Ангелы не плачут

Крис помнит себя лет с четырех, наверное. Может, даже с трех, хотя мама и говорит, что это вряд ли, потому что «ветер в голове, Крис, милый». Мама права — время от времени между ушей у Криса сквозняк бывает такой, что в одно ухо влетает, из другого вылетает. Взять хотя бы дроби… Ну, да не о них речь. Крис помнит себя тем раскаленным летом, когда ему стукнуло четыре. Помнит, как плавился асфальт жарким августовским днем, помнит ленивую собаку — старый сеттер, как он лакал из миски, жадно и шумно, расплескивая больше, чем попадало внутрь. Помнит воробьев, как они ругались, купаясь в мелкой луже — накануне был дождь, не принесший ни грамма прохлады, и теперь воздух казался каким-то липким на ощупь, и Крис чувствовал себя так, будто угодил в чашку с киселем. Он помнит переливистую трель велосипедного звонка, шорох шин под колесами. Помнит, как гнал во весь опор к парку — по крайней мере, ему так казалось, что он мчит так, что волосы назад, и новенький велик, подаренный родителями, блестит хромом, а прохожие шарахаются, пропуская маленького Криса вперед. Крис помнит тенистые аллеи парка, как он вспарывал густой кисель, проезжая мимо влюбленных парочек, устроившихся на уютных пледах в прохладной тени акаций, мимо мальчишек, что гоняли мяч на поляне, помнит сойку, вылетевшую как будто бы прямо из-под колес, и как он нырнул вправо, не справившись с рулем. Помнит, как потом шипел обиженно и дул на сбитую коленку, а та сочилась капельками крови, и щипало так, что вместе с коленкой щипало в глазах, а в горле было мокро и почему-то на щеках тоже. Помнит тихое: «Не плачь» и как он повернулся на голос, с замиранием глядя в голубые-голубые глазищи, которыми обладатель бледной веснушчатой кожи и тугих светлых пружинок-волос смотрел прямо на Криса. Он, казалось, и впрямь сочувствовал Крису — этот мальчишка, что остановил свой велик, увидев, как Крис упал со своего. Деловито поплевал на рукав абсолютно белой рубашки и, не жалея белизны, протер ссадину на коленке. А потом наклонился и подул на ранку, приговаривая: «Boo-boo, go away, and don't come another day». Тем вечером, укладываясь спать, Крис признался маме, пришедшей, чтобы поцеловать его перед сном: — Мам, мам! Я видел ангела. Он меня спас.

***

Себя десятилетнего Крис помнит отчетливо. И ту долгую, мрачную и какую-то сопливую зиму, маятную и серую, как все лондонские зимы, такую, что ты все ждешь-ждешь, когда же закончится слякоть, и высохнет, наконец, асфальт, и можно будет пролететь по улице на скейте, обгоняя пешеходов, а в парке, где влюбленные станут расстилать уютные пледы, взять доску под мышку и пробежать стремглав мимо поляны, где пацаны гоняют мяч, а потом по аллее, где шесть лет назад он вспугнул сойку, и прямо, до холма, а затем взобраться на холм, и оттуда, с высоты, взглянуть на раскинувшийся как будто бы прямо под ногами город. Крис еще не знает, что однажды этот город и впрямь будет лежать у его ног. Он не знает, что скейт, обшарпанный и потрепанный, однажды выкупит какая-то рьяная фанатка за несколько тысяч футов. Он не знает — будущая знаменитость Крис Хемсворт, — что ждет его впереди, и просто смотрит на вечерний Лондон с высоты Примроуз-хилл, и в алых закатных лучах город кажется ему чуточку ненастоящим. Как будто бы перед его глазами яркая открытка — гладкая, плотная, такая, на которой остаются видны отпечатки пальцев, отчего бумага теряет глянцевость. Таким ему кажется Лондон — чуть заляпанным и слишком гламурным, но ровно до той минуты, когда кто-то берет его за руку. И Крис слышит рядом запах карамели и замечает краем глаза, как золотятся на солнце упругие кудряшки. А потом Том говорит: — Сейчас солнце зайдет. И вдруг темнеет. Как по щелчку. Как будто бы Том повернул невидимый тумблер, и в приглушенном свете город становится чуть более реальным. Как это у Тома получается? Крис не знает. Он думает, это потому, что Том — ангел. Иначе как еще?

***

Весь пятнадцатый год для Криса сливается в один длинный солнечный день, теплый и беззаботный. Он не помнит ни слякоти декабря, ни июльского зноя. Крис не помнит, как упоительно пахло весной, когда цвели старые дубы в парке Примроуз, а ведь они с Томом бывало, все выходные торчали на том самом холме, бросив кости на клетчатый колючий плед, похожие на те влюбленные парочки, мимо которых они проезжали на велосипедах. Крису изо всех сил хочется думать, что они с Томом пополнили их счастливые клетчато-шерстяные ряды, и когда Том угощает Криса чаем из термоса, что прихватил с собой, и протягивает шоколадное печенье, что испекла миссис Хиддлстон, Крису кажется, что в таких вот простых вещах, должно быть, и заключается счастье. То есть… Крис не настолько мудр, чтобы иметь столь сложное представление о простых вещах, и ему просто хорошо, и уютно, и хочется обнять этот мир за то, что в нем есть Том. Крису хотелось бы верить, что Том думает о нем то же самое, но он отчего-то боится об этом спрашивать. Он вообще замороченный — его Том, и черт его знает, что там у него под кудряшками, в его хорошенькой умной башке, но когда Том приходит на их с Крисом холм в Примроуз, или когда он садится рядом с Хемсвортом на школьную скамью, когда он улыбается Крису этой своей улыбкой, такой, от которой сердце заходится… Когда рядом Том, Крис счастлив. Он просто счастлив, и все тут.

***

У Тома красивые пальцы. Странно, но Крис никогда раньше не обращал внимания на то, какие они — длинные, ровные, природой тщательно вылепленные. Музыкальные — Крис где-то услышал это изречение — музыкальные пальцы, — и решил, что это сказано как раз о Томе, вот только где Том, и где музыка. Он иногда мурлычет что-то себе под нос, немного фальшивя, вот как сейчас, когда они с Крисом сидят на школьном подоконнике с облупившейся краской, и Крис колупает эту самую краску просто потому, что ему необходимо чем-то занять руки, иначе они потянутся к Тому, а оба — и Крис, и Том, — знают: нельзя тянуться друг к другу тогда, когда вокруг толпа учеников, и Крис скорее позволит отрубить себе пальцы — не такие красивые, как у Хиддлстона, — чем позволит кому-то обидеть его Тома. Никто никогда не бросит в них это: «Грязные педики!». Билл из параллельного класса попытался вбросить такое вот, а после сверкал фингалом целую неделю, пока фингал не начал сходить. Так вот Том мурлычет что-то себе под нос, а Крис колупает краску и украдкой поглядывает на Тома, как тот, уткнувшись носом в учебник по анатомии, разглядывает строение человеческого скелета. Том мечтает поступить на медицинский, отсюда и учебник, не школьный, вузовский — Том хочет быть уверен, что экзамены сдаст на отлично, потому-то и пытается разобраться в этой заумной книжке самостоятельно, и Крис гордится, что его Том такой умный, и боится, что однажды Тому с ним станет не интересно. Но Том отлипает от скелета, поворачивает голову так, что луч солнца, украдкой заглянув сквозь давно не мытое стекло, ласкает покрытую веснушками гладкую щеку, и Крис ревнует к солнечному лучу, потому что сам не может коснуться щеки Тома. — Я хочу, чтобы солнце погасло, — зачем-то признается он Тому, и тот фыркает и треплет отросшие за лето пшеничные вихры Криса, и не думая о том, что кто-то может назвать их «грязными педиками». К Тому вообще никакая грязь не пристает — вот в чем все дело.

***

Крису девятнадцать, когда они с Томом впервые расстаются надолго, и это… Это настолько внезапно, что осознание — завтра Крис проснется, а Том где-то далеко-далеко, и не нужно идти в Примроуз-хилл, чтобы встретить закат над городом — не одному же провожать солнце, в самом деле, — бьет, словно обухом по голове. Крис чувствует приближающееся одиночество как никогда остро, и будь его воля, он никуда бы своего Тома не отпустил, но Хемсворт никогда не был эгоистом, а не пустить Тома в Оксфордский университет, где он будет изучать медицину, — преступление против человечности. Они долго говорят об этом — о том, как важна для Тома медицина, и Крис соглашается — то, что важно для его Тома, важно и для него самого, так уж случилось. Том будет спасать людей — это звучит дохрена благородно, идеалистично, немножко пафосно, но Крису наплевать. Он убежден — и пусть это убеждение оттуда, из Крисова велосипедно-коленкообдирательного детства, когда ветер в голове гулял чаще, чем умные мысли, но Крис никогда не претендовал на то, чтобы быть самым умным. Так вот он убежден, совершенно искренне и немного по-детски, в том, что Том — действительно ангел, а кому, как не ангелам, спасать людей? Иногда Крис ловит себя на мысли, как порой крепко держит он Тома. Они дурачатся часто — то затеют борьбу, то вдруг ринутся наперегонки вниз по холму, то еще что, и Крис хватает Тома, чтобы он не упал, или чтобы не взлетел — ему часто кажется, что Том, сбегая с холма, почти не касается ногами земли, и что еще чуть-чуть, и окажется в воздухе и поднимется высоко-высоко, и от этого жутко и как-то щемяще-колко под сердцем. И тогда Крис хватает Тома за плечо и держит крепко-крепко, до побелевших костяшек, а Том смотрит на Криса так, как будто бы не понимает, чего это он так вцепился? Том, наверное, не в курсе, что он ангел. Так вот Том уезжает в Оксфорд. И пусть это не так далеко, пусть они с Томом будут часто видеться, это ничего не меняет, и Крис знает, что станет скучать по каждому закату, который он пропустит, потому что не желает провожать закаты без Тома. И он стискивает Тома в объятиях. Чуть ли не до хруста, Крису даже страшно, что он может сломать Тома — таким он кажется хрупким, пусть это лишь кажущаяся видимость, и Крис знает — худоба Хиддлстона обманчива, там, под гладкой светлой кожей мышцы — твердые, каменные, Крис изучил губами каждый изгиб, и теперь будет вспоминать, какой его Том на вкус… и на ощупь. Какой он шелковый и тесный внутри, как он дышит, когда отдается Крису снова и снова, как он зажмуривает свои невозможные глаза, и как слипаются ресницы, словно стрелки, и это кажется Крису таким трогательным, что у него сердце частит, но Криса пустившееся в галоп сердце не волнует ни разу — если что, Том его откачает. Он же врач без пяти минут.

***

Они лежат на пляже Ибицы, куда выбрались во время Томовых каникул. Вернее, это Том лежит животом на полосатом полотенце, а Крис сидит рядом и выкладывает на спине у Тома свое имя из камушков. Том смеется время от времени — щекотно, и камни горячие, — и заявляет, что Крис ему загар испортит, и вся спина из-за камушков будет в пятнах, но где Том, и где загар? Его кожу, щедро смазанную защитным кремом, солнечные лучи не обжигают — ласкают, и даже через три дня, что провели они с Крисом на море, Том все такой же бледный. — Миссис Хиддлстон решит, что тебя держали в бункере, — бурчит Крис после того, как Том переворачивается и стряхивает с себя Крисово имя. — А что ты решил? Ну… Я про актерство, — совсем не в тему спрашивает вдруг Том, водружая на нос солнечные очки так, как это делают герои второсортных боевиков — медленно и с каменным выражением лица. Теперь очередь смеяться Криса — так похоже и так забавно у Тома это выходит, и на самом деле в актеры бы надо идти ему, Тому, но тот влюблен в свою медицину. Крис даже немножко ревнует — ему кажется, что медицину Том любит больше, чем его, Криса, но Том каждый раз доказывает, что в его сердце им обоим — и Крису, и медицине, — есть место. — В сентябре конкурс в РАДА, — отвечает Крис. — А еще я на курсы записался, чтобы уж точно поступить. На той неделе изучали сценическое падение. И Крис, демонстрируя, чему ему научили на актерских курсах, картинно падает сначала на колени, а потом заваливается на бок, имитируя гибель от пули. — Дурак! — актерская игра почему-то совсем не по душе Тому, и Крис не понимает почему: упал-то он вполне натурально. — Не делай так. Не при мне. — Ну, ладно, — пожимает плечами «оживший» Крис. — Хочешь, сломанное дерево изображу?

***

Крису двадцать шесть, когда это происходит — он просыпается знаменитым. Это звучит избито и очень в духе «The Sun» и прочих газетенок, но Крис на самом деле просыпается знаменитым: потянувшись ото сна и чмокнув в теплое плечо своего Тома, он тянется за телефоном… И… И вся лента пестрит его фотографиями — роль могучего Громовержца в фильме, который вчера только вышел на экраны, сделала из Криса… Ну ладно, не мега-звезду, а просто звездочку, но это круто — видеть все эти восторженные комментарии. И сообщения от друзей. И от друзей друзей. И… — Том! — толкает он Хиддлстона в бок. — Том, хорош дрыхнуть, посмотри сюда! — Ммммм… — Том хлопает ресницами, еще не до конца проснувшись. Вообще Том спросонья — это отдельный вид удовольствия, и Крис обожает, как тот таращит глаза — большие и ото сна по-детски наивные. Так ангелы, должно быть, смотрят на людей. Крису целует эти глаза, потому что это все равно, что… Это все равно, что поцеловать ангела, и пусть это звучит кощунственно, Крису плевать. — Посмотри! — гордо демонстрирует он Тому отзывы критиков и комментарии зрителей. — Смотри, что они пишут… — Это здорово! — улыбка рождается сначала там, в глазах у Тома, а потом осядает на губах. — Ты такой молодец! Я всегда говорил, что ты молодец, Крис! И они все… Все эти люди… О, я так рад! И он кидается на Криса, целуя крепко и мокро, а спустя двадцать минут, в течение которых Крис доказывает ему, какой он молодец, снова спит, тихонько сопя.

***

Крису двадцать восемь, когда они ругаются впервые. Ругаются по-настоящему, с криками и хлопаньем дверьми, и Крис знает — это он виноват. Потому что Том не может быть виноват ни в чем и никогда — это аксиома. И Том… Он заявляет, что устал. Устал врать, что они с Крисом просто друзья. Устал скрываться и прятаться. Устал от того, что на нужные приемы с коктейлями Крис берет Эльзу, а не его. И пусть Крис тысячу раз ему объяснил, почему на приемах с коктейлями важно появляться именно с Эльзой, иначе образ, который Крис создавал все эти годы, просто обрушится. Слетит мишура, и не будет никакой суперзвезды по имени Крис Хемсворт, иллюзия развеется, и… И Крис останется безработным. И нет, Том не убеждает его найти другую работу. Такую, на которой не нужно будет доказывать незнакомым людям исключительную Крисову мужественность. Том просто… Устал… И тогда Крис взрывается. Тогда Крис вспоминает, как часто Том задерживался на своей работе. Как часто он убегал посреди ночи из их постели, когда его срочно вызывали, чтобы спасти очередного пациента. А ведь Крис никогда не говорил Тому, как он устал. Никогда не пытался заставить его остаться, так какого черта? А еще Люк. Кардиолог. Люк «мы-просто-друзья-и-коллеги» Виндзор, и… Вот Люка не надо было бы поминать всуе. Именно после Крисова: «Что, с Люком ты не устаешь?» Том уходит, громко — немного театрально — хлопнув дверью. А Крис остается один.

***

Крису двадцать девять, и от коктейлей на очередном приеме его выворачивает в кабинке туалета, а после он долго умывается, глядя на себя в зеркало чуть ли не с ненавистью. Эльза ждет его снаружи, но Эльзу он ненавидит тоже, хотя она и не виновата ни в чем. Видит бог — Эльза лучшая из женщин, и она все понимает. Все знает и все понимает, потому что однажды по пьяной лавочке Крис рассказал ей о Томе. Он рассказал, не боясь, что это станет известно репортерам из «The Sun», хотя они бы озолотили Эльзу за такую ценную информацию. Так вот он ненавидит всех вокруг, потому что в этом самом кругу больше нет Тома. Нет уже несколько месяцев, и Крис был таким идиотом и таким трусом, что не удосужился позвонить ему после их ссоры. То, что Том не позвонил тоже, в расчет не берется, ведь это Крис виноват. Рука тянется к телефону, но мокрые пальцы скользят, и трубка падает на пол. «Плохой знак», — зачем-то думает Крис, хотя лучше бы ему не задумываться о таких вещах. — Я вызову тебе такси, — Эльза смотрит на него с жалостью, да он и есть жалкий, и, наверное, даже хорошо, что таким его не видит Том. Крис просто не вынес бы еще и Томовой жалости. — Я сам доеду, — упорствует Крис, и мягко отстраняет в сторону Эльзу, когда та пытается повиснуть у него на руках, не пуская на парковку. — Убьешься, идиот! — кричит ему вслед Эльза, но Крис уже не слышит этот крик. Крис давит педаль в пол, срываясь с парковки так, будто за ними черти гонятся. Он проносится пустынными в этот предрассветный час улицами, и это чудо, что никто не попал Крису под колеса. Мелькают по бокам фасады домов, и мелькают воспоминания — как звенит звонок на руле маленького велосипеда, как старый ирландский сеттер лакает из миски, как шуршит скейт по асфальту, какое теплое и щекотное дыхание у Тома, когда он дует на стесанную коленку. И чехардой, смешиваясь в кучу: как кружат пылинки в ярком луче солнца, когда они с Томом сидят на школьном подоконнике, как терпко пахнет море, когда он выкладывает на Томовой спине свое имя, как купаются воробьи в мелкой луже… И как Том уходит от Криса, хлопнув дверью. — Проклятье! — кричит Крис, ударяя по рулю кулаком. — Сука! Сука! Сука! И воспоминания меркнут…

***

Крис просыпается от телефонного звонка. Открывает глаза, смаргивает сонную одурь, тянется к телефону — почему-то тянуться неудобно, ведь тумбочка возле его кровати непривычно высокая… Выше, чем у него дома… И все становится понятно: пара лишних коктейлей, Эльза, летящая навстречу лента шоссе. «Пьяный идиот», — шипит сам на себя Крис, а телефон, меж тем, умолкает. — Пьяный идиот, — раздается громкое, и Крис скашивает глаза — поворачивать голову отчего-то больно, — и видит Тома. Своего Тома, в светло-голубом костюме хирурга, в шапочке и стерильной маске. Одни глаза видны — большие, сердитые, родные Томовы глаза. — Угу, — угукает Крис. Ему стыдно. Так стыдно, как никогда не было. — Я не буду спрашивать зачем ты… так… — вздыхает Том, проверяя показания каких-то приборов, что стоят возле кровати Криса. Он не будет спрашивать. Лежачих не бьют. — Я так устал, — признается Крис. — Я чертовски без тебя устал, Том. И замечает влагу в уголках любимых глаз. Зачем это он? Ангелы же не плачут. — Я еще зайду, — Том моргает, что-то записывает в планшет и быстро выходит. А Крис отчего-то уверен: он костьми ляжет, но больше не позволит Тому уйти. Он просыпается снова, и опять от того, что звонит телефон. Мама… Мама? Черт! Неужели она узнала об аварии из газет?! — Мама… — хрипит Крис в трубку. — Мам, это… Не волнуйся, ладно? Я в порядке. Крис в порядке. Потому что сегодня утром дежурил его ангел.