Triple in Love

      Впервые за последние пару месяцев Сатору и Сугуру оказались в одном городе и, что куда важнее, нашли свободное время, чтобы сесть за один стол, и не где-нибудь в проходном ресторане, а в их старом любимом месте с теплым освещением, тяжелыми занавесками и неизменно вкусной лапшой с грибами и имбирем — именно такой, какую они когда-то ели после ночных вылазок и споров, которые могли закончиться либо философией, либо мордобоем — в зависимости от настроения.       Сугуру первым плюхнулся на стул, зевнул, потянулся и бросил через плечо, почти лениво:       «Ты, надеюсь, еще не стал еще официальным лицом совета директоров? А то я бы ушел сразу».       Сатору откинулся на руки, снял очки и положил их рядом с соевым соусом. Его глаза, обычно прикрытые линзами, сверкнули живым раздражением:       «Я бы, может, и хотел, но эти старые маразматики — нет. Они все еще считают, что «времена изменились» — это угроза, а не факт».       Он взял салфетку, вытер пальцы, будто стряхивал с них не только каплю воды, но и все то раздражение, которое накапливалось в нем после бесконечных заседаний, на которых обсуждали важные вопросы так, словно жили в 1952 году.       Сугуру усмехнулся, качнув головой:       «Ты хотя бы не вынужден вставать в пять утра на молитвы и притворяться, что не хочешь ударить кого-нибудь курильницей».       «Я думал, ты любишь дисциплину», — с усмешкой заметил Сатору — «Такой весь просветленный, в белом, с четками…»       «Это показуха», — буркнул Сугуру, вытирая палочки и беря в руки чашку чая — «Каждый день — одно и то же. "Глава синтоистской церкви обязан…" Да я обязан только не вырвать кому-нибудь язык за пустословие».       Сатору фыркнул и чуть было не поперхнулся своим супом.       «Ну ты же сам подписался на это».       «Подписался, потому что надеялся на реформы», — отрезал Сугуру — «Но попробуй объясни древнему священнику, что женщины тоже люди, и тебя записывают в сатанисты».       «А ты попробуй в совете директоров предложить цифровизацию бюджета. Я один раз сказал "цифровой учет", и мне ответили, что "на бумаге душа лучше чувствуется". БЛЯДЬ, ДУША В БУХГАЛТЕРИИ»!       Они оба рассмеялись, почти синхронно, Сугуру покачал головой, взгляд его стал мягче, почти задумчивым.       «Мы с тобой как два идиота: один борется с корпорацией, второй — с религией. А ведь раньше все было проще».       «Потому что раньше мы были моложе и глупее», — пожал плечами Сатору — «А теперь мы старые, глупые и с должностями. Комбо».       «Зато лапша все еще вкусная», — кивнул Сугуру, делая глоток.       «Это да. Она просто напоминает, что мы еще живые», — тихо добавил Сатору, чуть задержав взгляд на лице друга.       Некоторое время они ели молча — не тем тягостным молчанием, которое бывает между людьми, которым не о чем говорить, а тем редким, почти исчезнувшим из их взрослой жизни, когда просто хорошо, и этого достаточно, и не нужно ничего заполнять словами, потому что сам воздух между ними был старым и знакомым, как запах этого места — имбирь, кунжутное масло, чуть сладковатый дым от соседнего стола.       Сатору первым нарушил тишину — не потому что она его тяготила, а потому что мысль, которая крутилась у него в голове последние двадцать минут, наконец дозрела до того, чтобы ее произнести вслух.       «Слушай», — сказал он, подцепляя палочками последние грибы и глядя на них с таким видом, будто они были виноваты в чем-то конкретном, — «Ты вообще помнишь, когда последний раз был с кем-то? Ну, в смысле, с кем-то по-настоящему?»       Сугуру поднял взгляд медленно, без удивления, он давно научился не удивляться тому, куда заворачивают мысли Сатору после второй чашки чая.       «Определи что такое «по-настоящему», — сказал он ровно.       «Ну, не просто там переспал и ушел», — Сатору неопределенно повел рукой, — «а чтобы утром хотелось остаться. Или хотя бы узнать имя».       «Смешно», — без улыбки ответил Сугуру и сделал долгий глоток чая, — «года три, наверное. Может, четыре. Я перестал считать».       «Три-четыре года», — повторил Сатору задумчиво, будто примеряя эту цифру к себе и обнаруживая, что она подходит с неприятной точностью, — «Да, я примерно в также. Только у меня даже причина звучит хуже, у тебя хоть работа духовная, можно списать на призвание. А у меня что? Не могу встречаться, у меня квартальный отчет?»       «У тебя не отчет, у тебя характер», — поправил Сугуру с легкой, почти незаметной иронией.       «Это ты сейчас в хорошем смысле или нет?»       «Это я сейчас в честном смысле».       Сатору хмыкнул и откинулся назад, запрокинув голову к потолку с его темными деревянными балками — потолок здесь не менялся лет, наверное, двадцать, и это почему-то успокаивало, как успокаивает все, что остается на месте, пока ты сам куда-то несешься.       «Ты мне однажды говорил в выпуском классе», — произнес он медленно, не опуская взгляда от потолка, — «что к тридцати у тебя будет семья, дом и кот. Рыжий».       «Говорил», — согласился Сугуру без малейшего смущения.       «И?»       «И у меня есть кот. Серый. Живет у настоятельницы, потому что в храме нельзя держать животных, но я за него оплачиваю ветеринарные счета, так что считается».       Сатору засмеялся — не как-то вежливо, а по-настоящему, запрокинувшись и зажмурившись, и в этом смехе было что-то от того мальчишки из выпускного класса, который смеялся точно так же — громко, без предупреждения, как будто смех был не реакцией, а физическим явлением.       «Сёко знает про кота?» — спросил он, отдышавшись.       «Сёко знает про все», — невозмутимо ответил Сугуру, — «ты же ее знаешь».       «Кстати», — Сатору выпрямился и потянулся за телефоном, словно уже собирался написать, — «как она вообще? Я видел ее последний раз в августе, на той конференции. Она выглядела так, будто не спала дня три». «      Потому что не спала», — сказал Сугуру, — «она тогда вела сразу два исследования и еще консультировала ту частную клинику в Осаке. Я ей написал в сентябре, она ответила через десять дней и сообщила, что "все нормально, не лезь". Значит, правда нормально».       «Мы с ней одинаковые», — заметил Сатору, — «Она говорит «не лезьте» и ты отступаешь. Я говорю «все под контролем» и ты тоже отступаешь. Это у тебя такая стратегия уважать чужую катастрофу?»       Сугуру посмотрел на него долго, не с упреком, а с тем спокойным, чуть усталым вниманием человека, который слышит между строк и давно привык к тому, что самое важное у Сатору всегда зашито внутрь шутки.       «Это у меня такая стратегия — не делать хуже там, где и так плохо», — сказал он наконец.       Сатору не ответил. Переложил палочки, взял чашку, подержал ее в руках — она была уже чуть теплой, почти остывшей, и это тоже было как-то в тему.       «Новый год скоро», — сказал он, переключившись с той легкостью, которая у другого человека была бы уходом от темы, а у него была просто способом двигаться дальше, не теряя нити, — «у тебя есть планы или опять будешь смотреть церемонию и притворяться, что тебе не скучно?»       «Я не притворяюсь», — с достоинством возразил Сугуру, — «я медитирую».       «В полночь. С бокалом сакэ в руке».       «Это медитация с реквизитом».       «Гений», — с восхищенной насмешкой протянул Сатору, — «Абсолютный гений. Слушай, приезжай ко мне. Я купил домик в горах — небольшой, но там нормальный вид и нет никого из моей компании, это я гарантирую. Позовем Сёко, если она к тому моменту вынырнет из своих исследований».       Сугуру молчал секунду, не раздумывая, а именно секунду, как будто давал пространству немного времени, прежде чем согласиться.       «Она не вынырнет», — сказал он, — «Но спросить стоит. Она любит горы».       «Значит, договорились», — Сатору поставил чашку, и что-то в его голосе стало чуть тише, почти незаметно — «Знаешь, я иногда думаю, что мы оба неплохо научились выглядеть так, будто все идет по плану. Работа, статус и все такое. А потом сидишь вот здесь, ешь эту лапшу, и думаешь, господи, мы просто те же самые два идиота из старшей школы. Только в более дорогих пиджаках».       Сугуру смотрел на него — и в его взгляде не было ни иронии, ни возражения, только что-то тихое и очень точное, как бывает, когда человек говорит вслух именно то, что ты тоже думал, но не стал формулировать.       «Пиджаки правда дорогие», — сказал он наконец.       И Сатору снова засмеялся.       Незаметно счет принесла сама хозяйка — невысокая женщина лет семидесяти с небольшим, с руками, привыкшими к работе, и лицом, в котором морщины располагались именно там, где располагаются у людей, которые много смеялись, — она поставила небольшой деревянный поднос на стол с той неторопливой точностью, которая бывает только у людей, делающих одно и то же дело десятилетиями и давно переставших торопиться.       «Все было хорошо?» — спросила она, хотя по тону было понятно, что это не вопрос, а утверждение.       «Как всегда», — ответил Сатору, уже потянувшись к подносу, и тут же рука Сугуру легла рядом с той же целью, оба замерли на долю секунды, покосились друг на друга с одинаковым выражением лица, обнаружившие, что их опережают там, где они не ожидали.       «Я плачу», — сказал Сатору.       «Ты платил в прошлый раз», — возразил Сугуру.       «В прошлый раз было два года назад, срок давности истек».       «Срок давности на ужин не распространяется».       «Это ты придумал прямо сейчас».              «И тем не менее».       Хозяйка наблюдала за ними с невозмутимым терпением, будто видела этот спектакль достаточно раз, чтобы не вмешиваться раньше времени, и лишь когда оба одновременно потянулись к подносу снова, она негромко кашлянула и забрала его обратно к себе — просто взяла и отодвинула, как забирают игрушку у двух детей, которые не могут договориться.       «Вы приходите сюда», — сказала она, переводя взгляд с одного на другого, — «Уже, дайте подумаю… лет пятнадцать. Может, больше».       «Шестнадцать», — уточнил Сугуру.       «Шестнадцать», — кивнула она без удивления, — «И все эти шестнадцать лет вы спорите, кто платит. Вы совсем не изменились».       «Это комплимент?» — спросил Сатору с нарочито серьезным видом.       «Это наблюдение», — ответила она также серьезно, но в уголках ее глаз что-то дрогнуло, — «Молодой человек с белыми волосами, когда вы пришли первый раз и заказали двойную порцию, а еще попросили добавить перца, хотя я вас предупреждала».       «И я не пожалел».       «Вы ели с красным лицом и делали вид, что все в порядке», — она наконец улыбнулась — медленно, будто храня хорошие воспоминания без сентиментальности, просто как факт, — «Платите пополам. Как взрослые люди».       Сатору открыл рот, закрыл его, посмотрел на Сугуру.       Сугуру смотрел на него с выражением абсолютного удовлетворения.       «Слышал?» — сказал он.       «Слышал», — согласился Сатору и полез за кошельком с таким видом, будто это было его идеей с самого начала.       Они расплатились, попрощались — Сугуру с легким поклоном, Сатору с той небрежной теплотой, которая у него всегда выходила искреннее любого церемониала, и вышли.

***

      Токио встретил их сумерками — еще не темными, а такими чуть переходными, сиреневато-серыми, когда небо над крышами домов держит последний отсвет ушедшего дня, а фонари уже горят, но еще не стали главными источниками света, и город существует в этом коротком промежутке между тем, чем он был днем, и тем, чем станет ночью — живой, негромкий, пахнущий жареным тофу из соседней забегаловки и чем-то неуловимо зимним, несмотря на то что до зимы было еще недели три.       Сатору надел очки, сунул руки в карманы и несколько секунд просто стоял, глядя вдоль улицы — не на что-то конкретное, а так, как смотрят люди, которым после долгого сидения в помещении нужно секунду, чтобы напомнить себе, что мир больше, чем стены ресторана и деревянные балки под потолком.       «Пойдем пешком?» — сказал он, не оборачиваясь к Сугуру, — «Куда-нибудь. Никуда. Просто так».       Сугуру помолчал, не раздумывая, а именно давая вопросу повиснуть в воздухе столько, сколько нужно, — потом расправил плечи, выдохнул сквозь нос и встал рядом.       «До парковки далеко», — заметил он.       «До парковки двадцать минут пешком», — согласился Сатору, — «И это прекрасно».       Они пошли, не торопясь, плечом к плечу, как люди, которым не нужно синхронизировать шаг, потому что он давно синхронизирован сам собой, за десятки лет совместных прогулок по разным городам в разное время суток и при разных обстоятельствах — после экзаменов, после похорон чьей-то бабушки, после той истории во втором классе старшей школы, о которой они до сих пор не говорили вслух, но оба помнили одинаково хорошо.       Улица была неширокой, из тех токийских переулков, которые туристы обычно проскакивают мимо в поисках чего-то более очевидного, а местные любят именно за эту неочевидность: старые вывески, кашпо с хризантемами на подоконниках, велосипед, прислоненный к стене и, судя по всему, забытый там еще в прошлом веке.       «Помнишь», — сказал Сатору, когда они миновали маленький магазинчик с задернутыми ставнями, — «Как мы в одиннадцатом классе возвращались после той вечеринки у Хамады, и ты шел и убеждал меня, что умеешь определять стороны света по звездам?»       «Я умею», — невозмутимо ответил Сугуру.       «Ты привел нас к стадиону. Мы хотели попасть к станции».       «Стадион тоже был нужным ориентиром».       «В половине второго ночи».       «Звезды не виноваты, что ты не умеешь читать маршрут».       Сатору засмеялся — тихо на этот раз, под нос, — и Сугуру тоже улыбнулся, хотя и не повернулся, глядя прямо перед собой, будто был внутренне доволен, но не считал нужным это афишировать.       Фонари вдоль улицы зажглись один за другим — или, вернее, они горели и раньше, но сумерки наконец дотемнели до той точки, когда свет стал заметен, — и все вокруг них стало чуть теплее, чуть более вечерним, чуть более своим.       Два мужчины вышли на большой перекресток студенческого района, который встретил их совсем другим Токио — громким, разноцветным, пахнущим жареным мясом с уличных лотков и дешевыми духами, и здесь уже не было той тихой переулочной интимности, которую они несли с собой последние двадцать минут, — здесь был поток: студенты с рюкзаками, парочки, кто-то в наушниках, кто-то со стаканом чего-то горячего, неоновые вывески над входами в рамен-бары и крошечные магазинчики с мангой, и весь этот шум навалился сразу, плотно, как бывает, когда долго идешь по тихой улице и вдруг выходишь на площадь.       Сугуру остановился у угла и посмотрел направо — туда, где между книжным магазином и химчисткой светилось небольшое окно кофейни, теплое и немного запотевшее изнутри, с вывеской, написанной от руки, и двумя горшками с каким-то упрямым зеленым растением по бокам от двери.       «Зайдем», — сказал он.       «Не хочу кофе», — ответил Сатору немедленно, — «У меня на кофе после девяти вечера уже нет ни желания, ни смысла. Давай лучше в комбини, там точно есть какая-нибудь шоколадка с сезонным вкусом, они каждый ноябрь выпускают что-то с хурмой или с каштаном, и это всегда лучше, чем звучит».       «Там есть не только кофе».       «Сугуру. Это кофейня. Там кофе».       «Там есть чай», — невозмутимо поправил Сугуру и уже шагнул к двери, не оглядываясь, со спокойной уверенностью, которая у него никогда не была давлением — просто твердым знанием того, как все сложится, при чем знанием, которое почти всегда оказывалось точным, что было одновременно его лучшей и наиболее раздражающей чертой.       Сатору постоял секунду — посмотрел на дверь комбини в ста метрах слева, потом на спину Сугуру — и пошел следом, потому что в конце концов он всегда шел следом, не из слабости, а просто потому что за шестнадцать лет успел убедиться: когда Сугуру вот так идет не оглядываясь, обычно есть причина.       Внутри было тесно и тепло — маленькое пространство, которое кто-то явно обустраивал с любовью и ограниченным бюджетом: три столика, деревянная стойка, полки с жестяными банками чая и несколькими книгами, поставленными корешками наружу, тихая музыка — что-то джазовое, едва слышное, — и запах кофе, который здесь был не резким, а мягким, почти домашним, как в местах, где зерно мелют сами.       За стойкой стоял парень.       Сатору его сразу заметил — и не потому что искал, а просто потому что не заметить было бы странно: розовые волосы, чуть растрепанные, как будто он периодически забывал про них в течение дня и трогал руками не глядя, широкие плечи, совершенно неподходящие тесному фартуку кофейни, и улыбка — такая совершенно искренняя, что казалось, он улыбается не потому что так надо, а потому что иначе у него просто не получается.       «Гето-сан!» — сказал он, и в голосе было настоящее удовольствие от того, что человек пришел, — «Давно не заходили, я уже думал, вы уехали куда-нибудь».       И вот тут Сатору почувствовал что-то, что можно было бы описать как легкий сбой в работе всего привычного миропорядка — потому что Сугуру, его Сугуру, человек, который в десятом классе разговаривал с директором школы тоном, каким обычно разговаривают с нерадивым подчиненным, человек, который может заставить замолчать зал из трехсот человек одной фразой, произнесенной вполголоса, — этот Сугуру на долю секунды, на совсем крошечную, почти неуловимую долю секунды — смутился.       Это была не просто заминка — это было что-то более тонкое и оттого более невозможное: едва заметное движение в уголках глаз, самую малость более короткая пауза, чем обычно, прежде чем он ответил, и что-то почти мягкое в том, как он поставил руки на стойку — не как человек, пришедший за кофе, а как человек, который рад, что пришел именно сюда.       «Уезжал», — сказал Сугуру, — «Но вернулся. Как обычно».       «Тогда вам как всегда?» — спросил парень, уже разворачиваясь к машине, и в этом «как всегда» было столько естественной близости, столько маленькой, ни к чему не обязывающей, но настоящей истории двух людей, которые привыкли друг к другу через стойку и стакан, что Сатору просто стоял и смотрел.       Смотрел на Сугуру.       На то, как Сугуру смотрит на этого парня с розовыми волосами.       На то, как в этом взгляде нет ничего сложного — никакого расчета, никакой дистанции, никакой той тщательно выстроенной невозмутимости, с которой Сугуру обычно смотрел на мир, а есть что-то простое и очень, очень узнаваемое, потому что Сатору видел это выражение раньше, только давно, только в зеркале, только в те времена, когда еще умел смотреть на кого-то вот так — без брони.       Он не сказал ничего.       Просто стоял чуть позади, и в голове у него медленно, как осенний лист, который долго кружится, прежде чем лечь, оседала одна простая мысль: Сугуру сюда ходит. Сугуру сюда ходит регулярно. И не за кофе.       «А ваш друг что будет?» — спросил парень, и взгляд его переметнулся на Сатору — прямо, без церемоний, с той же немедленной улыбкой, только теперь адресованной ему, и она была такой же искренней, как будто эта улыбка не делала разницы между постоянным клиентом и случайным незнакомцем, — «Добрый вечер».       «Добрый», — сказал Сатору, и голос у него вышел совершенно нормальным, что было небольшим личным достижением, потому что внутри он все еще переваривал последние тридцать секунд.       «Может, что-нибудь сладкое?» — спросил Юджи, уже держа маркер над стаканом, и во всем этом жесте было что-то настолько привычное, настолько лишенное той натянутой вежливости, которая бывает с незнакомыми людьми, что Сатору почти удивился.       «Очень сладкое», — подтвердил Сатору, — «Без оговорок. Люди обычно говорят «сладкое» и имеют в виду «чуть слаще обычного». Я имею в виду по-настоящему».       «Тогда, молочный чай с двойным сиропом и карамелью сверху», — сказал Юджи без паузы, — «Льда много или мало?»       «Много».       «Хорошо», — он уже поворачивался, уже начинал двигаться за стойкой с той легкой точностью человека, который делает это сотни раз на дню, — «Вы с Гето-саном давно знакомы?»       «Лет двадцать», — ответил Сатору и краем глаза поймал, как Сугуру с совершенно непроницаемым видом устраивается на высоком табурете у стойки.       «Ого», — Юджи обернулся на секунду с тем же открытым интересом, с которым, судя по всему, относился ко всему на свете, — «Это, наверное, хорошо — иметь кого-то, кто знает тебя так долго».       «Зависит от того, что именно он знает», — сказал Сатору.       Юджи засмеялся — коротко, не из вежливости, а просто потому что ему правда было смешно, и этот смех был таким же прямым, как и все остальное в нем, без придуманного веселья.       «Меня зовут Итадори», — сказал он, ставя стакан под носик чайника, — «Юджи. Можно просто Юджи, у нас тут не особо формально».       «Годжо», — ответил Сатору, — «Сатору. И да, просто Сатору».       «Понял», — кивнул Юджи, и все — никаких дополнительных ритуалов, никаких «рад познакомиться» и «как давно вы в Токио», просто имена, выданные как что-то само собой разумеющееся, и разговор уже катился дальше сам собой, потому что с этим парнем, кажется, иначе не получалось.       Он спросил про район откуда они шли, Сатору ответил, Юджи сказал что-то про ресторан с лапшой, который знает, Сатору уточнил, оказалось, что тот самый, и они уже разговаривали как будто знали друг друга давно, как будто это был не первый обмен репликами через барную стойку, а продолжение чего-то начатого раньше, в какой-то другой раз, которого, впрочем, не было — просто некоторые люди умеют разговаривать так, что граница между «первый раз» и «уже знакомы» стирается сама, без усилий, без специальных приемов.       Сатору взял стакан — холодный, запотевший, с карамельными разводами под крышкой — и пил, и слушал, и в какой-то момент поймал себя на том, что смотрит.       Не специально.       Просто смотрит — на то, как Юджи вытирает стойку и одновременно отвечает на вопрос, на то, как розовые волосы падают чуть вперед, когда он наклоняется, и там, у висков, где они отрастали или были перекрашены не так давно, торчат темные, почти черные пряди — такой контраст, резкий и при этом каким-то образом совершенно органичный, как будто так и задумано самой природой.       Потом — руки. Сатору заметил руки, потому что Юджи двигался много и они всегда были в кадре: широкие запястья, выраженные сухожилия, такая плотная, рельефная мышечная структура, которая не бывает от случайных тренировок, — этот парень явно занимался чем-то серьезным, и давно, и много, что немного не вязалось с фартуком и маркером для подписи стаканов, но при этом вязалось с ним самим совершенно естественно, потому что в нем вообще все как-то вязалось.       И веснушки. Их было немного, несимметрично, по переносице и чуть на скулах, и при другом освещении их, наверное, было бы не видно вовсе, но здесь, в теплом свете этой маленькой кофейни, они были.       Его глаза, когда Юджи поднял взгляд, отвечая на что-то, что сказал Сугуру, — золотистые, теплые, с той прямотой, которая не бывает наглостью, просто привычкой смотреть на людей как есть, без предварительной оценки.       Потом — губы, когда он снова улыбнулся, пухлые, чуть приоткрытые в смехе–       Стоп.       Сатору взял стакан и сделал долгий глоток — настолько долгий, насколько позволяло его достоинство, и уставился на запотевшую поверхность перед собой с видом человека, внезапно обнаружившего в карамельном чае что-то очень интересное.       Это не его. Это Сугуру. Сугуру сюда ходит, Сугуру знает его имя, Сугуру смутился — Сугуру, который не смущается никогда и ни перед кем, и это значит что-то конкретное, и это значит, что Сатору прямо сейчас стоит и разглядывает человека, которого его лучший друг — он почти уверен — любит. Или что-то в этом роде. Или начинает. Или уже давно.       Он поставил стакан.       Посмотрел в сторону.       И почти сразу почувствовал взгляд — боковым зрением, без поворота головы — тяжелый, абсолютно спокойный и при этом совершенно недвусмысленный взгляд Сугуру, который сидел в двух табуретках от него и смотрел так, как смотрят на человека, которого знают два десятка лет и поэтому читают без слов — и в этом взгляде было именно то, что Сатору и ожидал: ни злости, ни упрека, просто тихое, точное, абсолютно сугуровское — я видел.       Сатору взял стакан снова.       «Хороший чай», — сказал он вслух, ни к кому особенно не обращаясь.       Юджи улыбнулся за стойкой.       Сугуру не сказал ничего.       Сатору поставил стакан — аккуратно, без стука — и несколько секунд смотрел на него, как будто он был виноват, или карамельный чай был виноват, или вся эта кофейня с теплым светом и джазом вполголоса была виновата в том, что он только что вел себя как человек, у которого нет ни памяти, ни соображения, ни элементарного понимания того, что происходит прямо перед ним.       Юджи что-то говорил — кажется, спрашивал, не хочет ли Сатору попробовать что-то сезонное, что на этой неделе завезли новый сироп, — и голос у него был все такой же легкий, все такой же совершенно лишенный задних мыслей, и именно это почему-то было хуже всего, потому что парень просто работал, просто разговаривал, просто улыбался всем подряд с одинаковой искренностью, и не было в этом ничего направленного, ничего специального, а Сатору стоял и разглядывал его веснушки.       Он взял куртку.              «Спасибо», — сказал он, и вышло немного коротко, немного не в той интонации, в которой говорил последние двадцать минут, но ничего с этим уже нельзя было сделать. Сатору просто пошел к двери, не оглядываясь, не прощаясь отдельно, не делая из ухода ничего, потому что если делать из него что-то, то придется объяснять, а объяснять было нечего и незачем, и проще было просто выйти.       Дверь закрылась за ним мягко — колокольчик над ней звякнул один раз, коротко, и Токио снова навалился снаружи: шум, неон, чей-то смех из рамен-бара напротив, запах осени и жареного.       Сатору остановился в двух шагах от входа, засунул руки в карманы и уставился на противоположную сторону улицы — на витрину книжного магазина, уже закрытого, с плакатом какого-то нового романа в окне, и просто стоял, потому что нужно было куда-то смотреть, пока мысли не улягутся в какой-нибудь приемлемый порядок.       Он услышал колокольчик за спиной раньше, чем успел придумать, что говорить.       Шаги были сугуровские — он их знал, ровные и без спешки, как все у Сугуру, — и они остановились рядом, и несколько секунд они просто стояли оба, и молчали, и смотрели на книжный магазин, как будто плакат в витрине был действительно интересным.       «Годжо», — сказал Сугуру наконец.       «Мм».       «Что это было?»       Интонация была ровной — не злой, не обвиняющей, просто прямой, как прямой вопрос, когда человек уже знает ответ и спрашивает не для того, чтобы узнать, а для того, чтобы услышать его вслух.       Сатору помолчал секунду — честную секунду, без притворства.       «Ничего», — сказал он, — «Я просто смотрел. Он… разговаривает так, что сложно не смотреть. Это не моя заслуга».       «Я видел, как ты смотрел».       «Сугуру», — Сатору повернулся к нему, — «Я тоже видел, как ты смотрел раньше. Еще там, за стойкой. До того, как я вообще успел что-то заметить».       Сугуру не ответил — не потому что не мог, а потому что не стал, и это молчание было само по себе ответом, таким же точным — без отрицания, без подтверждения, просто пространство, в котором можно было все понять самому.       Где-то по улице проехал велосипедист, позвонил в звонок, скрылся за поворотом.       «Слушай», — сказал Сатору, и голос у него вышел тише, чем обычно, без привычной легкости, — «Я не собирался. Серьезно. Я туда вообще не хотел заходить, ты меня уговорил, и если бы я знал заранее…»       «Что бы ты сделал заранее?» — спросил Сугуру.       «Вел бы себя иначе».       «Каким образом?»       Сатору открыл рот и закрыл. Потому что ответа не было, или ответ был, но он был неудобным, и произносить его вслух под фонарем у закрытого книжного магазина в сумеречном Токио было неловко даже для него.       Он снова посмотрел на витрину.       «Ты давно сюда ходишь?» — спросил он вместо этого.       Пауза была небольшой.       «Месяца три», — сказал Сугуру.       «Три месяца», — повторил Сатору медленно, — «И ты мне ни разу…»       «А ты бы выслушал и дал совет?»       «Нет», — честно ответил Сатору, — «Я бы, наверное, сказал что-нибудь неуместное и испортил бы момент. Как обычно».       «Именно».       Они помолчали. Где-то в кофейне за стеклом Юджи, наверное, уже обслуживал следующего клиента, улыбался так же искренне, смешивал что-то, подписывал стакан маркером — и всеэто происходило там, внутри, за запотевшим стеклом, отдельно от этого разговора, и при этом было его причиной.       «Я отступаю», — сказал Сатору наконец, и в этих двух словах не было ничего героического, просто факт, произнесенный без интонации, — «Ты меня знаешь. Ты знаешь, что для меня важнее».       Сугуру посмотрел на него — долго, внимательно, с серьезностью, которая у него никогда не была тяжелой, просто настоящей.       «Я знаю», — сказал он тихо.       «Ну и хорошо», — Сатору поднял воротник, — «Тогда пойдем. Ты во сколько должен быть в храме?»       «В половине одиннадцатого».       «Успеем в комбини», — сказал Сатору, — «Я все-таки хочу что-нибудь с каштаном».