Мое маленькое сумасшествие

      Кто показал тебе звезды утром? Кто научил тебя видеть ночью? Кто, если не я? Я. Я всегда буду за тобой, Я всегда буду за тебя. Нет, не отпущу. Работы никогда не бывало мало. Ее, по ощущениям, только прибавлялось с каждым днем, так, что спину разогнуть было некогда. Вся дипломатия Снежной строилась на бесконнечных отчетах и деньгах. Так что главному банкиру всегда хватало головной боли в прямом смысле этого слова. Но это все было еще цветочками, а вот ягодкой… той самой вишенкой на торте был он. Любовь всей жизни главного банкира тот еще вымогатель, заноза в одном месте и одновременно с этим самый милый человек в мире, особенно, когда дело доходит до финансирования очередного эксперимента. Вот и сейчас среди всей кипы бумаг Панталоне нашел весьма интересную, которая выбивалась из общего контекста. В отличие от остальных, уже помятых временем, эта бумага была светлой и ровной, еще гладкой, значит попала к нему на стол совсем недавно, может, именно сегодня затерялась с утра. Да и текст был короткий и понятный: «Люблю тебя. Дай денег.» За место подписи в уголке красовалось корявое сердечко. Панталонэ все же не смог сдержать усталой улыбки, хоть и закатил глаза, поправляя прическу. Все же этот неумолимый экспериментатор был главной его головной болью, но безмерно любимой. Предвестник осторожно сложил бумагу себе вовнутрь плаща, словно она была самой ценной среди всех, сровни любовному посланию от его зазнобы. Да что уж там, Девятый те еще слабости питал к этому сумасшедшему. И, наконец, закончим на том, что женаты они были уже два года. Должно быть, это достаточно весомый аргумент, чтобы пожертвовать крупную сумму на уж очень благое дело. До самого вечера теперь настроение Панталонэ было совсем нерабочее. Он то и дело доставал эту записку и обводил большим пальцем карекутуру сердечка, глупо улыбаясь сам себе, понимая, что, конечно, не откажет ни в чем своей любви. Да и сама любовь не затерялась. Дотторе приходил, когда пожелает, даже, если знал, что у мужа куча работы. Он почти всегда заканчивал свою раньше и довольный, нет, ну очень довольный отправлялся в рабочий кабинет Лонэ. Без стука, без доклада, словно хозяин, открывал двери и вваливался туда в любом состоянии. Будь он пьяный, трезвый, или с очередной горящей идеей в голове, которую нужно сию секунду изложить муженьку. Его ничто не могло удержать. Солнце уже почти закатилось, когда Второй распахнул двери. — Сегодня намного позже, — констатировал сухо банкир, — обычно ты удостаиваешь своим приходом сразу после обеда, в три после полудня, или… — Панталонэ напрягся, чтобы вспомнить, но лишь вздохнул. Дотторе лишь улыбнулся под маской и прошёл ближе, сразу же занимая колени своего любимого. Его улыбка стала еще шире и хитрее, словно тот что-то задумал. — Шалость очередную замышляйте, дорогой Доктор? — мужчина заправил синеватую прядь за ухо и с интересом уставился в лицо под маской. — У тебя здесь вся мебель износилась, все коженные диваны, как бревна, вот и выбрал себе место помягче, — отозвался Дотторе, ожидая получить желанное тепло от своей половинки. Он потёрся щекой о чужую макушку. — Хорошо, улажу это маленькое недоразумение, — тихонько ответили ему, переплетая пальцы рук в перчатках, и за тем Девятый все же не выдержал, поднося чужую ладонь к своим губам и оставляя поцелуй на тыльной стороне, он сдался своей маленькой слабости. И Дотторе совсем необязательно было снимать маску, чтобы сейчас показать свое смущенное лицо, залитое румянцем. А ведь он был уверен, что никогда ни к кому ничего не испытает, и вовсе чувства человеческие ему чужды. Недолго думая, Панталонэ потянулся к заветной маске. — Не стоит, — голос Второго был приглушен, он все еще смущался. — А что такое? Значит краснеете от невинного жеста, как девица, а… — Банкир подцепил пальцами письмо из плаща, — а вот такое строчите мне без стыда и совести? — Лонээ, — беспомощно протянул непохожим на себя голосом доктор, — это во благо цивилизации! Во благо народа, во благо процветания Ее Величества, — почти взмолился Доторре, — всего два миллиона. Банкир смотрел на него благовейно, нежно, слишком уж любовно, словно на бесценное сокровище. И доктор таял под этим взглядом, от которого было никуда не деться. Он уложил свою руку на щеку мужа. — Во благо цевелизации?.. — он бесстыдно одарил чужие губы поцелуем, опаляя их горячим дыханием, — во благо народа, да?.. — темноволосый потянулся к заветной маске, легонько ее подцепляя и освобождая ее обладателя, заставляя Второго прикрыть глаза, словно перед атакой, — во благо Ее Величества?.. — совсем пропел мужчина почти в самое ухо. Еще один поцелуй между бровей. Панталонэ все готов был отдать, чтобы всегда видеть это лицо перед собой открытым. Оно было безупречно, словно фарфоровое, кукольное. Как и сам мужчина в его руках весь походил на куклу из фарфора. Словно статуэтка. — Все так… — отзывается на выдохе, плавясь под чужими прикосновениями доктор, не узнавая собственный голос, — не для себя прошу, — он прижимается теснее, сбрасывает плащ на пол и дышит чаще, — всего два миллиона, и весь мир узреет новую эру превращения… Но ему не дают закончить, затягивая в поцелуй, сладкий, долгий. — Сумасшествие мир узреет, — шечет на грани, на расстоянии выдоха между ними Лонэ, очерчивая контур родного лица, вместе с тем успокаивая, — сумасшествие, дорогой Торэ. — Тогда держи это сумасшествие крепче, — промурлыкал Дотторе, усмехаясь, совсем не собираясь оставаться без чужого внимая хоть на миг, он перелез и теперь вовсе развалился на чужих коленях, прикрывая глаза. Успокаивался. — А может мне и вовсе запереть мое сумасшествие здесь?.. Любоваться им, не отводя взор, нарисовать пару портретов, а потом повесить их здесь, что будет свидетельствовать о начале преображения в моей учебной норе, — Лонэ наклонился над ним снова, так, что даже его волосы касались и щекотали чужое лицо, он снова коснулся губ Торэ, не в силах от него отказаться хоть на секунду. — Нет… Мы его продадим, — снова посетила мысль голову доктора. — За два миллиона? — усмехнулся Делец. — За два миллиона, — спокойный ответ. — Боюсь, что для продажи я плохой художник. Скорее, любитель, дорогой Торэ. Как любитель рисую очень неплохо. Для себя, для тебя, для нас. Да, я очень, очень, даже слишком любитель. Мой дорогой Торэ. Делец нечасто бывает страстен в их делах, скорее наоборот, инициатором подобного выступает его муж, но сейчас, поддавшись порыву страсти и переполняющей его сердце любви, Панталоне и слова не дает вставить своему обожаемому. Он в порыве, не отрываясь от поцелуя, поднимает его на руки, подхватывает, словно тот ничего не весит и укладывает на ненавистный диван. И слышит сбитое дыхание. Дотторе, конечно, и словом не обмолвится, что у него закружилась голова, довольно с него уже слабостей, которые у дельца, как на ладони постоянно. Панталонэ ублажает каждую клеточку любимого тела, прижимается, давит весом сверху, и тепло превращается в жар, в огонию между их сердцами. Плащи уже давно сброшены небрежно на пол, а руки исследуют гладкое тело под нижней рубашкой. Пряди слегка взмокли и выбились снова. — Люблю тебя, с ума схожу, Торэ, — не говорит, а шепчет, выдыхает эти слова, умело вырисовывая легкие узоры на торсе, словно истинный художник, — исполню что пожелаешь, все сделаю, — Девятый оказывается, словно зачарован, словно под сладкой негой желания мозг плавится и окончательно сдается, отказываясь от здравомыслия. Дотторе снова может вить из него веревки. Делать и просить все, что хочет. — Называешь меня сумасшедшим, а сам сейчас безумец еще похуже, — хрипло вырывается непослушный голос. — С тобой я не могу оставаться в здравом уме, — Лонэ смотрит на него сверху, одаривает поцелуем в лоб, — ты — мое сумасшествие. Снова этот румянец против собственной воли. — Но надеюсь, — дышит сбивчиво и слишком горячо, — ты оставил себе хоть каплю разума, чтобы выписать мне чек на два миллиона. Дотторе даже подобным всегда было трудно сбить с толку, он от природы осторожный, бдительный и настойчивый. Всегда получает то, что хочет. Тянется выше, обхватывает рукой шею и притягивает еще ближе. — Удивительно, что ты еще помнишь о таких мелочах, мой дорогой Торэ, — улыбается снисходительно, играясь с сосками и не сводит взгляда. — Так теперь это уже мелочь для тебя? — в голосе Второго появляется какая-то сладость и вязкость. Он доволен собой. Идеальная стратегия. — Сущий пустяк, — улыбается в ответ, не давая себя прочесть до конца. Дототоре счастлив. Идеальный стратег. И, пока этот идеальный стратег сладко посапывает в чужих объятиях, размаренный своими играми и ночной негой, пока что-то шепчет во сне и прижимается теснее, Панталонэ достает из стола чистый лист, зажигает одну лишь свечу, чтобы не потревожить чужой сон и пишет несколько слов чернильной ручкой: «Благотворительный чек на сумму в два миллиона для постройки нового приюта для кошачьих.» Звук печати и хитренькая улыбка. Делец надеется, что ему простят его безобидную шутку. Нужно же с чего-то начинать перевоспитание своего маленького сумасшествия.