Люблю.

Жизнь в Цирке изменилась кардинально. Кейн, сам того не осознавая, распахнул перед нами все двери, о существовании которых мы раньше даже не подозревали. Теперь мы можем всё, что заблагорассудится: менять аватары, словно маски, придумывать приключения, материализовывать любые предметы из пустоты. У каждого из нас появился свой уголок для уединения. И для меня это стало подлинным спасением, потому что моя прежняя комната — придуманная Кейном — была невыносимо яркой. Слишком кричащей. Она резала глаза, вызывала мигрень, высасывала силы. Теперь я сама устанавливаю здесь свои законы. Стены сменились на блеклые, почти аскетичные тона, а вместо тесного иллюминатора — огромное окно с видом на бескрайнее море. Пусть это всего лишь цифровая иллюзия, пусть вода в нём не пахнет солью — мне хватает и этого. Мы с ребятами наконец-то можем позволить себе роскошь расслабиться. В наших глазах Кейн больше не выглядит жестоким тираном. Он подарил нам свободу, пусть и относительную. Всё хорошо. Да, всё правда хорошо. С Рагатой мы часто скачем на цифровых лошадях — они такие живые, что сердце замирает; почти не отличить от настоящих. С Гэнгл я иногда рисую, оставляя на виртуальных холстах смутные образы того, что не решаюсь произнести вслух. А каждые выходные мы собираемся в баре у Зубл — пьём, смеёмся, отпускаем шутки, пытаемся убедить себя, что веселимся. (Но веселимся ли?) Нет. Мне совсем не весело. Мне пусто. Тоскливо до звона в ушах. Как можно отпустить прошлое, когда твой любимый человек… рассеялся? Джекс. Его больше нет в привычном понимании. Он здесь, но в то же время — уже нигде. Перед сном я вновь и вновь прокручиваю в голове тот самый миг. Когда я ворвалась в его разум, когда с такой отчаянной силой прижала его к себе, что мы едва не слились в одно целое. Я знала, что могу рассеяться вместе с ним. И мне было плевать. Я так хотела его спасти — но вмешалась реальность. Слишком поздно. Я успела выдохнуть ему в лицо только несколько слов, самых важных на свете: «Я люблю тебя, Джекс». А потом меня грубо оттащила Зубл. Тело ломило, в голове стоял вязкий, непроглядный туман, во рту чувствовалась оскомина, как после рвоты, а ноги подкашивались при каждом шаге. Когда я пришла в себя, я увидела огромный шалаш. Сшитый из старых одеял, он напоминал мрачный шатёр — тёмный, гнетущий, угрюмый. Рагата сказала, что теперь это дом рассеянного Джекса. Я практически перестала оттуда выходить. Рагата умоляла меня быть осторожнее: Джекс утратил рассудок, он может нечаянно причинить мне вред. Но мне было всё равно. Абсолютно. Я навещаю его каждый день. Я сижу с ним часами, иногда молча, иногда что-то бессвязно шепчу. Он смотрит на меня — пустым, но в то же время внимательным взглядом. Слушает. Я подолгу всматриваюсь в его черты и без устали повторяю одно и то же: «Люблю». Я глажу его рассеянное тело, и в тот же миг мои пальцы начинают мерцать, покрываться рябью глитчей. Каждый раз, когда я выбираюсь из этого проклятого шалаша, моё тело даёт сбой: глюки, слабость, дрожь во всём теле. Ребята видят моё состояние, но не произносят ни слова. Все и так всё понимают. «Она снова ходила к нему… снова прикоснулась…» Каждый раз Кейн терпеливо «лечит» меня. Собирает заново, как разбитую чашку. Залечивает пиксели, обновляет повреждённые слои моего аватара. Но изнанку моей души ему не восстановить. Я стала задумчивой. Отрешённой. Все мои мысли без остатка пожирает образ Джекса. Я умоляла Кейна — может, он знает способ? Может, рассеянному можно хоть как-то помочь? Увы. Он развёл руками. Сказал, что даже он здесь бессилен. Мне показалось, что я медленно схожу с ума. Но никто вокруг этого не замечает. Или делает вид, что не замечает. — Привет, милый. Как ты сегодня? — Я провожу ладонью по его голове, и мой голос дрожит, срываясь на исповедь. — Ты хоть что-то понимаешь? Ты слышишь меня? Его расслабленное, почти невесомое тело вдруг шевелится. Он моргает — медленно, осмысленно. А потом тянется ко мне, будто пытается сократить расстояние между нами. Будто всё ещё хочет быть рядом. Его голова опускается мне на колени, и в тот же миг я чувствую, как ноги начинают нестерпимо болеть, как под кожей пробегают волны глюков, грозящиеся разорвать меня изнутри. Ничего. Я потерплю. Я поглаживаю его, нервно смеюсь сквозь слёзы и рассказываю, рассказываю, рассказываю… — Сегодня мы с ребятами… а потом мы… Так проходят мои дни в Цирке. Бесконечно печально, но — как есть. Я люблю тебя, Джекс.

***

…Теперь на стене мы рисуем ее: «Помни». — Милая Помни… ну как же ты так? — шепчет Рагата, стоя на грани истерики. Она смотрит, как Гэнгл осторожно, почти благоговейно рисует на мемориальной стене. Теперь Помни — в числе рассеянных. — Рагата… возьми себя в руки. Мы всегда рядом. Мы поможем, чем сможем, — выдавливает из себя Зубл. Её голос ломается, каждое слово даётся с болью. Помни не смогла жить дальше. Её тоска по Джексу оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Тёплые воспоминания душили её, забивали сознание, с каждым днём делая только хуже. А потом… теперь в том самом шалаше из одеял живёт Помни. Вместе с Джексом. Они лежат рядом, обнявшись, как два потерянных зверька. Это зрелище разбивает сердце — тихое, трагичное, почти невыносимое. Ребята часто заходят к ним. Просто посидеть молча. Просто побыть рядом. Разбитое сердце обнимает утраченный рассудок. И в этой мрачной нежности есть что-то до боли настоящее.