Закон выживания. Эмпирически

Врут всё книжки, и фильмы врут.В них смерть всегда приходит торжественно, с музыкой и крупными планами, чтобы зритель успел насладиться драматизмом момента. Главный злодей непременно останавливается на пороге, чтобы разродиться пространным монологом о том, как он устал от героя, как долго к этому шёл и почему именно сейчас настал час расплаты. В этих бесконечных минутах экранного времени всегда есть возможность для остроумной перепалки, для последней сигареты, для взгляда, полного презрения, брошенного через плечо перед тем, как захлопнется дверь — и именно в этот короткий промежуток подоспеет помощь, случится чудо, произойдет то самое невероятное спасение, ради которого зритель и пришел в кинозал.В реальности всё оказалось до обидного буднично.Тэхёна просто выволокли из салона внедорожника и бросили лицом в холодную лесную грязь. Даже не удостоверились, пришёл ли он в себя — просто вышвырнули, будто окурок в приоткрытое окно автомобиля. Хлопнула дверца. Взвизгнули шины по мокрой листве, взрывая фонтанами гнилых листьев и комьев земли. И тишина.Ни тебе «пока», ни «чтоб ты сдох». Ни даже плевка на прощание. Только удаляющийся шум мотора, который через минуту стих, растворившись в сыром, тяжёлом воздухе весеннего леса, будто его и не было никогда.— Что за... — выдохнул Тэхён в прелую листву, и это были единственные слова, которые он произнёс вслух за последние несколько часов, и прозвучали они на удивление буднично, без надрыва, просто как констатация факта.Голова гудела так, будто внутри черепной коробки поселился разъяренный шершень и бился о стенки в тщетной попытке выбраться наружу. Во рту стоял привкус металла и какой-то химической гадости — то ли снотворное было дрянным, то ли они переборщили с дозой, пытаясь убаюкать его навечно. Он попытался пошевелиться и понял, что это была плохая идея: левая нога отозвалась такой острой, пронзительной болью, что перед глазами вспыхнули белые пятна, а к горлу подкатила тошнота.Вывихнул. Или растянул. Или, быть может, даже сломал — в этой темноте не разобрать, а диагностировать самому себе, лежа в грязи, было задачей из разряда фантастических.Он сел, опираясь на дрожащие руки, и огляделся. Вокруг стоял стеной густой, почти чёрный лес. Сосны, ели, какой-то корявый кустарник, названия которому он не знал — всё это сливалось в однородную, враждебную массу, над которой уже сгущались ранние весенние сумерки. Небо затянуло свинцовыми тучами, тяжелыми, как намокшая вата, и от этого казалось, что время перевалило далеко за полночь, хотя внутренние часы, если они ещё работали после такого коктейля, подсказывали, что на дворе не больше четырёх пополудни.— Гениально, Ким Тэхён. Просто гениально, — пробормотал он себе под нос, машинально хлопая себя по карманам в поисках спасительного прямоугольника телефона. — Дай-ка угадаю, телефона нет, и это будет самым логичным продолжением такого замечательного дня.Телефона не было. Куртки тоже. И одной кроссовки. Он посмотрел на свою ногу, обутую в мокрый, перепачканный грязью носок, сквозь который уже начала противно саднить кожа, и горько усмехнулся краем потрескавшихся губ.— Хотя бы раздели перед тем, как убивать. Красиво подали, ничего не скажешь. Теперь хоть сдохну стильно — в носке и без куртки, прямо как в том анекдоте про студента, который пошёл за рисовым пирожком.Он попытался собрать в кулак остатки мыслей и вспомнить, что было до того, как он провалился в эту липкую, тягучую темноту, похожую на дно глубокого колодца. Лагерь. Элитный студенческий лагерь, куда он поехал вместо Джувона, потому что друг упросил его прикрыть очередное тайное свидание со своим альфой. Костер, на котором они жарили зефир — дурацкая, детская забава, подсмотренная в американских подростковых фильмах, но ему почему-то нравилось наблюдать, как сахар плавится и тянется золотистыми нитями. Красивый альфа Сон Джэхён, который смотрел на него с таким неподдельным, почти щенячьим интересом, что это одновременно льстило и немного пугало. А потом была злоба в глазах Хан Соля, его шипящий, как у змеи, голос, врезавшийся в память: «Ты нищий сирота, тебе здесь не место. Ты просто мусор, который терпят из жалости».И чай. Чай с привкусом, который он тогда списал на лесные травы, на этот особенный, терпкий аромат костра и хвои. Какой же он был дурак.— Идиот, — выдохнул Тэхён, закрывая глаза и чувствуя, как по щеке скатывается что-то мокрое — то ли дождевая капля, то ли слеза, которая решила вырваться наружу без спроса, — доверчивый идиот. Дед был прав: доброта — это роскошь, которую могут себе позволить только сильные. А ты, Ким Тэхён, не сильный. Ты просто... просто удобный. Пешка в чужой игре, которую в любой момент можно скинуть с доски.Он не знал, сколько просидел так, приходя в себя и пытаясь унять крупную дрожь, которая пробирала до костей, выстукивая по позвонкам неровный, лихорадочный ритм. Лес не предназначен для того, чтобы в нём лежали без куртки. Сырость пропитала тонкую футболку насквозь, и казалось, что холод течёт прямо по позвоночнику, ледяной рукой сжимая внутренности, добираясь до самых потаённых уголков души.Надо было двигаться. Если он останется здесь до ночи, то умрёт от переохлаждения — и это в лучшем случае. В худшем — на запах свежей крови и пота придут дикие звери, и тогда всё закончится быстрее, но гораздо болезненнее. В этой глуши, где не ступала нога человека — а судя по тому, как долго они ехали, это была именно такая глушь — водились, наверное, кабаны. Или медведи. Или что хуже.Тэхён не знал, что настоящая опасность в этом лесу пахнет не зверем, а человеком. Точнее — не совсем человеком.Но это ему только предстояло узнать.А пока он просто сидел в холодной грязи, обхватив себя руками, и пытался вспомнить все молитвы, которым когда-то учил его дед. И не мог вспомнить ни одной.