Yeah The Boys

ЧАРЛИ Ахмед суетится. — Зик перекантуется в моей постели, Ахмед, — успокаиваю я его. — Не утруждайся. Ахмед достает из бельевого шкафа чистые темно-серые простыни и впихивает их мне в руки. — Я не допущу, чтобы он подумал, будто мы живем в лачуге. Перестели постель. Я плетусь за ним в гостиную. Кертис, сидя за кухонным столом, ухмыляется нам обоим из-за своего ноутбука. Море счетов с вчерашнего дня только разрослось. — Ну какая же это лачуга, детка, — успокаивает Кертис. — У тебя здесь всегда красота, под стать тебе самому. — Хорошая попытка, — огрызается Ахмед. — Ты просто рад, что приютил еще одного. С этим тоже собираешься переспать? Кертис неловко замирает, и Ахмед вскидывает взгляд. Похоже, он не заметил, что я вошел следом за ним. — Ой, — говорит Ахмед. — Без обид, дорогуша. — Никаких обид, — вру я. Я знаю Ахмеда. Весь этот шум — буря в стакане воды. Он будет в своей стихии, хлопоча над новым подкидышем. Он обожает строить из себя мученика. То, что мы взяли Зика, даст ему бесконечный повод для добродушного нытья. — Если тебе неудобно, мы можем отказать, — предлагает Кертис. Ахмед открывает холодильник и сверлит взглядом остатки трайфла. — Все нормально. Все нормально. * Кертис делает перерыв, и мы усаживаемся на мягкие диваны из белой кожи, пока Зик рассказывает нам о своей ссоре с Сабриной. Ахмед порхает вокруг Зика: приносит ему мохито с колотым льдом, сахарным ободком и веточкой мяты, готовит горячий сэндвич с сыром. Зик рассыпается в благодарностях, и Ахмед буквально сияет. Я так и знал, что ему это понравится. Зик откусывает кусок, потянув за собой ниточку расплавленного сыра. — Я чувствую, что Сабрину триггернуло из-за Шейна, а не из-за меня. И, может, я был слишком глуп, раз не заметил, как мы плавно перешли в статус парочки. Мы так хорошо ладим. Она мой самый близкий друг. Или была им. Я не знаю, что делать дальше. Он смотрит на Кертиса. Его лицо, вечно дерганое и неуверенное, выражает смесь страха и вины. — Мне просто нужно где-то перекантоваться, пока я не придумаю план. Я правда очень благодарен, Кертис. Кертис кивает Зику. — Я говорю это не ради вежливости, приятель, — произносит он. — Оставайся сколько нужно. Хоть на пару дней, хоть на пару недель. Мы все через это проходили. — Пашибо бошое, — невнятно бормочет Зик, обжигаясь горячим тягучим сыром. — Жаль твою подругу Сабрину, — говорит Кертис. — В твоей версии она тебя обидела. В ее версии — ты обидел ее. Когда тебя ранят друзья, это болит сильнее, чем когда враги. Вы думали, что знаете друг друга, но это было не так. У вас разные ценности. Зик смотрит на Кертиса так, будто его поразила молния самого Зевса. — Да. Она вроде как дружит с тем человеком, которым я был раньше. Она такая правильная, а я... ну, очень сексуально активный. — Классическая ситуация с фэг-хэг, — вставляю я, не столь многомудро. — Некоторым девушкам нужна искренняя дружба, как Рейне. Другим нужен лучший друг-гей, чтобы сливать на него свое дерьмо или тайно вздыхать по нему, как моя бывшая коллега по группе, Ханна. Иногда трудно понять, кто есть кто. Ахмед приносит новую порцию напитков. Он расщедрился: сделал себе «Пина коладу», Кертису — «Олд фешн», а мне — джин-тоник. — Ну, за встречу! — говорит он, поднимая бокал. Мы чокаемся. — И добро пожаловать в «Кок пит»! Зик фыркает в свой мохито; поток воздуха из ноздрей отправляет веточку мяты в полет на пол. — В куда? — Это было запасное название для нашего бара, — объясняет Кертис. — Мы остановились на «Tool Shed», но «Cock Pit» был сильным конкурентом. С тех пор мы так называем наш дом. — Чтобы легче запомнилось, просто представь себе яму, набитую членами, — предлагаю я с ухмылкой, поднимая джин-тоник, как Леонардо Ди Каприо в том самом меме. — Я хотел, чтобы бар назывался «Cock Pit», — говорит Ахмед. — Мы могли бы оформить его в стиле самолета. А зону для секса назвать «Клуб 10000 метров». — Секс прямо в заведении? — изумленно спрашивает Зик. — Как в сауне? — Скорее, как бэк-рум, — уточняет Кертис. — Мы доделаем её и откроем как следует, когда бизнес станет финансово устойчивым. — Кхе-никогда-кхе, — кашляет Ахмед, высасывая коктейльную вишню. — А я хотел назвать его «Sausage Factory», но мне сказали, что это уже перебор, — говорю я Зику. Зик смеется, но я замечаю, как он оглядывает нас всех. — Так вы... все трое живете здесь вместе? Когда он прислал смс с вопросом, можно ли у меня перекантоваться, я ответил «да» — при условии, что он не рассчитывает спать в обнимку. Но подробностей я ему не расписывал. — Кертис и Ахмед женаты, — объясняю я. — Это их дом. И у них два жильца — я и один вахтовик, он работает на рудниках. — Рекс, — добавляет Ахмед. — Он вернется на следующей неделе. Когда мы немного освоились в компании друг друга, мы с Зиком вваливаемся в мою комнату. — Как я и говорил, никаких обнимашек, — предупреждаю я, пока он скидывает кроссовки у кровати. Зик улыбается. — Чарли, мы уже спали в одной постели, помнишь? В хостеле, много лет назад. — Это была двухъярусная кровать. Я был на верхней полке, а ты на нижней. — Твой единственный раз, когда ты был сверху, ха! — острит Зик и сам же хихикает над своей шуткой. Я улыбаюсь. — Мне нравится, когда ты выпивши, чувак. Ты становишься забавнее. Как будто перестаешь бояться. Зик улыбается, выглядя слегка польщенным. Мы решаем лечь валетом на моей двуспальной кровати: Зик кладет подушку в ногах, так что его ступни в носках оказываются прямо у моего лица. Я выключаю свет, и мы оба замолкаем так быстро, что я гадаю, не вырубили ли его коктейли. Затем, когда глаза привыкают к синеватому сумраку, я замечаю силуэт Зика: он закрыл лицо руками, скрестив острые локти на груди. — Ты в порядке, чувак? Руки Зика так и остаются прижатыми к лицу. — Эх, честно говоря, нет. Я не так представлял себе жизнь после выпуска. Родители грозятся переехать в Перт, я только что потерял лучшего друга, да к тому же я теперь бомж. — Жестко, чувак, — медленно произношу я. — Мне жаль. Даже не знаю, что еще сказать. — Можно задать тебе вопрос? О глубоком. — О смысле жизни? Валяй. На это я точно смогу ответить. Зик прокашливается. — Почему мы геи? Без всяких моральных оценок. Чисто научное любопытство. Почему мы такие? Я осознаю, что тоже этого не знаю. — Не стоит так грузиться. Ты тот, кто ты есть. — Но это все так говорят. Я не хочу ничего менять. Мне это теперь в кайф. Но я бы хотел знать, из-за чего так вышло. Почему нам нельзя задаваться вопросом «почему»? — Потому что Леди Гага сказала, что мы такими родились, и если ты усомнишься в ее авторитете, маленькие монстры тебя кэнсельнут, — предлагаю я версию. И я лишь наполовину шучу. — Иногда мне кажется, что я действительно таким родился, генетическая причуда и всё такое, но что, если нет? Я помню, в универе нам рассказывали про ген MAOA, который предрасполагает людей к насилию. Только вот если тебя воспитывают любящие родители, ген не включается, а если в атмосфере пренебрежения — включается, и ты становишься агрессивным. А вдруг здесь так же? Вдруг многие из нас рождаются бисексуалами — природа заряжает ружье, а то, как нас воспитывают, нажимает на спусковой крючок, определяя, качнемся мы в сторону гомосексуальности или нет? На курок нажимает воспитание. — Не знаю. Наверное, в этом есть доля правды. Зик продолжает разглагольствовать о своей деспотичной матери и суровом отце. Я издаю правильные звуки, чтобы показать, что слушаю в пол-уха, но мои мысли улетают далеко — я думаю о собственных родителях, чего обычно не делаю, потому что это ТРАВМА. Моя мать была вечно ушедшим в себя овощем на диване и едва замечала, пришел я домой или нет. Мой никчемный отчим Фитци наверняка закатил вечеринку, когда я сбежал. Но отца я любил. Он умер, когда я был подростком. Именно из-за него я люблю музыку: его плейлист стал моим. Я смотрел с ним клипы в программе «Rage», он помогал мне осваивать гитару. Он попивал, но он любил меня — пока жизнь не стала для него слишком тяжелой ношей, и он не покончил с этим. Иногда я мечтаю о том, что могло бы быть, если бы он остался. Мне видятся сцены, где мы выступаем вместе, дуэтом отца и сына. В моих мечтах мы с папой — лучшие кореша: лабаем в пабах, пьем, курим и треплемся о кочевой жизни гастролирующих лабухов. Мы объезжаем всю страну, прямо как герои тех старых баек про пройдох Дада и Дэйва. Если бы все было так, вырос бы я натуралом? Или всё равно остался бы гомиком? Думаю, мне плевать и так, и эдак. Моя ориентация никогда не мучила меня так, как она мучит Зика, как сбила с толку Хаммера и уничтожила Мэтта. На самом деле, именно папа помог мне принять это, когда я еще и сам ничего не понимал. Однажды, когда я был маленьким, мы зашли перекусить в отель «Винтерсан», и по телику крутили клип «Savage Garden». Два каких-то маргинала начали вякать, что Даррен Хейс — педик, и отец огрызнулся: «Ну и что с того?» Те скорчили кислые мины и смылись. Я спросил папу, что такое «педик». — Ему нравятся мужчины, — просто объяснил папа. — Вместо девушки у него был бы парень. Это не делает его менее мужественным, и он всё равно один из самых успешных музыкантов в Австралии. Никогда не смотри на таких парней свысока, договорились, Чарли? Так что у меня по этому поводу не было ни капли душевных терзаний. Папа относился к этому нормально, значит, и я тоже. Мои терзания начались, когда меня аутнули. Весь город хотел раздеть меня догола и заставить идти босиком по Марин-Террас, как Серсею в «Игре престолов», чтобы какая-нибудь осуждающая старая карга шла рядом, звонила в колокольчик и скандировала: «Позор, позор, позор!» Но этот позор не жил внутри меня. Мир проецировал стыд на меня, а я показал ему средний палец, так что во мне это не пустило корни так, как в Зике. Я ведь был там, когда отец Зика ударил его. Полагаю, такое сильно ломает. — ...думал, что я пассив, но в последнее время я скорее универсал... Может, я слишком много об этом парюсь? — спрашивает Зик. Я прослушал часть разговора, поэтому цепляюсь за то, что уловил: — Лучше вообще не париться, почему ты актив, пассив, универсал или сайд. Или почему ты доминант или сабмиссив. И уж точно не думай о том, почему тебе нравится называть парней постарше «папочкой». Просто прими как есть. Наслаждайся. — Хм, дельный совет, — говорит Зик. — Спасибо, что выслушал. Что-то я разболтался. Я во многом не уверен, но по крайней мере мой член точно знает, чего хочет. Я знаю, что люблю мужчин, потому что люблю их не ради того, чтобы угодить кому-то другому. Одно во мне истинно. Я гей. И жуткая мужская подстилка. — За нас, жутких мужских подстилок, — говорю я, ласково пихая его ногой в плечо. Зик в ответ тоже толкает мое плечо пальцем ноги. — Краеугольный камень нашей дружбы, — говорит он. — Спасибо, что приютил, чувак. — Я всегда за тебя, — заверяю я его. — Спокойной ночи. — О! — вдруг вскрикивает Зик. — Забыл. Смотри, что у меня есть. Зик откидывает одеяло, включает свет и достает из рюкзака мятый плакат. Когда мои глаза привыкают к свету и плакат обретает четкость, я начинаю хохотать во все горло. — Том оф Финланд! Он всё еще у тебя! Да ладно, чувак. — Можно я его повешу? — А Папа Римский срет в лесу? — отвечаю я. — Конечно, вешай. Зик лепит плакат на стену на липучки Blu-Tack. Я встаю и проделываю старый ритуал, словно священнодействие. — Спокойной ночи, Том, — говорю я, касаясь изображения горячей тройки качков. — Святой покровитель мужских подстилок. * Мы все обещаем Зику помочь с поиском жилья, но ни у кого не находится времени на неделе перед грандиозным открытием «Tool Shed». Дни сливаются в сплошное мелькание между домом и баром. Суматошная переписка, звонки, прыжки в машины, чтобы забрать оборудование; собеседования вместе с Кертисом, на которых мы отбираем двоих дополнительных барменов, Винса и Ноа. Только перед самым важным событием понимаешь, что на самом деле всё организовано далеко не так идеально, как казалось. Зик приходится как нельзя кстати: Кертису нужна помощь по маркетингу и подстраховка за барной стойкой в часы пик. Зик вне себя от радости, что ему поручают обязанности, хоть немного связанные с его маркетинговой специальностью, пускай это всего лишь организация мероприятий, написание текстов для сайта и создание графики для соцсетей в Канве. У него прямо-таки крылья за спиной вырастают. Но вся эта окрыленность улетучивается, как только доходит до обучения барному делу. Мы с Винсом учим его наливать пинту, но он так боится пролить пиво, что раз за разом все портит. Наш бесстрашный лидер Кертис на взводе всю неделю, но сохраняет продуктивность и предельную собранность. Ахмед же, напротив, впадает в ступор при любой накладке, будь то отмена диджея из-за болезни или засорившийся унитаз. Ахмед способен разрулить что угодно, но сначала он обязательно должен пройти через пять стадий истерики. В вторник на закате мы все четверо валимся с ног после долгого десятичасового дня. Мы сидим вдоль фасадной стойки бара, выходящей окнами на Уильям-стрит. В Сиднее был бар с такой планировкой, и Кертис хотел перенести эту атмосферу в Перт: чтобы парни могли пялиться на горячих красавчиков, проходящих по улице, и наоборот. Атмосфера непринужденная, в стиле старой школы, но без пошлятины. Я приношу всем выпивку. Кертис просит Зика отчитаться по поводу вип-гостей. Я потягиваю свой «Хайнекен», пока солнце садится за высотное здание отеля «ДаблТри Нортбридж», известного в определенных кругах как «Хомо Хилтон» (он находится прямо напротив клуба «Коннекшнс» и служит главным пристанищем для оргий во время Прайд-недели). Небо догорает нежно-персиковым цветом. Толпы людей, отработавших день, спешат к многоуровневым парковкам, в то время как вечерние тусовщики движутся им наперерез в сторону пабов. — Что там с прессой? — допытывается Кертис, отхлебывая свой «Олд фешн». — Черт, хорош получился. Зик зачитывает список изданий, которые пришлют репортеров. — А сообщества? — добавляет Кертис. — Поддержки море, — говорит Зик. — «Медведи Перта» собираются прийти всей толпой. — М-м-м, медведи придут большой группой, да? — произносит Ахмед таким развратным голосом, что позавидовала бы сама Бланш Деверо в свои лучшие годы. — Обожаю волосатых мужчин. — Передай им, что если они хотят сделать нас своей постоянной берлогой для тематических вечеров, мы будем только рады, — говорит Кертис, и вена на его лбу начинает пульсировать чуть менее заметно. — Ребята с секс-вечеринок тоже подтянутся — из «Poof Woof», команда «Lumberjack Social». Спортивные клубы. Команда по регби, по хоккею… теперь у нас есть даже футбольная команда, и я знаком с их организатором: он приведет целую ораву. — Отлично, — кивает Кертис. — Плюс представители Совета по борьбе со СПИДом Западной Австралии, организации GRAI и еще нескольких групп. «Трансфолк» присылают парня по имени Лэнс. Еще нам пришло очень милое письмо от ветерана Вьетнамской войны, ему за семьдесят, он на коляске. Хотел сказать, как он рад, что в баре создана доступная среда. — Я обязательно присмотрю за ним, когда он придет, — говорит Кертис. — Ни с кем из ветеранов той паршивой войны не обходились так, как они того заслуживали. — Да, и еще лесбиянки из клуба роллер-дерби передали, что они не против открытия бара только для мужчин, но они, э-э, пришлют нам торт… в форме… ну, вы понимаете… Ахмед аж выплевывает свою «Пина коладу». — Фу. Да ладно. Не может быть. Кертис пялится в свой бокал с виски с выражением застывшего ужаса. — В форме чего? Щеки Зика мгновенно вспыхивают пунцовым. — В форме киски, — подтверждает он. — Они присылают нам торт-вагину. Мы все покатываемся со смеху. — Лишь бы мне не пришлось его есть! — хрипит от смеха Кертис. — Ладно, а что насчет того крупного инфлюенсера, которого нам обещали? Этого Ксандера Салливана? — Он не подтвердил железно, но сказал, что сделает все возможное, чтобы заглянуть, — докладывает Зик. — Странно, он же так суетился, чтобы получить приглашение, — замечаю я. — Когда ты знаменит, не так-то просто на всё соглашаться, — резко вставляет Ахмед. Из-за своей модельной карьеры — по большей части оставшейся в прошлом — он считает себя селебрити категории «D», хотя на самом деле он уже вылетел даже из списка «Z». — Ну, надеюсь, он придет, — говорит Кертис, осушая бокал. — Его одобрение могло бы круто изменить правила игры. * В среду вечером в «Tool Shed» проходит «техническое» открытие.  Народ прибывает понемногу, но стабильно: треть кабинок занята, а посетители оккупировали «глазельные» стулья вдоль фасада. Мы с Ахмедом стоим за стойкой; заказы в основном простые, хотя немного раздражает видеть, как у парней вытягиваются лица, если у нас нет их любимого напитка. Кертис ожидал, что нам придется вести неловкие беседы с женщинами или натуралами, которые решат заглянуть, но вывески на входе, похоже, работают. Одна из них — серьезная ламинированная табличка, гласящая, что бар предназначен только для мужчин с официального одобрения властей. Вторая — цветное граффити на фасаде: мускулистый работяга без рубашки, на котором из одежды только пояс для инструментов, он играет бицепсами и подмигивает. Мы рассудили, что это настолько кричаще гомоэротично, что отпугнет любого натурала. Что пока не пользуется успехом, так это наша лаунж-зона для съема. Несколько парней сидят там с выпивкой, но, кажется, никто не догоняет, что это место специально создано для «охоты» в Grindr.  Когда поток людей редеет, Кертис посылает Зика сесть туда, воткнуть телефон в зарядку и демонстративно скроллить приложения, чтобы показать, для чего нужно это пространство. Выходя в туалет, я прохожу мимо Зика: он выставил телефон почти комично напоказ, так что экран Grindr виден за милю. — Возвращайся к работе, озабоченный ты прыщ, — подначиваю я его. Зик заливается краской. Поразительно, как легко его смутить.  На обратном пути из уборной я подсаживаюсь к нему на диван.  — Что, идея с треском провалилась? А мы-то думали, будет круто.  Зик пожимает плечами.  — Лично я считаю, что задумка отличная. Сидеть в Grindr с полной зарядкой и стаканом в руке. Просто никто еще об этом не знает. Когда пойдет слух, всё заработает.  — Надеюсь, — бормочу я. — Меня уже тошнит от того, что у нас вечно ничего не работает.  — Я, кстати, заметил, что ближайший ко мне профиль — твой, — говорит Зик. — Хочешь, я тебя заблокирую?  — С чего бы мне переживать, что ты видишь мой профиль? — отвечаю я. — Главное, не пиши мне. И не вздумай слать свои волосатые нюдсы. Мы вроде как выяснили, что ты не в моем вкусе.  Зик кивает.  — Тут мы солидарны.  Он выдерживает слишком долгую паузу, которая перерастает в неловкое молчание.  — Что? — спрашиваю я. — Что ты хотел сказать?  Зик качает головой.  — Совершенно неуместно, извини. Забудь.  — Чарли, тебе разве не пора на смену? — окликает меня Ахмед от бара тоном, не оставляющим сомнений в том, что он прекрасно знает ответ.  Я оставляю Зика, но остаток смены гадаю, что же он собирался сказать. * Когда мы возвращаемся домой около полуночи, молчание Зика всё еще не дает мне покоя.  Уже в постели, пожелав спокойной ночи Тому оф Финланд, я решаю прояснить ситуацию.  — Ой, да там ерунда, — отнекивается Зик.  — Нет уж, не увиливай, — настаиваю я. — У меня что, фотка какая-то дурацкая, или что?  Зик вздыхает.  — Нет, дело не в этом. Эх. Ладно. — Он садится, повернувшись ко мне со своего края кровати. — Я увидел, что в разделе «ищу» у тебя отмечены «свидания» и «отношения». Просто удивился, вот и всё.  — Разве не у всех эти галочки стоят? — спрашиваю я.  — Точно не у меня, — говорит Зик. — У меня отмечен только один пункт. Разовый секс. Это всё, что я ищу.  — Всегда?  — Всегда, — быстро отвечает он. — Даже сама мысль о парне заставляет меня чувствовать себя... связанным. Мне нравится, когда секс — это просто секс. Я могу быть собой, и никто не пытается меня переделать. Отношения означают компромисс. Терпеть это не могу.  — Ого, — говорю я. — Интересная твоя сторона, Зик. Мне вдруг нестерпимо хочется его обнять. Я вспоминаю того зубрилу с уроков биологии и думаю: «Боже, как же жизнь его покорежила».  — Ну вот, я и удивился, увидев «отношения» в твоем профиле, — продолжает Зик. — Не думал, что ты романтик.  — Желание любви делает тебя «романтиком»?  — Разве нет?  — Разве это не просто... по-человечески?  — Я просто не знал, что ты этого ищешь, — говорит Зик. — По-моему, это мило.  — У тебя ведь никогда не было отношений? — рискую предположить я, почти уверенный в ответе. И он подтверждает. — А я обожаю быть в отношениях. Всё не так, как ты думаешь. Если это «тот самый» человек, тебе не придется ради него ломать себя, а если и придется что-то менять, то эти перемены будут тебе в радость. Когда я был с Мэттом, я бы на его ферму переехал, лишь бы мы были вместе.  — Я... — Зик колеблется, — ...я так хотел спросить про Мэтта, но не хотел расстраивать тебя снова, как тогда в «Steam Works».  —В тот день я просто был не в духе. Что ты хочешь узнать?  — Ну, ты никогда особо не откровенничал. Ты всё еще думаешь о нем?  Глубокий вопрос.  — Стараюсь не думать, — признаюсь я. — Но думаю. Например, понравился бы Мэтту этот бар, или граффити с работягой его бы отпугнуло? И когда у меня появлялись парни, Мэтт всегда был той планкой, по которой я их мерил. Проблема в том, что прошло столько времени, что я уже не знаю, правильно ли я меряю. Может, я меряю образом Мэтта, а не тем, кем он был на самом деле. Извини, что-то я расквасился.  — Нет, я понимаю, чувак, — отвечает Зик. — Он был первым парнем, которого ты полюбил.  — Единственным, — отрезаю я с неожиданной для себя резкостью. — Все остальные были просто затянувшимися интрижками, которые длились недели вместо дней. А сейчас у меня только дурацкие влюбленности в тех, кто не может ответить взаимностью. Как тот медвежонок, которого я встретил на днях. Он просто заигнорил меня и ушел из бара. Будто меня слишком много и я пугаю людей.  — Не думаю, что ты их пугаешь, — говорит Зик, повышая голос.  — Но ты считаешь, что меня слишком много?  — Нет, просто ты... я думаю, ты кажешься немного...  — Каким? Каким я кажусь? Говори.  — Черт. Забудь. Проехали.  — Нет уж, договаривай, — требую я громче, чем хотел. — Ни у кого не хватает яиц сказать мне всё в лицо. Ты мой старейший друг. Говори.  Зик приподнимается на локте.  — Ладно. Этот разговор — отличный пример, — говорит он. — Ты прешь на людей как танк, как бульдог. Ты очень напористый и страстный. Иногда это круто, но это почти не оставляет места другим, чтобы они могли сказать, что чувствуют, понимаешь?  — Ой, — я сбрасываю плед с ног, и мне тут же становится холодно.  — Ты сам просил честности.  — Да, обожаю её, — бурчу я. Знаю, что веду себя как обиженка, но почему честность никогда не заключается в чем-то приятном?  — Не меняйся, Чарли, — говорит Зик, перегибаясь через кровать, чтобы достать плед. Он снова накрывает нас обоих. — Правильный парень полюбит тебя таким, какой ты есть. Но если хочешь его найти, может, попробуй больше слушать, чем говорить? Будь рядом с ним, выслушай его — и посмотри, изменится ли что-нибудь.  — Легко, — выпаливаю я. — Я совершенно точно справлюсь. * Торжественное открытие в пятницу вечером проходит с грандиозным успехом. Два часа спустя после открытия «Tool Shed» забит до отказа, а нанятым нами вышибалам приходится выстраивать очередь на вход. Для такого небольшого заведения в баре творится безумный ажиотаж. На борту вся команда, все шестеро: Кертис, Ахмед, я, Зик и двое наших новых сотрудников — Винс, тощий хипстер с матросскими татуировками и коком, и Ноа, девятнадцатилетний деревенщина-боган с прической маллет и повадками серфера, которого мы поставили собирать стаканы. Мы все с ног сбиваемся. Кертиса и Ахмеда вовсю щелкает местная пресса. Местный диджей Бифкейк Бруно крутит треки: от свежих хитов до «I Wanna Dance with Somebody» Уитни Хьюстон, под которую толпа заводится сильнее, чем под любую другую за всю ночь. Публика оказалась не такой возрастной, как ожидал Кертис. Он думал, что мы привлечем только «иксов» и бумеров, но здесь полно парней лет двадцати-тридцати, есть даже твинки. Мы сбились со счета, слушая, сколько парней говорили, что в Перте им не хватало именно такого бара. Трудно не испытывать от этого гордость. Духом натуралов здесь и не пахнет, и это всех воодушевляет: мы словно в секретном клубе, в своем собственном движении. Каждая розетка в круизинг-зоне занята парнями, зависающими в Grindr; на экранах в задней части бара крутят порнуху от Men.com, а на экранах, видных с улицы, идет прямая трансляция матча АФЛ. На танцполе разит как на оргии: мускулистые парни срывают футболки; незнакомцы передают друг другу коричневые бутылки, зажав горлышки большими пальцами, и нюхают их; другие вдыхают запах чужих подмышек прямо на танцполе под «Smalltown Boy» группы Bronski Beat. Когда я иду в туалет, то натыкаюсь на твинка, который заманивает кожаного медведя в кабинку и захлопывает дверь. Если бы я не работал, кажется, они бы не против были, чтобы я к ним присоединился. Вид того, как геи Перта танцуют, пьют, смеются, нюхают, целуются и сосутся, наполняет меня такой гордостью, какой я еще никогда не знал. Я всегда думал, что мой звездный час — это стать знаменитым, но создание такого свободного бара кажется куда более панковским делом, чем любая музыка, которую я когда-либо писал. Брейден заваливается со своим приятелем Пожаркой, он же Мейсон, но мне удается лишь переглянуться с ними издалека. Их обслуживает Винс, а я слишком занят, чтобы отвлечься. И — о чудо! — наш инфлюенсер Ксандер Салливан действительно соизволил явиться. Он вплывает в бар, фотографируется с Кертисом и Ахмедом на фоне граффити с работягой, а затем направляется прямиком ко мне за стойку. — Шпиц Чарли! — гремит Ксандер, делая вид, будто тянется через стойку, чтобы поцеловать меня в щеки, хотя его лицо остается в полуметре от моего. — Нальешь мне «водку-турбо», милашка? Я готовлю ему напиток, пока подошедший Брейден болтает с ним. Терпеть не могу, что Ксандер зовет меня кличкой своей сдохшей собаки, но мне чертовски приятно, что он вообще вспомнил мое имя. — За счет заведения! — настаиваю я, пододвигая стакан Ксандеру. — Ты слишком добр ко мне! — сияет Ксандер, а затем добавляет: — Вот только ты так и не тегнул меня на том нашем селфи в прошлый раз! Я чувствую себя пойманным с поличным. Когда я пришел в себя после того селфи, мне стало противно от самого себя, и я его так и не выложил. Разве он не должен быть слишком знаменитым и высокомерным, чтобы замечать, кто там выложил с ним фото, а кто нет? Или успешные охотники за славой такие же неуверенные в себе, как и те из нас, кто успеха не добился? Будь я так же знаменит, как Ксандер, я бы притворился, что напрочь об этом забыл. Вообразите только — показать всем, как сильно ты нуждаешься во внимании. От необходимости придумывать вежливый ответ меня спасает Брейден: он запрыгивает на металлическую подставку для ног под стойкой, втискивается между мной и Ксандером и орет: — Ну а я выложу вот это и тегну вас обоих, сучки! Мы все втроем улыбаемся для селфи. В баре такой аврал, что никто из нас долго не может уйти на запланированный перерыв. Но когда становится посвободнее, Ахмед приказывает мне отдохнуть пятнадцать минут. Изнывая от желания затянуться, я выхожу в переулок за баром покурить. К моему удивлению, там уже кто-то есть: я вижу фигуру, прислонившуюся к кирпичной стене, лицо в тени, а там, где обычно должна быть улыбка, тлеет огонек сигареты. — Ой-ой, — виновато говорит Ксандер. — Попался! Видеть этого глянцевого инфлюенсера с бычком в зубах — настоящий когнитивный диссонанс. — Не знал, что ты куришь, — говорю я. Ксандер выдыхает струю дыма, которая быстро растворяется в темноте переулка. — Я это не афиширую, — признается он. — В наши дни люди, блин, ненавидят курильщиков. Для личного бренда это невероятно хреново, если ты занимаешься тем же, чем я. Нужно сохранять безупречный имидж. Так что давай между нами, ладно? Просто захотелось покурить на дорожку. Я показываю свою пачку. — Твой секрет умрет со мной, чувак: я вышел сюда за тем же самым, — признаюсь я. Следующий выдох Ксандера сопровождается легкой улыбкой облегчения, как будто он реально переживал, что я узнал о его привычке. — А, собрат по бунту, — тихо произносит он, что звучит абсурдно, так как этот парень, насколько мне известно, никогда не делал ничего даже отдаленно бунтарского. Он достает классическую металлическую зажигалку Zippo — куда шикарнее моей одноразовой Bic, — на которой выгравированы слова и дата, которые я не могу разобрать. — Подкурить? Я соглашаюсь, и вот я уже курю с самим, блин, Ксандером Салливаном. — Должно быть, трудно скрывать курение, когда папарацци пасут тебя в аэропортах и всё такое, — замечаю я. — О, тот журналишка был знатной гнидой, — огрызается Ксандер. — Да еще и гомофобом в придачу. — Он стряхивает пепел. — Скрывать курение — меньшая из моих забот. Люди цепляются ко всему подряд, стоит им решить, что ты достаточно знаменит для таблоидов. Они преследовали каждого моего парня, из-за чего я, блин, ни с кем не могу удержаться. По крайней мере, это мое оправдание, ха! Да и друзья сливали инфу прессе. Я уже никому не могу доверять. Брейдену доверяю, потому что мы знаем друг друга еще со времен до моей популярности, и он всегда за меня горой. Но некоторые видят во мне только способ погреть руки, понимаешь? Я изображаю на лице притворное сочувствие, чтобы скрыть тот факт, что я  один из таких людей. Для Ксандера мы двое геев, курящих в подворотне. Для меня — это шанс наладить контакт со знаменитостью. — Люди даже на моей работе иногда появляются, это просто извращение какое-то, — разглагольствует Ксандер. — Я даже не знал, что у тебя есть работа, — признаюсь я и тут же понимаю, как грубо это прозвучало. — Э-э, я в том смысле, что думал, работа инфлюенсера... это типа на полную ставку. — О, все так думают, — Ксандер закатывает глаза, тыкая в телефон. — Все думают, что я золотом сру. У моей семьи есть деньги, да и статус «знаменитого гея» приносит нормальный доход, но все устроено не так, как кажется людям. Слава — это такая иллюзия. Снаружи все всегда выглядит иначе. Он бросает окурок на землю и втаптывает его, пока огонек не гаснет. — А кем ты работаешь? — спрашиваю я. Мне трудно представить этого шумного парня в стразах в каком-нибудь офисном закутке. Ксандер качает головой. — Вообще-то, я бы предпочел не говорить. — Ой. Блин. Извини. — Дело не в том, что ты не милый, — говорит он ободряюще. — Просто вокруг полно безумных гомофобов. Я научился закрываться на публике ради собственной безопасности. Сигарета закончилась; я снова стал для него «публикой». Я медленно киваю. — Справедливо. Наверное, из-за славы люди на тебя так взъедаются. — Это не из-за славы, это из-за того, что я гей, — обыденно заявляет Ксандер. — Ну да, но я вот тоже гей, и папарацци за мной не бегают, потому что я никто, — шучу я. — Тебе достается именно из-за известности. Ксандер строго смотрит мне в глаза. — Нет, именно из-за того, что я гей, — резко отрезает он. — Все наше общество гомофобно, вот и всё. Я внутренне вздрагиваю. Я уверен, что популярность играет в его преследованиях куда большую роль, чем ориентация, и я также уверен, что все наше общество не гомофобно — иначе у него не было бы тысяч обожающих его фанатов. Но я чувствую, что если скажу это вслух, то сожгу дотла едва наметившееся доверие между нами. — Мир — дерьмо, чувак, — выдаю я. — Неизлечимое, — констатирует Ксандер. Он снова стучит по экрану телефона. — Мой «Убер» приехал. Рад был повидаться, Шпиц Чарли. Ксандер наклоняется ко мне, и я думаю, что сейчас получу такой же воздушный поцелуй, какой достался Брейдену в клубе, но вместо этого он на секунду касается моей руки. Тепло его ладони обжигает мне предплечье, а затем он исчезает в глубине переулка, направляясь к фарам своего такси. Когда я докуриваю вторую сигарету, мой инстаграм пиликает уведомлением. Ксандер не подвел. Он выложил восторженную сторис — фотку с Кертисом и Ахмедом, назвав их «местными легендами» и заявив, что @thetoolshed — лучшее новое квир-место в Перте! Результат достигнут. Черт возьми, да! Брейден тоже отметил меня на нашем групповом селфи в баре. Лицо у меня на снимке какое-то странное и дикое — я похож на бурундука, который объелся амфетаминами, — но я репощу это себе в сторис с подписью о том, как круто было снова увидеть Брейдена и Ксандера. Словно мы все — неразлейвода. Ксандер тут же ставит сердечко на сторис. И тут приходит уведомление: Xander Sullivan подписался на ваши обновления. Мне бы стоило закатить глаза, сделать скриншот для Рейны и пошутить, что теперь я кореш с «Пертсоной». Рейна в ответ съязвила бы, что я жалкий и убогий охотник за звездами. Но в случае с Ксандером я сам не свой. В этот момент, если бы я хоть на секунду подумал, что Ксандер актив, я бы, кажется, уже встал в позу. То, что он подписался на меня, обдает меня волной тепла — будто я что-то значу. Это мой первый лучик надежды с тех пор, как провалился сингл «Roof». Может, мы с Ксандером и правда сможем стать друзьями. Какая от этого может быть беда?