбку. Они спорили, как братья, — с той особой интонацией, которая бывает только у людей, знающих друг друга слишком давно и слишком хорошо. В их перепалке не было злости, только привычка и тепло. — Ты всегда так много говоришь? — спросила я Стайлза, когда они на секунду замолчали. — Всегда, — хором ответили они оба и переглянулись с таким видом, будто сами удивились синхронности. — Это наш номер, — пояснил Скотт. — Мы репетировали. — Ничего мы не репетировали, — возразил Стайлз. — Значит, это судьба. — Скотт пожал плечами и снова повернулся ко мне. — Так откуда ты? Сан-Франциско? Или дальше? — Сан-Франциско, — подтвердила я, немного удивлённая его наблюдательностью. — Переехали с отцом. Он врач, будет работать в окружной больнице. — О, врач — это круто, — Скотт кивнул с уважением. — Моя мама медсестра. В той же больнице, кстати. Мелисса Маккол. Может, твой отец с ней познакомится. — Я передам. — А почему переехали? — спросил он. — Если не секрет. У нас в Бикон-Хиллз просто так никто не переезжает. Обычно наоборот — уезжают. — Скотт! — шикнул на него Стайлз, но я покачала головой. — Нормально. — Я помолчала секунду, подбирая слова. — После смерти мамы было тяжело оставаться в старом доме. Отец нашёл работу здесь. Решили начать заново. Повисла короткая пауза — та, которая всегда возникает, когда упоминаешь мёртвых. Но Скотт не стал заполнять её неловкими соболезнованиями. Он просто кивнул — медленно, понимающе — и сказал: — Это тяжело. У меня отец ушёл, когда я был маленький. Не то же самое, конечно. Но я понимаю. Ну, в смысле — перемены. Начинать заново. — Спасибо, — сказала я. — Если что, — он улыбнулся, и улыбка у него была открытая, почти мальчишеская, — у нас тут вообще-то неплохо. Скучновато, конечно. Но Стайлз развлекает. Иногда слишком активно. — Я тебя тоже люблю, — буркнул Стайлз, но было видно, что он не злится. Я взяла с его подноса одну картофелину. Он не возражал. — Почему вы сели со мной? — спросила я. Стайлз и Скотт переглянулись. — Потому что ты новенькая, — сказал Стайлз. — И потому что ты читаешь книгу в столовой, — добавил Скотт. — Это вообще-то смело. Я бы не стал. Меня бы задразнили. Хотя меня и так дразнят, так что, наверное, разницы нет. — Тебя дразнят не за книги, — заметил Стайлз. — Тебя дразнят, потому что ты на лакроссе вечно на скамейке сидишь. — Я не вечно! Я на прошлой неделе вышел на поле! — На три минуты. — Три минуты — это не «вечно»! — Скотт повернулся ко мне, ища поддержки. — Вот скажи, три минуты — это вечность? — Нет, — согласилась я. — Это даже не целая песня. — Спасибо! — он победно ткнул пальцем в Стайлза. — Видишь? Она понимает. — Она просто вежливая, — парировал Стайлз. — Она честная. Сразу видно. Я рассмеялась — впервые за день, по-настоящему. Это было странное чувство: сидеть в шумной столовой с двумя незнакомыми парнями и смеяться над дурацким спором о лакроссе. Прозвенел звонок. Столовая начала пустеть. — Ладно, нам на биологию, — сказал Скотт, поднимаясь. — Было приятно познакомиться, Маргарет. Если что — мы обычно на трибунах после школы. Или в библиотеке. Но в библиотеке редко. Там скучно. — Там книги, — заметила я. — Вот именно. — Он улыбнулся и хлопнул Стайлза по плечу. — Пошли, болтун. — Сам болтун, — отозвался Стайлз, вставая. — Увидимся, Маргарет-викторианский-роман. Они зашагали к выходу — плечом к плечу, продолжая перебрасываться репликами, которых я уже не могла расслышать. Я проводила их взглядом. Странная пара. Но что-то в их обществе было правильное, почти успокаивающее.

***

После уроков я вышла на школьное крыльцо и остановилась. Солнце уже клонилось к закату, и лес за стадионом горел золотом. Сосны стояли неподвижно, и в их тенях пряталась та же глубокая, влажная тьма, которую я заметила ещё в день приезда. Ветер шевелил верхушки, но внизу, между стволами, всё было неподвижно. День прошёл хорошо. Лучше, чем я ожидала. Я нашла дорогу, не опоздала на уроки и даже завела что-то вроде знакомства. Сразу с двумя людьми. Это было больше, чем я могла просить от первого дня в новой школе. — Маргарет! Я обернулась. Стайлз шёл ко мне через парковку — один, без Скотта. В руке он держал мятый листок. — Ты забыла, — сказал он, протягивая его мне. — Расписание. В кабинете истории. Я заметил, когда Уэст уже всех выгнал. Без него ты завтра биологию не найдёшь, а на биологии препарируют лягушек, и если ты пропустишь, потом придётся догонять, а это... — Спасибо, — перебила я, забирая листок. Он замолчал. Секунду постоял, сунув руки в карманы и слегка покачиваясь с пятки на носок. — Ну, — сказал он наконец, — тогда до завтра. — До завтра. Он развернулся и пошёл обратно к школе — быстрым, чуть дёрганым шагом. Я посмотрела на расписание. Мятый листок, распечатанный на принтере, с подтёком от воды в углу. И мелким, торопливым почерком — карандашом, внизу: «Биология — 204 каб., не перепутай с 203 (там физкультура, Финсток орёт)». Я улыбнулась, сложила листок и убрала в карман. За моей спиной лес стоял и молчал. Но сейчас, в золотом свете заходящего солнца, он казался почти мирным. Почти безопасным. Я закинула рюкзак на плечо и пошла домой. Первый день закончился. Что бы ни ждало меня в этом городе дальше, начало было неплохим.