Путь во Тьму

      Просторная спальня.       Широкая кровать.       Чёрная драпировка — вплоть до постельного белья.       Сидя на краю кровати, Люк медлит, прежде чем поднять руку и расстегнуть тяжёлую серебряную брошь, удерживающую чёрный бархатный плащ — на левом плече, так, чтобы прикрывать правую руку и открывать левую.       Церемониальные одежды с Корусанта. Непривычные… наспех сшитые по его мерке…       Ничего. Со временем привыкаешь ко всему. Привык же он, выросший на татуинской ферме, считать себя пилотом повстанцев — а затем и рыцарем-джедаем?       Повстанец. Джедай.       Всё это — будто про совсем другого Люка Скайуокера.       Похороны Палпатина — пышные и торжественные, как если бы он и впрямь их заслуживал, но иначе было нельзя…       Объявление отца императором…       Официальное представление его, Люка, как сына и наследника Дарта Вейдера…       Он ожидал к себе неприязни и недоверия со стороны имперцев — во всяком случае, поначалу, — но, судя по ощущениям в Силе, присутствовавшим на торжествах он скорее понравился. Более того — добавил им доверия к отцу.       О Палпатине в последние годы всё чаще шептались, что он изучает технологии — или древнюю магию, хотя большинство имперцев считали всё, связанное с Силой, скорее позабытыми технологиями, — позволившие бы ему жить вечно. Глубокий старик, он не имел семьи и не планировал ею обзаводиться — как и передавать полномочия лорду Вейдер, своей правой руке и номинальному наследнику…       А вот у Вейдера, как оказалось, был сын — и это сделало его более близким и понятным имперским военным, политикам и знати. Не таинственным полукиборгом, приверженным древней религии, а просто человеком, носящим свои доспехи из-за полученных некогда увечий. В конце концов, он не первый и не последний, кто был и будет искалечен на войне — и вынужден после этого использовать протезы и кибертехнологии.       Но когда-то в его жизни была как минимум одна женщина — та, что родила ему сына. А значит, под доспехами скрывается обычный человек; такой же, как все. И он объявил сына наследником — следовательно, в отличие от предыдущего императора, не помешан на попытках обрести бессмертие…       «Да, вы убили его — но лишь для того, чтобы занять освободившийся трон! Император Палпатин мёртв — да здравствует император Вейдер… да здравствует лорд Скайуокер, его чудом обнаружившийся сын…»       Слова Леи из видения. Эти её слова уже сбылись — но и как им было не сбыться?       Отец был прав с самого начала. Всё равно нашлись бы те, кто попытался бы занять опустевший трон… империя погрязла бы в хаосе…       Империи нужен порядок. Надёжная власть. Твёрдая рука.       А Лея — Лея с её идеями возрождения республики просто наивна. Так же, как прежде был наивен и Люк.       «Отец открыл мне глаза. Теперь нам с ним осталось только открыть глаза Лее — и мы будем вместе всей семьёй».       Если же Лея так и не пожелает прислушаться к доводам разума…       «Кто не с нами, тот наш враг. Даже если это моя сестра и дочь нашего отца».       Чёрный бархат плаща соскальзывает с плеч, а затем и с кровати. Люк роняет взгляд на свою правую руку — всё ещё оканчивающуюся аккуратно забинтованной культёй.       Даже в детстве порезы и ссадины заживали на нём быстрее, чем на другой татуинской ребятне. Позже Оби-Ван объяснил, что это благодаря чувствительности к Силе.       Рана и ожог от протеза, оплавленного молнией Силы, заживают непривычно долго.       «Почему в этот раз всё так, отец? Даже когда… даже когда ты отрубил мне руку, всё зажило гораздо быстрее…»       «Я не ненавидел тебя, нанося удар. Я хотел вызвать гнев и ненависть в тебе, чтобы они пробудили твою внутреннюю тьму, — и у меня получилось, верно? А в той молнии, что поймал ты, была вся ненависть Сидиуса ко мне — предавшему его ученику, — и желание убить. Считай, что тебе и так повезло — причём крупно».       «Но меня это злит. Злит, что рана заживает слишком долго. Что до сих пор нельзя прикрепить новый протез».       «И хорошо, что злит. Ты же помнишь о подпитке Тёмной стороны? Впрочем, я бы охотно ускорил процесс заживления, если бы мог, — но эту рану нам не исцелить Силой, даже вложив в попытку всю ненависть к Дарту Сидиусу. Придётся подождать, сын. Заодно тебе успеют изготовить достойный протез — лучше, когда работа делается не в спешке. У меня всегда есть запасные заготовки моих, но едва ли тебе было бы удобно с чересчур крупной конечностью».       И поэтому все эти дни на Корусанте Люк прятал под плащом оканчивающуюся забинтованной культёй руку. Разумеется, никто не сказал бы ему по поводу неё ни единого слова — к тому же, уже успела разлететься новость о том, что покойный Палпатин обезумел, собирался уничтожить всю жизнь в галактике, и им с отцом пришлось сражаться с ним насмерть, — но Люк сам не хотел демонстрировать всем своё увечье. Почему-то казалось, что это делает его… уязвимым.       Меч Сидиуса тоже прятался под плащом — справа на поясе. Отец был прав, не дав его выкинуть; не хотелось бы чувствовать себя безоружным.       Потом он соберёт себе новый меч. Меч ситха. Отец сказал, что научит.       Люк снимает с пояса меч покойного императора. Взвешивает прохладную серебристую рукоять на ладони, прежде чем отложить в сторону.       Сегодня они с отцом прибыли во дворец на Мустафаре.       Сегодня… сегодня ночью он…       Что сделать — сейчас, в ожидании отца? Раздеться полностью — или лучше дождаться его так?       Люк не успевает принять решение. За дверью раздаются быстрые тяжёлые шаги, а миг спустя в спальню входит император Вейдер.       — Отец…       Люк поднимается на ноги, делает шаг вперёд. В горле пересыхает; вспоминается, что за время пребывания на Корусанте между ними не было практически ничего…       За всеми придворными церемониями и важными переговорами было не до секса. В конце очередного долгого дня — искусственного дня Корусанта — Люк шёл в отведённую ему роскошную спальню, падал на кровать, едва заставив себя раздеться, и почти сразу же засыпал. Всё равно как на Татуине после тяжёлой работы на ферме.       Успевал он перед сном только одно — мысленно дотянуться до отца и почувствовать его успокаивающее прикосновение в Силе. То самое, что чувствовал изначально, — словно рука, пригладившая волосы.       Отдыхал ли за эти дни Вейдер? Люк подозревал, что на время корусантских ночей — или, по крайней мере, их часть — он погружался в медитацию. А может, и нет; может, давая отдохнуть сыну, сам продолжал заниматься делами.       В конце концов, дел со смертью предыдущего императора и воцарением нового возникло множество.       — Я соскучился, — срывается с губ Люка. Он чуть запрокидывает голову, чтобы смотреть в непроницаемую чёрную маску; краем глаза видит, как отец сбрасывает плащ — почти таким же жестом, как он только что сбросил свой…       Глухая броня по-прежнему закрывает всё тело Дарта Вейдера. Но Люк всё равно чувствует отца сквозь неё, чувствует в Силе — так, как если бы мог чувствовать жар тела.       Отцовская мощь… отцовское желание…       Во рту пересыхает ещё больше. В паху тяжелеет.       — Я знаю, — рука отца ложится на грудь, гладит её сквозь кожу перчатки и бархат одежды. — Я тоже.       — Мне… раздеться?       Люк уже поднимает руку к застёжкам — одни инкрустированы серебром, другие практически неразличимы на чёрном бархате, — но пальцы Вейдера мягко перехватывают его запястье.       — Я сам.       Люк кивает, и пока пальцы в кожаных перчатках проходятся по его застёжкам, чувствует, что лицо заливает румянец. Проклятье, между ними было уже многое, но сейчас он чувствует себя…       …всё более уязвимым.       От этого становится стыдно — и сладко.       — Ты стесняешься. Снова позволил нормам морали взять над тобой верх?       — Не совсем, — отвечает Люк, заставляя себя продолжать смотреть на отцовскую маску — проклятье, он не будет стоять, стыдливо потупив взгляд в пол, даже если ему этого хочется! — Просто… просто я…       Пауза. Глотательное движение.       — Я не раздевался догола ни с одним из своих любовников, — заставляет себя произнести Люк, и у него вырывается смущённый смешок. — Смешно, да? Не помню, кто и когда в последний раз видел меня обнажённым — такое ощущение, что дядя с тётей, когда был совсем ребёнком…       Новая мысль: сложись всё иначе, отец тоже мог бы видеть его ребёнком. Должен был… должен был видеть.       — Всё сложилось как сложилось, — вслух отвечает Вейдер на его мысль. — Я увижу тебя сейчас. Я не знал тебя ребёнком, но узнал юношей — взрослым, сильным, красивым… Иди сюда.       Одежда падает на пол. Полностью обнажённый, Люк шагает в объятия отца, обвивает его руками и прижимается щекой к плечу.       — Я бы тоже хотел тебя увидеть, — бормочет он. — Без всего этого. Я… могу… когда-нибудь?..       Пауза. Широкие ладони гладят спину и ягодицы — и Люк не сразу понимает, что чувствует прикосновение не кожи, а металла.       Вейдер снял перчатки.       — Ты не увидишь под этими доспехами ничего, что порадовало бы твой взгляд, — кажется, что голос отца под шлемом звучит глуше, чем обычно. — Мой внешний вид совсем не тот, что был когда-то.       Люк запрокидывает голову. Кажется, ещё чуть-чуть — и за непрозрачными чёрными линзами он разглядит глаза отца.       — Мне всё равно, как ты выглядишь, — тихо говорит он. — Мне было бы интересно узнать, как ты выглядел прежде, но… возможно, мне это и не нужно. Я просто… просто подумал… Ты когда-нибудь снимаешь его? Свой костюм? Или… или ты…       Люк не договаривает: «Или ты полностью сращён с ним».       — Да. Снимаю.       Отец легко, словно пушинку, подхватывает его на руки. Несёт на кровать, опускает на чёрные простыни.       — Эта спальня. Она твоя?       — Она твоя. Я никогда не использовал её по назначению — а к твоему прибытию велел подготовить.       Металлическая ладонь — наконец-то Люк видит её без перчатки, хоть и до сих пор не видит остального тела отца, — скользит по груди и животу. Люк прерывисто вздыхает, чуть выгибается, подаваясь навстречу её прикосновениям — и исходящим от неё волнам отцовской тьмы и отцовского желания.       — Ты не спишь в постели?       — Нет. Я отдыхаю в бакта-камере или в комнате для медитаций. Что же до того, чтобы ты увидел меня без костюма… знаешь, на самом деле я тоже хочу взглянуть на тебя не через линзы маски. И возможно… если мой вид не вызовет у тебя отвращения… коснуться, когда обнажён не только ты.       — Да, — тихо откликается Люк. — Я тоже этого хочу. Отец, я не… не отвернусь от тебя, как бы ты ни выглядел.       — Хорошо. Тогда я подумаю, как мы можем это сделать. Скорее всего, и правда — в комнате для медитаций… Но сейчас, — приглушённый звук, похожий на горький смешок, — к сожалению, снять шлем в обычной спальне у меня не выйдет.       — Да. Да, я знаю.       Отцовские ладони продолжают ласкать его обнажённое тело. Медленно, дразняще, изучающе… почти согревшийся от соприкосновения с горячей живой плотью металл, неотрывный взгляд отца — Люк ощущает его, хоть и не видит глаз, и он кажется обжигающим…       — Ты чувствуешь меня? — срывается с пересохших губ Люка. — Чувствуешь достаточно… прикасаясь?       — Да. Настолько, насколько это вообще возможно. Это хорошие протезы, на самом деле; лучшие технологии из существующих… Скоро убедишься сам.       Люк бросает взгляд на свою правую руку и хмурится. Дурацкое чувство, но из-за аккуратно забинтованной — заживление всё ещё не окончательное — культи он кажется себе… несовершенным.       Тем более дурацкое чувство, что это отец лишил его руки — хотя злиться за то сражение у Люка никогда не получалось. И ещё более дурацкое — потому что раньше он о своём несовершенстве не думал.       — Прекрати, — должно быть, мысли снова звучат слишком громко, — потому что Вейдер осторожно берёт его правую руку двумя своими. — Ты прекрасен. Совершенен — для меня.       — Я хотел бы дать тебе больше, — Люк садится на кровати, кладёт левую руку на маску отца — как мог бы коснуться щеки. — Больше… себя… всего себя. Без остатка.       — Ты и так отдал мне себя без остатка, — руки Вейдера притягивают его за обнажённые плечи, прижимают к чёрному металлу доспехов. — Забавно, но наши мысли схожи. Я тоже думал о том, что хотел бы дать тебе больше… взять — по-настоящему… Что, возможно, в чём-то могу дать меньше, чем давали твои случайные любовники, — в глубоком механическом голосе на мгновение проскальзывает гнев.       — Нет! — пылко восклицает Люк, прижимается ещё теснее — и во внезапном порыве быстро и горячо целует чёрную маску — словно живые губы. — Они… с ними было и вполовину не так… да что там — на сотую часть…       От возбуждения по телу проходит дрожь. Отцовские ладони поддерживают под спину, легко проходятся пальцами вдоль позвонков.       — Ты испытываешь возбуждение… так же, как все люди? Или… как-то по-другому?       — Могу — так же, — Вейдер привлекает его ещё ближе, усаживает верхом к себе на колени; приходится широко развести ноги и прикусить губу, чтобы сдержать короткий стон. — Я, знаешь ли, не настолько искалечен, — глухой звук, который Люк уже привык воспринимать как смешок. — Но мне проще переводить возбуждение на ментальный уровень — и разрядку испытывать там же, чувствуя тебя через Силу. Благодаря нашей связи ощущения такие же яркие, как если бы я брал тебя физически… Я бы всё равно хотел сделать это обычным способом, но всё же это будет проблематично.       — Хорошо, — Люк прерывисто вздыхает, обхватывает отца за плечи, пытается притереться к нему обнажённым членом — но Вейдер, явно дразня, крепко удерживает его за бёдра, не давая пододвинуться совсем близко. — Знаешь, мне было бы интересно… почувствовать, каково это… на ментальном уровне.       — Я тебя научу. Тебе это необязательно, но понимание своих возможностей не повредит.       — Позже… да?       — Позже. Сейчас ты хочешь чего-то более осязаемого, верно?       — Да… да. Пожалуйста, — вырывается у Люка, и он снова краснеет.       — Оближи.       Металлические пальцы касаются губ. Люк послушно вбирает их в рот, увлажняет языком и уже в новом контексте думает о том, какие они…       …большие.       Три отцовских пальца растягивают губы так, что слегка печёт в уголке рта. И это… проклятье, это прекрасно.       — Ты был… — за медленно вынимаемыми из его рта пальцами Вейдера тянется тоненькая ниточка слюны, — с кем-то… так же?..       — Нет.       Отцовский голос звучит резко — и рука на плече сжимается до синяка. Люк сглатывает, почти готовый отвести взгляд.       — Прости.       — Тебе ни к чему просить прощения за вполне объяснимое любопытство… Нет, я не был за эти годы ни с кем другим. Не знаю, вышло ли бы подобным образом с тем, кто нечувствителен к Силе… но это неважно. В любом случае, мне не был никто интересен. И предваряя твой следующий вопрос — в бытность Энакином Скайуокером я был только с двумя. С Оби-Ваном и с твоей матерью. Но в любом случае это было очень давно.       — Да.       На мгновение в памяти всплывает видение: взгляд на Дарта Сидиуса — снизу вверх, с колен… взгляд отцовскими глазами…       Нет. Отец велел это забыть — и больше в тот день не заглядывать. Он не ослушается… он и не хочет ослушаться.       И это было даже не просто давно. Это… то, о чём и вовсе не следует говорить.       Вейдер не может не почувствовать, что он вспомнил… Но Люк вспомнил невольно — и отец не гневается.       Сейчас они вдвоём. Только они. Только они — вместе.       Увлажнённые слюной металлические пальцы касаются между ягодиц, кружат вокруг входа, потирают, несильно надавливают, дразня. Люк пытается податься на них и снова слышит приглушённый отцовский смешок.       — Нетерпеливый.       Вейдер входит в него сразу двумя пальцами, резко и глубоко — и, не успев закусить губу, Люк коротко и громко стонет. Пробует отвести ногу ещё сильнее, раскрыться шире; отцовские пальцы скользят внутри, к двум добавляется третий…       Проклятье. Три пальца Дарта Вейдера… они больше… чем самый крупный член, который он когда-либо в себя принимал.       Особенно когда отец разводит их в нём, растягивая мышечные стенки сильнее.       Проклятье, как же…       …как же хорошо.       Идеально. Почти идеально.       — Сильнее, — вырывается у Люка, и миг спустя он едва не готов пожалеть об этом — потому что отец даёт ему то, что он просит.       Двигающиеся внутри пальцы заставляют вскрикивать от боли и удовольствия — растягивая, надавливая на простату, выходя почти полностью и снова погружаясь так глубоко, как в Люка не погружался ещё никто. Вторая рука Вейдера скользит по его телу — сжимает бедро, гладит спину…       Люк сильнее льнёт к отцу, крепче обвивает его руками, вжимает здоровую ладонь в широкую спину. Чувствует, как соприкасаются их сознания, как Вейдер жадно впитывает его граничащее с болью наслаждение, претворяет его в своё собственное, удвоенным возвращает обратно…       — Сможешь кончить так? Если я не буду тебя касаться?       — Нет, — Люк снова и снова с силой насаживается на резко двигающиеся навстречу отцовские пальцы, выбивая у себя стоны, усиливая то, что чувствуют они оба. — Нет, я… я так не умею… ни разу не…       — Однажды я тебя заставлю.       Рука отца, до этого поддерживавшая под спину, наконец накрывает член, и Люк захлёбывается новым стоном, полностью теряясь в совместных ощущениях. Прижаться сильнее, спрятать лицо у отца на плече… ноют слишком широко разведённые ноги, печёт внутри… как же сладко, как же…       …необыкновенно…       Он чувствует отца в себе. Телом, душой… Несмотря на то, что Вейдер трахает его только пальцами, — так, как не чувствовал никогда и никого.       Люк со стоном кончает, и в следующий миг Вейдер, с причинившей новую боль резкостью выдернув из него пальцы, сгребает его в объятия обеими руками. Механическое дыхание на пару мгновений сбивается, а затем Вейдер выдыхает глубже и медленнее обычного и с явным наслаждением проводит ладонью по обнажённой спине Люка.       — Ты всё чувствовал.       — Да, — Люк трётся щекой о блестящую чёрную броню и поднимает голову; тело всё ещё вздрагивает от пережитого наслаждения. — Да, отец.       — Тебе было хорошо.       — Да. И тебе… тоже.       — Да.       Люк опускает взгляд ниже, и его щёки краснеют, а с губ срывается смущённый смешок.       — Я тебя… запачкал.       — Ерунда. Костюм легко очищается от чего угодно.       Люк мельком, почти равнодушно думает, что сперма на отцовский костюм попала, судя по всему, впервые, а вот кровь, вполне возможно, попадала нередко. Конечно, удары световым мечом мгновенно прижигают раны, и крови от них нет, если душить врага Силой, её не будет тоже, — но смерти противников бывают не только от этого.       — Хочешь, я… слижу?..       — Маленький развратник, — пальцы Вейдера взъерошивают ему волосы — и прежде, чем Люк успевает покраснеть ещё сильнее, легонько надавливают на затылок, побуждая нагнуться, а затем и встать на колени. — Давай.       Язык проходится по тёплым подтёкам на прохладных пластинах брони. Люк облизывает губы, поднимает взгляд на отца — и тот пальцем стирает из уголка его рта то, что он забыл слизнуть.       На несколько мгновений опустить голову на отцовское колено. Пальцы Вейдера в волосах; прижмуриться, позволить себе ненадолго замереть…       — Теперь ты хочешь спать. Я чувствую. Ложись, — Люк поднимает голову, и Вейдер снова подхватывает его на руки. — Я посижу с тобой.       — Отец, — спорить не хочется, сладко ноющее от пережитого тело блаженно вытягивается на чёрных простынях. — Ты не боишься, что пойдут слухи… о том, что мы проводим ночи в одной спальне?..       — Я ничего не боюсь. И тебе не стоит. Люк, ты правда думаешь, что хоть кто-то рискнёт сплетничать о наших отношениях? Разве что самые храбрецы — и совсем втихомолку. Но и то я сомневаюсь.       — Ладно. Ты прав… я не боюсь… пусть говорят, что хотят… мне всё равно.       — Спи.       Тьма накрывает тёплым одеялом.       Люк смотрит, как Вейдер пересаживается в кресло возле кровати, и, улыбнувшись, погружается в сон.       Всё ещё чувствуя мысленное отцовское прикосновение.