Мы были сном, пока не стали правдой

Выйдя из ванной для девочек на четвертом этаже, Гермиона чувствовала себя лучше, но усталость накатила на неё тяжелой волной, и она решила, что никто не расстроится, если она уйдет спать пораньше. Вечеринка в Выручай-комнате осталась позади — во всяком случае, для Гермионы. Потому что Джинни, судя по всему, только начинала веселиться, а Грейнджер уже исчерпала свой лимит социальной активности на эту неделю. Несмотря на то, что обуревавшее её возбуждение отступило благодаря ледяной воде, мысли, бушевавшие в голове, не утихали — они давили, крутились и норовили взорвать черепную коробку изнутри. У неё было слишком много вопросов к этому дню, к этой вечеринке, но больше всего вопросов — к самой себе. Что с ней происходит? Почему её тело так реагирует на идиотские подколы Малфоя? Почему ей самой так хочется его провоцировать? И что самое пугающее, почему ей настолько нравится эта опасная игра? Почему он ведется на каждую её провокацию, как нюхлер на блестящий галлеон? Чего он добивается? Но самый главный и самый абсурдный вопрос: чувствует ли он то же самое, взаимно ли это помешательство? Похоже, больше всего вопросов у неё было, всё-таки, не к себе, а к Малфою. Иногда ей казалось, что он знает о её мыслях чуть больше, чем должен — взгляд у него был такой, будто он читает её как раскрытую книгу, причём самую скучную главу, но почему-то перечитывает её снова и снова. Но она прекрасно понимала, что не сможет задать все эти вопросы Малфою напрямую. Потому что тогда бы пришлось бы сначала признать, что она вообще о нем думает, а значит, разбираться во всем придется самой. В конце концов, предполагать, что какой-то слизеринец станет читать её мысли, было крайне глупо. Тем более Малфой, который ненавидел ее с первого дня школы. Не до конца протрезвевшее сознание девушки металось от вопроса к вопросу, как перепуганная сова в слишком маленькой клетке. Отсутствие ответов сводило её с ума. Но даже пьяная Грейнджер оставалась собой: паника отступила, уступая место знакомой потребности разложить всё по полочкам. Надо признать, даже в таком состоянии она умудрилась составить план действий, потому что иначе непонимание ситуации просто прикончило бы её на месте. В её голове выстроился список ни много ни мало из семи пунктов: 1. Понаблюдать за Малфоем (особенно вне уроков). 2. Понаблюдать за Пэнси (она кажется весь вечер пыталась его контролировать, словно что-то знала). 3. Следить за тем, что никто не следит за ней (паранойя? возможно, но война научила всегда быть настороже). 4. Найти в библиотеке всё о легилименции. 5. По возможности — обучиться легилименции (да, звучит абсолютно безумно). 6. Записаться на прорицания (отчаянные времена требуют отчаянных мер, верно?). 7. Пользоваться любой возможностью спровоцировать Малфоя, чтобы отследить его реакцию (нуу... и потому что это доставляет какое-то необъяснимое удовольствие). Записывая последний пункт в свой мысленный пергамент, Гермиона вздрогнула от неожиданности. По коридору эхом раздался голос — низкий, интимный, интригующий, она узнала его с первого звука, даже не успев возмутиться, что интимный — это вообще не то слово, которое должно приходить на ум при мысли о Драко Малфое. — Направляешься в библиотеку, Грейнджер? — послышалось откуда-то из густой темноты коридора. Гермиона развернулась на каблуках, собирая всё своё самообладание в кулак (и надеясь, что ни одна из туфель не подвернется — падение перед Малфоем стало бы финальным аккордом этого вечера), и выпалила: — Только в твоих снах, Малфой! Кажется, её голос даже не дрогнул, она на это очень надеялась. Она не могла дать ему повод думать, что она его боится или, что хуже, что буквально пару минут назад она действительно представляла их в библиотеке. Вдвоем. В полной тишине. Это все было нелепо настолько, что хотелось расхохотаться или проклясть себя за слабоумие. Малфой уже пожалел, что выдал своё присутствие, он действительно не знал, что делать дальше. Когда он увидел её задумчиво бредущую в сторону их общей башни, его первоначальный план был гениален в своей простоте: незаметно проследовать за ней и так же незаметно ускользнуть в свою спальню. Но огневиски, которого было то ли слишком много толи недостаточно в его крови, и красный галстук — да, он всерьёз винил галстук в своём безрассудстве, потому что обвинить собственный мозг было слишком страшно — решили иначе. Слова вырвались из его рта сами собой, как будто у него вообще не было фильтра между потоком мыслей и речевым аппаратом. Идти ва-банк или отступить — вот какой вопрос он пытался судорожно решить, пока его ноги уже несли его ближе к его кудрявой проблеме. В два больших шага парень нагнал Грейнджер и почти впечатал её в ближайшую стену своим телом — аккуратно, но властно. Он не до конца отдавал себе отчёт в своих действиях и тем более не знал, чего именно хочет добиться своими выходками, но сдерживаться он не мог. Словно кто-то переключил тумблер. — О, дорогая моя, ты сама начала эту игру, не так ли? — шептал он, глядя прямо в глаза, и в его голосе было что-то такое, от чего даже у самой фригидной девушки мурашки пошли бы стадом. Мурашки и правда пробежали по телу Гермионы, и она тяжело сглотнула, проклиная себя за то, что не может контролировать собственный пульс. Паника одолела её — не потому, что она боялась Малфоя, а потому что не могла справиться с той волной возбуждения, которую вызвала столь интимная близость его тела. Его голос, звучащий прямо у её губ, прошёлся по ней как удар током, и это было унизительно приятно. А глаза, эти серые омуты, будто смотрели прямо в душу, и Грейнджер внезапно испугалась, что там может увидеть. Но больше всего её испугало то, что она знала этот взгляд — знала, что может последовать за ним. Но почему? Откуда? Она не могла этого знать. Не придумав ничего лучше, Гермиона решила оттолкнуть его и сбежать, напрочь забыв о том, что они живут в одной башне и, вероятно, идут в одну сторону. — Ты пьян, Малфой, отвали! — она врезала кулаком Малфою в грудь, не больно, но достаточно резко, чтобы он потерял равновесие на долю секунды, и почти убежала в сторону их башни. Только спустя два коридора и три лестницы девушка остановилась перевести дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Она с огромным облегчением поняла, что за ней никто не идёт — ни шагов, ни насмешливого голоса, ничего. Она была рада, что сможет в одиночестве добраться до своей кровати, не выслушивая по пути саркастических комментариев о её побеге. От резкости девушки Малфой словно пришёл в себя и отступил, давая ей возможность убежать. Он даже не пытался её догнать. Сам он направился в башню длинным обходным путём — через слизеринские подвалы, через лестницу, которая, казалось, специально поворачивалась не в ту сторону, лишь бы сегодня точно больше не пересечься с ней. Потому что он и так натворил сегодня достаточно. Он больше не мог рисковать раскрыть себя перед ней или перед кем-то ещё.

***

Она сняла с себя этот слизеринский наряд, который доставил ей сегодня уйму неудобств, умылась, переоделась в любимую мягкую пижаму и планировала уснуть. Но у круговорота мыслей были другие планы на ее сон, а её тело назойливо требовало разрядки, отказываясь слушать какие либо доводы разума против этой идеи. Гермиона сопротивлялась возбуждению из последних сил. Малфой не должен был вызывать такой реакции. Это было неправильно, почти оскорбительно — чувствовать себя так из-за того, кто однажды назвал её грязнокровкой и ни разу не извинился. Она десять раз проверила свою аптечку в надежде, что где-то завалялся незамеченный бутылёк с зельем сна без сновидений, но так и не нашла — видимо, магический мир тоже считает, что страдать бессонницей полезно для характера. Она забралась в свою кровать, отгородившись от мира плотным пологом, и лежала, перебирая события этого дня в тщетной попытке разложить всё по полочкам и найти объяснения происходящему с ней. Наличие хоть какого-то плана действий немного её успокаивало — привычный каркас, за который можно было уцепиться в шторме. Но уснуть никак не удавалось. Девушка знала, что ей нужно сделать, но если она позволит себе это, пути обратно уже не будет — она переступит какую-то внутреннюю черту, и Малфой останется в её голове уже не как раздражающий фактор, а как навязчивый образ. Чтобы отвлечься, она схватила палочку и решила поупражняться в чарах устойчивых иллюзий. Её целью было воссоздать в своей кровати подобие потолка Большого зала Хогвартса — засыпать, любуясь звёздным небом, было единственной привычкой, которую она хотела сохранить с времен их скитаний по лесу. У неё неплохо получалось реалистично зачаровывать ткань, но чары развеивались в ту же секунду, как она хоть немного теряла концентрацию — примерно как её самообладание в присутствии определённого слизеринца. Рассечь воздух, круг против часовой стрелки и лёгкий росчерк рукой — она довела это движение до автоматизма, у неё получалось плавное и уверенное движение кистью. Из её палочки вырывался поток магии, создавая очаровательное звездное небо вокруг неё. Пространство переливалось всеми возможными цветами, звёзды складывались в созвездия — это был тот вид магии, от которого у Гермионы шли мурашки по коже. В свои одиннадцать, когда она получила письмо, маленькая Гермиона мечтала, чтобы её окружало только такое волшебство — чистое, красивое, безопасное. Стоило девушке только немного расслабиться, растворившись в волшебстве момента, как пространство вокруг неё закрутилось в клубы ослепительного дыма, который спустя пару мгновений перестроился в новую иллюзию. Магия не терпит вранья. Особенно когда врёшь самой себе. Магия не ведется на уловки и отвлекающие маневры, она читает наше подсознание, чувствует малейшие изменения наших чувств. Перед глазами появилась библиотека. Гермиона уже знала, какая сцена сейчас может открыться перед ней, но она отчаянно не хотела этого допускать. Она вновь взмахнула палочкой, произнося контрзаклинание. Взмах, второй — ничего не происходит. На пятой безуспешной попытке внутри неё поднялась холодная злость на собственное подсознание, которое явно решило устроить киносеанс без её согласия. Она не знала, что в этот же момент в другой спальне, буквально в двадцати метрах от нее, чьи-то дрожащие пальцы сжимали палочку с той же отчаянной надеждой удержать контроль. В иллюзии она видела себя. Она перебирает фолианты и свитки в запретной секции, прямо как сегодня после обеда, когда брала книги для подготовки к экзаменам — невинное занятие, казалось бы. И тут появляется он. Малфой подходит к ней со спины совершенно беззвучно, как будто годами тренировался скрываться от чужих глаз и ушей. Он уверенно приближается к ней, словно зверь, увидевший добычу — нет, не зверь, дракон, выслеживающий свою жертву. Одну руку он опускает на стеллаж прямо у её головы, а второй резко разворачивает девушку к себе лицом. От неожиданности Гермиона в видении роняет свиток. — Аккуратнее, Грейнджер, а то тебя больше не пустят в библиотеку, — он приседает на корточки, чтобы поднять упавший пергамент, и, смотря прямо в глаза гриффиндорке, опускается на одно колено перед ней, проводя рукой по бархатистой коже чуть ниже её колена. Дыхание перехватило у Гермионы как в иллюзии, так и наяву. Его прикосновения вызывают волну мурашек по всему телу. Она не может отвести от него взгляд. Эти серые глаза будто гипнотизируют её, и Грейнджер ненавидит себя за то, что поддается. Малфой властно берёт её ногу и ставит себе на колено, пока вторая его рука постепенно поднимается к подолу юбки, а он укусами и поцелуями прокладывает дорожки по её оголившемуся бедру — медленно, издевательски. С дьявольской ухмылкой на лице. Он мял, гладил, кусал и целовал её ноги, пока не добрался до кромки белья. Поднял на неё глаза в немом вопросе, и его затуманенный похотью взгляд не оставлял выбора. Получив утвердительный кивок — она потом будет убеждать себя, что это была чистая рефлекторная реакция, — Малфой стянул с неё зелёные кружевные трусики и с невозмутимым видом засунул их в карман пиджака. Джентльмен, ничего не скажешь. Первое еле ощутимое прикосновение к клитору — и Грейнджер рассыпается на тысячи осколков, из её груди вырываются неконтролируемые стоны, и если это видение, то почему она всё ещё чувствует собственное смущение? — Такая мокрая для меня, Грейнджер, мм? — он провёл указательным пальцем вдоль её влажных складок, и его голос звучал так, будто он смаковал каждое слово. Она лишь простонала ему в ответ. — Используй слова, милая. — Дда… для тебя, — слова давались ей с трудом, и она возненавидела себя за то, как легко она позволила им сорваться с языка. Вставая в полный рост, он прильнул к её губам в жадном поцелуе — никакой нежности, только голод и уверенность того, кто привык брать. Он погрузил в неё средний палец, начиная медленно ласкать её внизу, одновременно кусая и посасывая её губы. Она задыхалась от переизбытка ощущений. Оторвавшись от её губ, Малфой резко развернул девушку к себе спиной и, не давая перевести дыхание, прогнул её в спине. Она услышала только звон пряжки. На мгновение мир остановился. Она была так готова для него, что это становилось почти пугающим — если бы не было так мучительно приятно. Возбуждение и предвкушение буквально разрывали её изнутри, она была на грани, казалось, ей достаточно одного прикосновения. Он вошёл в неё одним резким движением. Их глухие стоны слились воедино. Малфой схватил её за талию и начал двигаться в ней, набирая темп — жёстко, ритмично, без капли нежности. Зато эту нежность он приберёг для губ: потянул девушку к себе за волосы, прогибая так, чтобы дотянуться до её рта, и продолжил вбиваться в неё, касаясь её губ, шеи, лица мягкими поцелуями. От этого контраста становилось невыносимо: грубые движения и ласковые губы, собственническая хватка и почти ласковые касания. Напряжение внизу живота скручивалось в узел, тугой и жгучий. Девушке хватило пары фрикций, чтобы переступить грань и увидеть звёзды перед глазами — но теперь уже, казалось, настоящие, а не магические иллюзии. Пока она выгнула спину и замерла в беззвучном крике, Малфой продолжал вбиваться, продлевая её оргазм и догоняя свой. Он резко вышел из неё и кончил ей на спину, после чего прижал девушку к себе, нашептывая какие-то нежности и пошлости на ухо — она не разбирала слов, только чувствовала его горячее дыхание и бешеный пульс, который никак не хотел замедляться. Иллюзия была слишком реалистична. Гермиона не чувствовала границы между видением и реальностью — магия обволакивала её, заставляя верить в каждое прикосновение, каждый стон. Её возбуждение достигло предела, и она почувствовала, как влага стекает по бёдрам. Она больше не могла себя контролировать — с какой-то мрачной решимостью человека, который уже проиграл битву и решил хотя бы получить удовольствие от поражения. Её рука скользнула в трусики. Она не стала использовать Агуаменти — в этот раз хватило и собственных пальцев. Круговыми движениями на клиторе она довела себя до пика, казалось, за пару секунд. Мир вокруг потемнел. Напряжение, копившееся в ней весь день, наконец отпустило, оставляя после себя пугающую, звенящую пустоту. Отдышавшись, Гермиона открыла глаза и осмотрелась вокруг: звёздное небо снова окружало её, оно было прекрасно. Однако присмотревшись, Грейнджер заметила, что теперь перед ней открылась карта северного полушария, открывая взору созвездие Дракона. Она взмахнула палочкой — и с первой же попытки отменила иллюзию. Что это было, сон? Уснула ли она, пока упражнялась с заклинанием? Потому что произошедшее было ей знакомо до жути: она уже несколько недель видела подобные сны. И сцена была вполне объяснима произошедшим сегодня вечером. Но она явно помнила, что пыталась отменить заклинание, когда картинка сменилась, а потом вернулось звёздное небо. Значит, она не засыпала — иначе заклинание рассеялось бы сразу. Значит, это произошло наяву. Или в чём-то среднем между сном и реальностью. Она ничего не имела против хорошей разрядки, но она ненавидела не понимать, что происходит. Сейчас она была слишком уставшей, чтобы злиться или тем более анализировать происходящее с ней, возможно, но не было никаких сомнений: что-то происходит. И это не просто проблемы, и это не последствия выпитого на вечеринке, это настоящая катастрофа. И название этой катастрофы: «Драко Малфой и мучительное испытание».

***

Драко больше часа бродил по замку, не разбирая дороги, пытаясь успокоить всё, что творилось в его сознании, и, что ещё важнее, чтобы наверняка не пересечься с Грейнджер где-то в коридорах их общей башни. Холодные каменные коридоры с холодными сквозняками не помогали — они лишь растягивали напряжение по венам, как медленный яд. Он снова и снова прокручивал всё, что произошло сегодня — не события, а ощущения, отрывками, кадрами, с той навязчивой детализацией, от которой хочется выскрести себе мозги. Чертова Грейнджер не покидала его голову: её короткая юбка и восхитительные длинные ноги, которые она, чертовка, явно не случайно демонстрировала; её смех и их игры на грани; её глаза цвета карамели и эти вечно прикушенные алые губы; её сбившееся дыхание и жар её тела, который он физически помнил кончиками пальцев. Драко остановился, упёрся лбом в холодную стену и тяжело выдохнул, пытаясь стряхнуть очередное наваждение — бесполезно, оно въелось глубже, чем любое проклятие, которое он знал. Он закрыл глаза, сжал кулаки так, что костяшки побелели, и скомандовал себе взять себя в руки. Не помогло, конечно, но он хотя бы попытался. Раз прогулка по ветреным коридорам не выбила чертову Грейнджер из головы, вся надежда оставалась на холодный душ — последний бастион его здравомыслия в этой войне. Закрывшись пологом своей кровати, Драко выдохнул с облегчением: холодная вода наконец притупила физическое возбуждение, и его член перестал предательски дергаться на каждую мысль о ней. Однако мысли бушевали всё с той же силой — разум только разогнался, словно решил компенсировать капитуляцию тела. Ему было страшно, что кто-то может узнать его маленький секрет, и эта мысль терзала его ещё со времен войны, когда он только начинал изучать эту магию. Но страшнее всего было то, что сама Грейнджер могла догадаться, что именно происходит в её голове — потому что если кто и мог почувствовать чужое присутствие в собственном сознании, то это была она. Не зря же её называли самой умной ведьмой их поколения, и какой бы гнев он ни испытывал по этому поводу раньше, сейчас он с мрачным восхищением признавал, что она выдающаяся волшебница. И если она что-то заподозрит — всё, ему конец. Конец его иллюзиям, его утешению, его единственному способу быть рядом. Конец его единственной надежде на счастливое будущее. С другой стороны, сегодня ему показалось, что её игра была скорее флиртом, чем попыткой разоблачения. Слишком лёгкая, слишком живая, слишком вовлечённая — бродила по коридору не как охотник за правдой, а как девушка, которая сама не понимает, чего хочет. Если история золотого трио про Оборотное зелье на третьем курсе была правдой (а Малфой подозревал, что там приврали не больше обычного), то Грейнджер придумала бы гораздо более изощрённый план, чтобы разоблачить парня, который копался у неё в голове. Она не стала бы играть в эти глупые провокации у стены — она бы просто поймала его за руку с поличным, хладнокровно и без лишнего шума. Что, чёрт возьми, он вообще делал? Сначала он помогал ей. Просто был рядом, избавлял от кошмаров, успокаивал тем единственным способом, который был ему доступен после всей той войны, после всей той грязи, которую его семья помогла разлить по их миру. Да, возможно, он слегка потерял контроль — так, самую малость. И не просто избавлял от кошмаров, а дарил ей наслаждение, чтобы она просыпалась не в холодном поту, а с лёгкой блаженной улыбкой на этих своих соблазнительных губах. Он был с ней, он заботился о ней, он искупал свою вину перед ней единственным способом, который не требовал смотреть ей в глаза и признаваться в собственной трусости. Он был трусом, это он знал о себе точно, но он не мог оставаться в стороне, не мог перестать думать о ней, мечтать о ней, желать её до такой степени, что это начинало походить на болезнь. Мысли снова закрутились вокруг этой невыносимой кудрявой особы, и возбуждение вернулось в тело с удвоенной силой, не спрашивая разрешения. Малфой не успел остановить себя, когда рука сама сжала член у основания — грубо, почти болезненно, будто тело мстило ему за все те ночи, когда он сдерживался. Он зажмурился, стараясь не думать о ней, стараясь не тянуться к её сознанию, но в таком состоянии он не всегда справлялся с контролем. Слишком долго он позволял себе эту слабость, и теперь тело требовало своё, как наркоман — дозу. Перед глазами развернулась вполне ожидаемая картина, но в этот раз что-то было иначе. Он чувствовал её эмоции, её возбуждение — всё настолько ярко, что на секунду стало трудно дышать. Свет из фигурных окон библиотеки подсвечивал её силуэт, словно она была божеством, снизошедшим до него, до жалкого смертного, который даже дышать боялся в её присутствии. Он готов был поклоняться ей, стоя на коленях, чем, собственно, и занимался с такой тщательностью, что любой религиозный фанатик позавидовал бы его усердию. Он боготворил каждый миллиметр её существа, касался её нежно, почти благоговейно, стараясь не показать, как дрожат его чёртовы руки. В его фантазиях он мог быть тем, кем хотел: уверенным, властным, опытным любовником — именно таким он обычно и представал в её снах. Маска, которая держалась идеально, пока он был невидимкой в её сознании. Но сегодня, после того как он в реальности ощутил тепло её тела, почувствовал, как она пахнет — карамелью, книгами и чем-то неуловимо-своим, — он больше не мог фантазировать. Потому что теперь он знал наверняка, какое блаженство дарит ощущение её кожи на кончиках пальцев, и это знание разрушало иллюзию собственного контроля. Он знал, что в реальности не смог бы скрыть своё обожание и трепет за маской холодной уверенности — он просто рассыпался бы перед ней, как карточный домик. Доведя сначала до оргазма Грейнджер в этом общем видении, а он уже научился делать это искусно, он знал ее чувствительные местечки и знал, в каком темпе ей нравится, Драко позволил себе окунуться в блаженство вслед за девушкой. Он не был уверен наверняка, испытывает ли она в реальности настоящий физический оргазм во время таких снов, но он всегда ясно видел в её сознании, что она расслабляется, напряжение уходит, и на смену кошмарам приходит какая-то блаженная, тёплая пустота. И ему этого было достаточно. Почти. Открыв глаза, парень потянулся за палочкой, чтобы наложить очищающее, и замер. Что-то было не так. Сегодня всё ощущалось иначе: острее, чувственнее, реальнее — как будто он не создавал видение, а входил в уже существующее пространство. Он прокрутил мысленные образы ещё раз, стараясь не концентрироваться на ощущениях, чтобы избежать очередного стояка — эта деталь была настолько нелепой в контексте его тревоги, что он почти усмехнулся собственной физиологии. Но усмешка застряла в горле, потому что на секунду ему показалось, что сегодня не он один управлял ходом событий. Он замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом, кажется, вообще остановилось. Если она была там — если она его почувствовала — то всё, что он строил месяцами, рухнуло за одну ночь. Он не просто избавлял ее от кошмаров. Он влез в ее сознание и управлял им. Идиот. Безответственный, чёртов идиот. Он тряхнул головой, отгоняя тревожные мысли о том, что Грейнджер могла догадаться о его вторжении. Он изучил это заклинание вдоль и поперёк, перечитал десятки книг о легилименции и других видах магии, управляющей сознанием. У него был врождённый талант к магии ума, и благодаря войне и изнурительным тренировкам с тётушкой он был уверен, что пробирается в её сны незаметно, как тень, как бесплотный дух, которого невозможно засечь. Но что же тогда он почувствовал? Что-то определённо изменилось. Ему предстояло разобраться с этим, и, желательно, до того, как Грейнджер сама начнёт задавать вопросы — а она начнёт, это было так же неизбежно, как похмелье завтра утром. Прежде чем уснуть, Малфой, тяжело вздыхая, составил небольшой план действий — жалкое подобие стратегии, но лучше, чем ничего: 1. Поговорить с Пэнси — эта стерва видела его насквозь с первого курса, и, возможно, даже могла дать дельный совет, если, конечно, не убьёт его сначала за сегодняшнее. 2. Выяснить, как Грейнджер относится к нему на самом деле, потому что он не мог избавиться от мысли, что она и вправду заигрывала с ним сегодня, а не пыталась разоблачить. 3. Стараться избегать Грейнджер, чтобы не натворить ещё больших глупостей, чем сегодня — или чего похуже, потому что его фантазия, судя по всему, не знает границ. 4. Занять себя на максимум, чтобы не было ни сил, ни времени на всякие глупости. Он хмыкнул: этого хилого плана будет достаточно, на большее его утомлённый мозг уже был не способен. Но наличие даже такой жалкой структуры немного успокаивало его — как если бы старик оставил ему в помощь против величайшего тёмного волшебника детскую книгу сказок. Самое главное — он постарается сохранить надежду на то, что у этой безумной истории может быть счастливый конец. Даже если сегодняшняя ночь показала ему, как близко он к пропасти. Даже если Грейнджер, возможно, уже что-то поняла. Его лицо расплылось в блаженной улыбке — настолько тёплой и мягкой, что любой, кто её увидел бы, точно списал бы её на испытанный оргазм. Но истинным источником была простая, почти детская мысль: у Драко Малфоя, у бывшего Пожирателя смерти, недостойного отродья, может быть шанс на счастье. И пусть это была иллюзия, мечта, но это была надежда, согревающая его грешную душу перед сном.