Жаркое соперничество

***

Наше время. Гоночная трасса «Инже Спидиум», Корея. Любительская гонка GT. Рёв восьмицилиндрового двигателя заполнил кокпит, пробрался сквозь шлем, сквозь кости, в самую грудь — туда, где бешено колотилось сердце. Сынмин вдавил педаль газа в пол, и чёрный Corvette C8 послушно прыгнул вперёд, проглатывая асфальт. Стрелка тахометра ушла в красную зону, цифры на дисплее мелькали так быстро, что он не успевал их считывать — да и не нужно. Он знал эту машину. Он знал каждый её вздох, каждый щелчок подрулевого лепестка, каждую вибрацию карбонового монокока. Позади, в зеркалах заднего вида, метались три силуэта. Первым, на агрессивно ревущем BMW M4 цвета мокрый асфальт, шёл Бан Чан — лидер их неформальной гоночной тусовки, старший, самый опытный. Он всегда атаковал поздно, расчётливо, выжидая ошибку соперника, как акула ждёт кровь в воде. Вторым, вися на хвосте у Чана, мчался Со Чанбин на заряженном Nissan GT-R. Чанбин был силён на прямых: его машина, прокачанная до зубов, могла выдать сумасшедшую мощность на разгоне, и Сынмин знал — стоит ему ошибиться на выходе из поворота, как GT-R сожрёт его за секунды. Третьим, чуть поодаль, но всё ещё в опасной близости, держался Хван Хёнджин на Porsche 911 GT3. Хёнджин был самым непредсказуемым. Его траектории никто не мог просчитать — иногда он ехал грязно, иногда гениально, но всегда на грани. Трое против одного. И все трое хотели его сожрать. Сынмин усмехнулся под шлемом. Губы дрогнули сами собой. Адреналин кипел в крови, и в этом кипении не было места страху — только чистый, концентрированный восторг. — Давай, малыш, — прошептал он, поглаживая алькантаровую оплётку руля. — Покажем им, что такое корейский лёд. Трасса уходила в крутой левый поворот с закрытым апексом. Сынмин сместился правее, тормознул на долю секунды позже, чем позволяла логика, перенёс вес машины на переднюю ось и нырнул внутрь. Покрышки взвизгнули. Заднюю ось слегка повело, но он поймал машину рулём — мягко, почти ласково, как укротитель успокаивает разъярённого зверя. В зеркалах Бан Чан повторил манёвр, но чуть шире. Чанбин попытался сунуться по внутреннему радиусу, но GT-R был слишком тяжёлым для такого резкого входа — его занесло, он потерял полкорпуса. Хёнджин остался позади, что-то орал по радиосвязи — Сынмин слышал обрывки возмущённого голоса в общем канале, но отключил гарнитуру. Он вылетел из поворота первым. Впереди открывалась длинная прямая — шестьсот метров чистого ускорения. — Ну всё, — выдохнул Сынмин. — Вы покойники. Corvette дышал ровно, мощно, как хорошо тренированный спринтер перед финишным рывком. Сынмин переключился на четвёртую, потом на пятую. Скорость росла: 180, 200, 220 километров в час. Ветер свистел, обтекая карбоновые антикрылья. Трасса сужалась до белой линии горизонта. — Сынмин, мать твою, ты глухой?! — раздался голос Бан Чана в гарнитуре. — Я тебя уже минуту вызываю! Ты какого хрена отключился?! — Занят был, — коротко бросил Сынмин, возвращая звук. — У тебя преимущество три корпуса. Не слей. — Не солью. Он вошёл в поворот чисто, почти элегантно. Чан остался позади. Чанбин рычал мотором где-то в хвосте. Хёнджин молчал — и это молчание было страшнее любой брани. До финиша оставалось три километра. Три километра асфальта, один тяжёлый правый поворот с отрицательным уклоном и длинная прямая, разрезающая равнину, как лезвие бритвы. Сынмин видел её впереди — серую ленту, уходящую в горизонт, где уже горели огни старт-финишной арки. Три километра — это вечность, когда ведёшь гонку. Три километра — это ничто, когда сзади дышат в затылок трое. Краем глаза он глянул в левое зеркало. Бан Чан держался в полутора корпусах, его BMW M4 сидел на хвосте, как приклеенный. Чан не атаковал — он ждал. Это было его фирменное качество, которое Сынмин одновременно уважал и ненавидел: Чан был как удав, который не бросается на жертву сразу, а ждёт, пока та сама совершит ошибку. Медленно, терпеливо, неотвратимо. В правом зеркале маячил GT-R Чанбина — тяжёлый, злой, рычащий на пониженных оборотах. Чанбин явно перегрел резину в предыдущем секторе и теперь пытался остудить её, держа дистанцию, но не отпуская. Судя по тому, как нервно дёргался передок его машины, он был готов в любой момент броситься в самоубийственную атаку. А где-то сзади, чуть дальше, держался Хёнджин на своём Porsche 911 GT3. Сынмин не видел его в зеркалах, но знал: этот — самый опасный. Потому что непредсказуемый. — Чан, у тебя перегрев тормозов, — раздался в гарнитуре голос Сынмина, нарочито ленивый. — Чувствуешь? Педаль мягкая, как задница твоего механика. — Следи за своей машиной, придурок, — огрызнулся Чан. — Я слежу. Она впереди твоей. Уже двадцать кругов подряд. — Двадцать один, — поправил Чанбин, встревая в разговор. — И заткнитесь оба. Сынмин, у тебя слишком рано открывается заднее правое крыло, я вижу вибрацию. Если не закроешь на торможении, улетишь в гравий, и я лично приду посмотреть, как ты выбираешься. — Чанбин, детка, ты так заботишься обо мне? — пропел Сынмин. — Тронут. Серьёзно. Но я лучше улечу в гравий, чем позволю твоему перекачанному Ниссану обойти меня на прямой. Что ты туда запихнул, кстати? Двигатель от КамАЗа? — Это сток! — возмутился Чанбин. — Сток у тебя в трусах, — хмыкнул Хёнджин, впервые подав голос. — И тот, судя по всему, просрочен. Гарнитура взорвалась хохотом и матом одновременно. Чанбин орал что-то про «поездатые Porsche» и про то, что Хёнджин вообще не имеет права голоса, потому что две гонки назад проиграл какому-то деду на Subaru. Хёнджин парировал тем, что дед на Subaru был быстрее Чанбина на мокрой трассе, и вообще — «закрой рот, пока я не рассказал всем, как ты в прошлом году застрял на поребрике и орал, чтобы тебя сняли краном». Сынмин слушал их перепалку и улыбался. Это была их странная, извращённая, матершинная гоночная семья. Четыре парня, которых свела вместе любовь к скорости, бензину и взаимным оскорблениям. Они гоняли вместе уже два года, с тех пор как Сынмина — тогда ещё «симуляторного выскочку», как его называли — приняли в их круг. Приняли после того, как он в первой же реальной гонке обошёл Чана на последнем круге и выиграл с преимуществом в ноль целых три десятых секунды. Теперь они были не просто соперниками. Они были друзьями. Даже когда орали друг на друга матом. Но сейчас — сейчас дружба отдыхала. Сейчас была гонка. --- Поворот. Он приближался. Тот самый правый поворот с отрицательным уклоном, прозванный гонщиками «Стиральная доска» — потому что на выходе машину трясло так, будто ты стираешь бельё в центрифуге, а асфальт там был старый, ухабистый и предательски скользкий. Ошибка на входе — и тебя выносит наружу, в гравийную ловушку. Ошибка на выходе — и ты теряешь драгоценные секунды на прямой, где слабые машины пожирают сильных, если у тех нет разгона. Сынмин знал этот поворот наизусть. Он проходил его тысячу раз на симуляторе, прежде чем сесть в реальный Corvette. Он знал каждую кочку, каждый сантиметр асфальта, каждый угол наклона. Знал, что идеальная траектория здесь — поздний вход с двойным апексом и ранним открытием газа на выходе. Но знать и сделать — разные вещи. — Сука, — прошептал он, цепляя лепесток подрулевого переключения. Двигатель взвыл, сбрасывая обороты с шести тысяч до четырёх с половиной. Corvette клюнул носом, перенося вес на переднюю ось. Момент истины. Сынмин повернул руль. Резче, чем позволяла логика. Задняя ось сразу же потеряла сцепление — ровно на ту долю секунды, которую он рассчитал. Машина вошла в управляемый занос, скользя боком к апексу, как конькобежец на вираже. Покрышки визжали так, что звук проникал даже сквозь шлем и гоночные наушники. Перегрузка вдавила его в кресло, рёбра упёрлись в карбоновый кокпит. Сзади, в зеркалах, он видел, как Чан попытался повторить его манёвр — и не смог. BMW занесло сильнее, чем нужно. Чан поймал машину, но потерял драгоценные полсекунды. Чанбин, наученный горьким опытом, прошёл поворот аккуратнее, но медленнее. А Хёнджин... Хёнджин пошёл по внешнему радиусу, почти касаясь колёсами гравия, и это было либо гениально, либо безумно — Сынмин ещё не понял. — Ты что, яйца забыл на входе?! — заорал Чан, пытаясь вернуть машину на траекторию. — Мои яйца на месте, Чан! — пропел Сынмин, выходя из поворота. — Хочешь, покажу? Они как раз на педали газа! — Пошёл ты! — Завидуй молча! Corvette вышел из поворота идеально. Сынмин открыл газ раньше, чем обычно, чувствуя, как задние колёса вгрызаются в асфальт. Двигатель взревел, машина рванулась вперёд, и он буквально кожей ощутил, как разрыв между ним и остальными увеличивается. Впереди открывалась финишная прямая. --- Прямая. Вот она — шестьсот метров чистого асфальта, залитого полуденным солнцем. Трасса здесь была ровной, как стекло, и широкой настолько, что при желании можно было ехать хоть боком. Ветер, гуляющий над равниной, бил в лобовое стекло, и Corvette слегка рыскал на скорости, но Сынмин держал его крепко. Он переключился на четвёртую. Потом на пятую. Стрелка спидометра ползла вправо: 180, 200, 230, 250... — Давай, малыш, — шептал он машине, поглаживая руль. — Давай, родной. Ещё чуть-чуть. Покажи им, что такое американская мощь. — Ты там с машиной разговариваешь? — хмыкнул Хёнджин по связи. — Это уже клиника, Сынмин. — Заткнись, Хён. У каждого свои отношения. У тебя вот с Porsche — френдзона. Ты его любишь, а он тебя на прямой сливает. — Ой, бля... — простонал Чанбин. — Ты слышал, Хёнджин? Он тебя сейчас отымел словесно. — Я его отымею физически после финиша, — мрачно пообещал Хёнджин. — Выйду из машины и отымею. Прямо на капоте. — На капоте Porsche? — уточнил Сынмин. — Уважаю. Хоть кто-то будет на нём сверху. Гарнитура снова взорвалась матом и смехом. Даже Чан, который всё ещё пытался догнать Сынмина, не выдержал и хрюкнул в микрофон. — Вы мне всю концентрацию сбили, дебилы! — заорал Чан. — Я из-за вас чуть не улетел! — Концентрация у него, — фыркнул Чанбин. — Ты с двадцать первого круга едешь как бабушка в булочную. Догони его уже, или я сам за тебя это сделаю! — Твой GT-R даже на булочную не доедет! — парировал Чан. — У тебя турбина воет громче, чем Хёнджин после проигрыша! — Эй! — возмутился Хёнджин. — Что «эй»? Правда глаза режет? Сынмин слушал их перепалку и улыбался. Скорость уже перевалила за 270, и финишная арка приближалась с каждым ударом сердца. Он бросил взгляд в зеркала: Чан держался в двух корпусах, Чанбин — в трёх, Хёнджин чуть отстал на разгоне, но всё ещё был в пределах видимости. Никто не догонит. Никто не обойдёт. Победа. Он выжал газ до упора. Двигатель взревел в последний раз, прощально, почти жалобно — и Corvette пересёк линию финиша первым. Клетчатый флаг взметнулся в руках маршала. На приборной панели загорелся зелёный индикатор — гонка окончена. Сынмин сбросил скорость, тяжело выдохнул, откинулся в кресле и позволил себе секунду слабости. Сердце колотилось где-то в горле. Руки слегка дрожали — то ли от перенапряжения, то ли от переизбытка адреналина, то ли от того и другого сразу. — Поздравляю, — буркнул Чан, и в его голосе, помимо досады, слышалось искреннее уважение. — Но в следующей гонке я тебя сделаю. — Конечно, сделаешь. В следующей жизни. — Я серьёзно! — Я тоже. Ты тормозил на входе в «Стиральную доску». Я видел. Зачем? Испугался гравия? Гравий — он как любовь: мягкий, но засасывает. — Ты философ, бля, — хмыкнул Чанбин. — Ладно, Сынмин, молодец. Но твоя вибрация на заднем крыле — это не шутка. Проверь крепления. — Проверю, папочка. — Я тебе сейчас «папочку» устрою. Выйду из машины — устрою. — Ты сначала из неё выйди. У тебя там дверь, кажется, заклинило после того, как я тебя обошёл. От стресса. — Да пошёл ты! Маленькая гонка была выиграна. Всего лишь любительский заезд, ничего серьёзного — никаких чемпионских титулов, никаких спонсорских контрактов на кону. Просто четыре парня, четыре машины и трасса. Но для Сынмина это была не просто гонка. Это было напоминание самому себе: он всё ещё жив. Он всё ещё горит. И он всё ещё лучший. Сзади подъехали остальные: BMW Чана, GT-R Чанбина, Porsche Хёнджина. Все трое выбрались из машин и двинулись к нему — уставшие, злые, счастливые. — Ну ты и пидор, — сообщил Чан, хлопая его по плечу. — Знаю, — кивнул Сынмин. — Но я быстрый пидор. А это главное. — И скромный, — добавил Чанбин. — Скромность — удел медленных. Хёнджин ничего не сказал. Он просто подошёл, сгрёб Сынмина в охапку и взъерошил ему волосы. Сынмин попытался вырваться, но Хёнджин держал крепко. Пахло бензином, потом и скоростью. — Гонка была огонь, — тихо сказал Хёнджин. — Честно. — Честно? — переспросил Сынмин, прекращая борьбу. — Ну, почти. Я всё ещё тебя ненавижу. — Это взаимно. Они постояли так ещё секунду, а потом все четверо рассмеялись — громко, свободно, как смеются только те, кто только что смотрел в лицо опасности и остался жив. Впереди был вечер. Бар. Пиво. Бесконечные разборы гонки, споры о траекториях и обещания «в следующий раз я тебя точно сделаю». Но это будет потом. А сейчас — сейчас Сынмин стоял на горячем асфальте, смотрел на свой чёрный Corvette и чувствовал, как внутри, где-то очень глубоко, под слоем льда и старых шрамов, медленно разгорается тепло. Он выиграл. --- Вода была почти невыносимо горячей — ровно такой, как он любил. Сынмин стоял под душем, уперев ладони в кафельную стену, и смотрел, как пар заполняет ванную комнату густым влажным туманом. Зеркало над раковиной запотело уже через минуту, светильник под потолком превратился в размытое жёлтое пятно, а воздух стал плотным и влажным, как в тропиках после ливня. Он закрыл глаза. Вода барабанила по плечам, по позвоночнику, по пояснице — тугими горячими струями, которые выбивали из мышц остатки напряжения. После каждой гонки было одно и то же: адреналин уходил не сразу, он ещё долго дрожал где-то под кожей, заставляя пальцы подрагивать, а мысли — метаться. Горячий душ был единственным, что помогало. Только в нём, под этим почти обжигающим потоком, Сынмин снова становился собой: не гонщиком, не «Айсбергом», не человеком в карбоновой скорлупе, а просто двадцатисемилетним парнем, у которого есть прошлое, настоящее и — возможно — будущее. Он провёл ладонью по лицу, смахивая воду. Волосы намокли, потемнели, прилипли ко лбу и вискам. Капли стекали по шее, по ключицам, по груди — ниже, по животу, по бёдрам. Он чувствовал, как расслабляются плечи, как отпускает челюсть, которую он, оказывается, всё это время держал стиснутой. Гонка закончилась, но тело ещё помнило перегрузки: каждый поворот, каждое торможение, каждое ускорение. Мышцы ныли приятной, тупой болью — особенно спина и шея, которые приняли на себя основную нагрузку. Завтра будет официальный заезд. Не тренировка, не любительский заезд с друзьями, а настоящая гонка. Та, где на кону очки, спонсорские контракты и репутация. Та, где ошибка стоит не просто проигрыша, а места в чемпионате. Нужна победа. Не просто подиум — первое место. Сынмин знал это. И готовился. Гонки — это было не просто хобби. Это было всё, чем он жил с двенадцати лет. В тот год отец впервые взял его на автодром — не на гонку даже, а просто на открытый трек-день, где любой желающий мог проехать круг по трассе. Сынмин, мелкий, едва достающий макушкой до приборной панели, сидел на пассажирском сиденье и смотрел, как мир за окном размазывается в цветные полосы. Запах бензина, рёв мотора, вибрация, отдающая в кости, — всё это врезалось в память так глубоко, что уже через неделю он скачал первый гоночный симулятор и начал проходить виртуальные трассы одну за другой. Отец не был гонщиком. Он был бизнесменом, владельцем сети автосалонов, и автомобили любил скорее как инженер, чем как спортсмен. Но именно он заметил, что у сына горят глаза, и именно он купил ему первый карт. Маленький, подержанный, с двигателем, который глох на каждом втором повороте. Сынмин разобрал и собрал его трижды, прежде чем карт поехал как надо. Ему было тринадцать, и он уже знал, чем хочет заниматься всю оставшуюся жизнь. Первая настоящая гонка случилась в шестнадцать. Юниорский чемпионат, трасса в Йонаме, восемь участников. Сынмин пришёл пятым. Он до сих пор помнил это чувство: смесь восторга и жгучего, почти детского разочарования. Пятое место — это не победа. Пятое место — это даже не подиум. Он тогда вернулся домой и всю ночь пересматривал запись гонки, кадр за кадром, поворот за поворотом, пока не выучил наизусть каждую свою ошибку. На следующий день он снова сел за руль. И на следующий. И на следующий. Сейчас ему двадцать семь. Одиннадцать лет в гонках. За спиной — два сезона в профессиональной серии, полный комплект спонсоров, контракт с заводской командой и чёрный Corvette C8, который стоил больше, чем квартира его матери. Он прошёл путь от мальчика на карте до одного из лучших гонщиков страны. Его называли «Айсбергом» за холодную голову, «Принцем симрейсинга» за то, что он начинал на симуляторах, и ещё парой прозвищ, которые он не любил повторять. Но мало кто знал, что скрывается под этим льдом. Что за безупречной траекторией и математическим расчётом прячется человек, который до сих пор — спустя десять лет — помнит запах прокуренного бара, вкус крови на разбитой губе и взгляд, полный ненависти. Сынмин выключил воду. Резко, одним движением. Тишина ударила по ушам — только капли стучали по кафелю, срываясь с крана. Пар клубился под потолком, густой и неподвижный. Он потянулся за полотенцем — большим, махровым, тёмно-серым, — и, не глядя, стянул его с вешалки. Вытирался он медленно, без спешки. Сначала лицо — провёл тканью по лбу, по скулам, по подбородку, чувствуя, как кожа начинает дышать. Потом шея, плечи, грудь. Движения были машинальными, почти ритуальными. Он делал это сотни раз: душ после гонки, полотенце, холодная плитка под босыми ногами, влажный воздух в лёгких. Тело было в хорошей форме. Гонки требовали не меньше физической подготовки, чем любой другой профессиональный спорт: постоянные перегрузки, давление на позвоночник, работа с шеей и плечами, которые должны держать голову в шлеме при тройной силе тяжести. Сынмин тренировался пять дней в неделю: кардио, силовые, йога для гибкости. Он знал каждый мускул, каждую связку, каждый позвонок. Знал свои сильные стороны и свои уязвимости. Одна из этих уязвимостей имела имя. Он обмотал полотенце вокруг бёдер и вышел из ванной. В комнате было темно — только уличный свет пробивался сквозь жалюзи, рисуя на полу полосатые тени. Сынмин прошёлся босиком по ковру, остановился у окна и выглянул наружу. Вечерний Сеул горел огнями. Завтра гонка. Нужна победа. Сынмин задёрнул шторы. В комнате стало совсем темно. --- Прошлое. Сынмину — тринадцать, Минхо — пятнадцать. Они познакомились на автодроме. Это был старый, почти заброшенный картинг-трек на окраине Сеула, куда Сынмин приезжал по выходным с отцом. Пока отец обсуждал с владельцем трека какие-то взрослые дела — кажется, он хотел выкупить этот участок под новый автосалон, — Сынмин гонял круги на своём подержанном карте, представляя, что он пилот «Формулы-1» на Гран-при Монако. Рёв маленького двигателя был его симфонией, запах бензина — его кислородом. Минхо появился в один из таких выходных. Сынмин заметил его не сразу. Он как раз выходил из последнего поворота, когда боковым зрением увидел фигуру за сетчатым забором трека. Парень стоял, вцепившись пальцами в проволоку, и смотрел. Просто смотрел. Не как зевака, не как случайный прохожий — а как человек, который видит что-то родное. Что-то, что отзывается внутри. Сынмин заглушил двигатель, снял шлем и, повинуясь какому-то неосознанному порыву, подошёл к забору. Парень был старше — на вид лет пятнадцать, — но выглядел так, будто жизнь уже успела пройтись по нему тяжёлым катком. Худой, угловатый, в дешёвой футболке с выцветшим принтом и старых джинсах, протёртых на коленях. Волосы падали на глаза, и он то и дело убирал их нервным движением. Но глаза... Глаза были цепкими, умными, и в них читалось что-то такое, что Сынмин не мог тогда распознать. Что-то между голодом и мечтой. — Хочешь попробовать? — спросил Сынмин, сам не зная, зачем. Минхо вздрогнул, будто его застукали за чем-то постыдным. — У меня нет денег на прокат, — сказал он ровным, ничего не выражающим голосом. — Я заплачу. — Я не прошу. — А я не предлагаю. Я просто спрашиваю: хочешь попробовать? Повисла пауза. Минхо смотрел на Сынмина долго, оценивающе — так смотрят на чужака, который вторгся на твою территорию и не факт, что с добрыми намерениями. Но Сынмин тогда ещё не умел врать. Ему было тринадцать, и его лицо было открытой книгой: просто мальчик, которому хочется с кем-то разделить свою радость. — Хочу, — сказал Минхо наконец, и голос его чуть дрогнул. — Но я никогда не сидел за рулём. — Ничего. Я научу. Так всё началось. Отец Сынмина, как ни странно, не возражал. Он вообще был человеком широких взглядов — бизнесмен, но с душой инженера, он считал, что талант не должен пропадать только потому, что у человека нет денег. Может быть, он видел в этом странном пареньке что-то, чего не видели другие. А может, просто радовался, что у сына наконец-то появился друг. Потому что до Минхо у Сынмина друзей не было. Вообще. Он был странным ребёнком: слишком умным для своего возраста, слишком замкнутым, слишком погружённым в мир машин и симуляторов. Одноклассники его не понимали, а он не пытался им понравиться. Мать, бывшая актриса, вечно пропадала то на съёмках, то на светских мероприятиях, и Сынмин привык к одиночеству раньше, чем научился читать. А Минхо... Минхо был другим. За внешней колючестью и бедностью скрывался человек, который чувствовал мир острее, чем кто-либо из тех, кого Сынмин знал. Он двигался иначе — плавно, грациозно, словно каждое его движение было частью невидимого танца. Сынмин узнал позже, что Минхо с детства ходил в танцевальную студию, где старый тренер, мистер Ким, преподавал ему бесплатно, потому что видел в мальчике потенциал. «Таких, как он, — один на миллион, — говорил тренер. — У него дар. Он не просто двигается под музыку, он ею становится». Но танец не приносил денег. А деньги были нужны отчаянно. Семья Минхо была бедной — не просто «небогатой», а именно бедной, той бедностью, от которой сводит живот и в которой каждый день — это битва за выживание. Отец ушёл, когда Минхо было пять лет. Просто собрал вещи однажды утром, поцеловал сына в лоб и ушёл. Минхо почти не помнил его лица — только запах табака и ощущение колючей щеки. Мать работала на двух работах: днём — кассиршей в супермаркете, вечером — уборщицей в офисном центре. Она приходила домой за полночь, валилась с ног от усталости и всё равно находила силы улыбнуться сыну. Минхо боготворил её. И ненавидел мир, который заставлял её так жить. Сынмин никогда не спрашивал Минхо о деньгах. Он быстро понял, что это — запретная тема. Если он пытался заплатить за еду в школьной столовой, Минхо зверел. Если предлагал помощь, Минхо замыкался и мог не разговаривать днями. Единственное, что он принимал, — это возможность гонять на карте. И, кажется, только потому, что здесь они были равны. Трасса не спрашивала, сколько у тебя денег. Она спрашивала только одно: насколько ты быстр. — Ты тормозишь слишком рано, — сказал Минхо однажды, после того как впервые обогнал Сынмина на треке. — Боишься скорости? — Я не боюсь, я рассчитываю! — возмутился Сынмин. — Это физика. Ты входишь в поворот на скорости, которая физически не может быть удержана сцеплением шин! Ты просто чудом ещё не улетел в гравий! — Значит, физика ошибается, — усмехнулся Минхо, и в его улыбке было что-то кошачье, дерзкое. — Я чувствую машину. Вот здесь, — он прижал ладонь к животу, — я знаю, когда она меня слушается, а когда — нет. — Это не наука. — Это искусство. Ты, может, гоняешь головой, Сынмин. А я — телом. Сынмин тогда обиделся. Он вообще часто обижался на Минхо — на его резкость, на его пренебрежение к расчётам, на его манеру вечно подкалывать. Но обида всегда проходила быстро, сменяясь чем-то другим. Чем-то, что он тогда ещё не мог назвать. Они проводили вместе каждые выходные. Автодром, картинг, долгие прогулки по окраинам Сеула — Минхо показывал ему город, которого Сынмин не знал: не глянцевый, не богатый, а настоящий, живой, с уличными торговцами, дешёвыми забегаловками и граффити на бетонных заборах. Сынмин, в свою очередь, таскал Минхо в кинотеатры, где шли гонки — документальные фильмы о «Формуле-1», о Ле-Мане, о легендарных пилотах прошлого. Минхо поначалу воротил нос, но потом втянулся. Однажды он признался, что ему снятся гоночные трассы. — Может, когда-нибудь мы будем гоняться по-настоящему, — сказал Сынмин, когда им было четырнадцать и шестнадцать. — На больших машинах. На настоящих трассах. — У меня никогда не будет денег на это, — ответил Минхо глухо. — Трасса — для богатых. Я — не богатый. — Я буду богатым. Я куплю тебе машину. — Я не возьму. — Тогда я куплю её себе, а ты будешь моим соперником. И я тебя сделаю. Минхо посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, отчего у Сынмина перехватило дыхание. — Ты никогда меня не сделаешь, — сказал Минхо тихо. — Потому что ты думаешь, а я — чувствую. А чувства всегда быстрее мыслей. Сынмин хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что где-то глубоко внутри он уже знал: Минхо прав. Минхо всегда был прав в том, что касалось скорости. Они называли друг друга «хён» и «Сынмин-а». Это различие — два года, которые в детстве казались пропастью, — почему-то только усиливало их связь. Минхо был старшим, и Сынмин инстинктивно тянулся к нему за защитой, за советом, за молчаливым одобрением. Минхо, в свою очередь, никогда этим не злоупотреблял. Он не строил из себя наставника, не давил авторитетом. Он просто был рядом. Всегда. Когда Сынмину исполнилось пятнадцать, а Минхо — семнадцать, что-то начало меняться. Не сразу. Постепенно. Как нагревается вода в чайнике — сначала чуть тепло, потом горячо, потом кипит. Сынмин стал замечать, что задерживает взгляд на Минхо дольше, чем нужно. На его шее, когда тот наклонялся завязать шнурки. На его пальцах, длинных и тонких, когда тот показывал траекторию поворота на расчерченной мелом доске. На его губах — особенно когда Минхо облизывал их, сосредоточенно обдумывая гоночную стратегию. Это пугало. Это было неправильно. Сынмин гнал эти мысли прочь, но они возвращались — ночью, в темноте спальни, когда он лежал без сна и смотрел в потолок. Он не знал, что с этим делать. Не знал, как спросить. Боялся, что Минхо заметит. А Минхо... Минхо тоже менялся. Стал тише. Стал реже улыбаться. Чаще смотрел куда-то в сторону, когда Сынмин говорил с ним. И однажды, когда они сидели на трибуне автодрома и смотрели на закат, Минхо вдруг положил голову Сынмину на плечо. Просто так. Без слов. Сынмин замер. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь трек. Он боялся пошевелиться. Боялся спугнуть этот момент. — Хён? — прошептал он. — Молчи, — ответил Минхо. — Просто молчи. Так они просидели до темноты. Это было началом чего-то, чему ни один из них не мог дать имя. Чего-то, что через несколько лет взорвётся, разорвётся, сломается — но навсегда останется в них обоих, как шрам. Как напоминание. Как обещание, которое так и не было дано. Но это будет потом. А пока им было пятнадцать и семнадцать, и закат горел над автодромом, и будущее казалось бесконечным, как гоночная трасса. --- Наше время. Автодром «Инже Спидиум». 7:58 утра. Солнце ещё только выползало из-за горизонта, а воздух уже прогрелся до двадцати трёх градусов — метеорологи обещали аномальную жару к полудню, и, судя по тому, как дрожало марево над асфальтом уже сейчас, они не ошиблись. Трасса лежала перед боксами пустая и тихая — серая лента, огороженная красно-белыми поребриками, ещё хранившая ночную прохладу, но уже готовая раскалиться до температуры, при которой покрышки плавятся быстрее мороженого. Сынмин стоял, опершись бедром о капот своего чёрного Corvette C8, и неторопливо потягивал американо из бумажного стаканчика. Кофе был отвратительный — из автомата в паддоке, который, судя по вкусу, последний раз чистили ещё при прошлом правительстве, — но он всё равно пил. Ритуал. Перед гонкой всегда нужно соблюдать ритуалы: проснуться в шесть, лёгкая разминка, холодный душ, кофе, проверка телеметрии за вчерашний день. И только потом — шлем, перчатки, кокпит. Сегодня ритуал был нарушен. Причину звали Бан Чан. — Ты понимаешь, что я тебя ненавижу? — произнёс Хван Хёнджин замогильным голосом, кутаясь в толстовку с надписью «Porsche Racing», несмотря на то что температура была явно не толстовочная. Он стоял, прислонившись к бетонной стене боксов, и выглядел как человек, которого вытащили из гроба и заставили смотреть на солнечный свет. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны, а взгляд был устремлён в пустоту — туда, где, по-видимому, находилась его воля к жизни. — Ты говорил это уже четыре раза за последние пятнадцать минут, — заметил Сынмин, делая глоток кофе и не оборачиваясь. — Потому что это правда! — Хёнджин отлепился от стены и сделал неопределённый жест рукой, который, вероятно, должен был изобразить вселенскую несправедливость. — Восемь утра, Сынмин. Восемь! Гонка в полдень! Зачем мы здесь в такую рань?! Это садизм! Это нарушение Женевской конвенции! — Женевская конвенция регулирует обращение с военнопленными, — подал голос Бан Чан, который сидел на корточках у своей BMW M4 и сосредоточенно протирал ветошью передний сплиттер. — Ты не военнопленный. Ты — гонщик. Разница минимальная, но есть. — Я сейчас стану военнопленным, если ты не объяснишь, почему я здесь, а не в своей постели! — взвился Хёнджин. Чан выпрямился, отряхнул руки и одарил Хёнджина ослепительно-спокойной улыбкой. Это была та самая улыбка, за которую его прозвали «мамочкой группы»: одновременно заботливая и слегка пугающая. Как у человека, который точно знает, что для тебя лучше, даже если это «лучше» включает в себя страдания. — Ты здесь, — сказал Чан тоном воспитателя детского сада, — потому что вчера на тренировочном заезде ты прошёл «Стиральную доску» по такой траектории, что у меня поседели волосы. И не только на голове. Мы будем перепроходить этот сектор, пока ты не поймёшь, где точка входа. — Я знаю, где точка входа! — возмутился Хёнджин. — Твоя точка входа — это гравий, — негромко засмеялся Сынмин в свой стаканчик с кофе. Хёнджин развернулся к нему с выражением глубочайшего предательства на лице. — И ты туда же? Ты вообще на моей стороне или на стороне этого... этого фитнес-тренера из ада? — Я на стороне здравого смысла, — ответил Сынмин, по-прежнему глядя куда-то вдаль, на трассу. — Здравый смысл говорит, что если ты не научишься проходить этот поворот как человек, а не как самоубийца, ты разложишь свой Porsche об отбойник. Я, конечно, получу удовольствие от этого зрелища, но твои спонсоры — вряд ли. — Мои спонсоры — меркантильные ублюдки, которым плевать на искусство, — заявил Хёнджин. — Я не гонщик, я — художник. Художник траектории. — Художник гравия, — поправил Чан. — Ладно, хватит ныть. Чанбин присоединится позже. — А почему его, собственно, нет? — оживился Хёнджин, цепляясь за эту тему, как утопающий за соломинку. — Почему Чанбину можно дрыхнуть, а мне — нет? Чем он лучше меня? У него что, справка? У него освобождение от физкультуры? У него... — У него прогорел выпускной клапан на третьем цилиндре, — перебил Чан. — Он с механиками в сервисе с шести утра. Они там всем коллективом колдуют над его GT-R, и, судя по тому, что я слышал по телефону, там сейчас такой уровень мата, что даже мне стало неловко. — Ого, — Хёнджин на секунду забыл о своих страданиях. — Сам Бан Чан, человек с лексиконом воскресной школы, смутился от чьих-то ругательств? Это сильно. — Ты не слышал механиков Чанбина, — усмехнулся Сынмин. — Это не мат. Это поэзия. Высокое искусство. Там такие конструкции, что любой филолог удавится от зависти. Прошлый раз они пятнадцать минут обсуждали турбину, используя исключительно нецензурные прилагательные. Пятнадцать минут, Хёнджин. Ни одного нормативного слова. — Я хочу это услышать, — мечтательно протянул Хёнджин. — Ты хочешь спать, — напомнил Чан. — Ты сам сказал минуту назад. Или уже расхотел? — Я хочу спать И слушать мат механиков Чанбина. Это не взаимоисключающие желания. — Ты невыносим, — констатировал Чан. — Я — сокровище, — поправил Хёнджин. — Просто не все это понимают. Сынмин допил кофе, смял стаканчик и бросил его в урну. Попал. Без усилий. Пальцы у гонщиков вообще были натренированы на мелкую моторику — годы работы с кнопками на руле, с подрулевыми лепестками, с тумблерами настроек. Он мог попасть бумажным шариком в мусорную корзину с трёх метров с закрытыми глазами. Полезный навык, ничего не скажешь. Он отошёл от машины и встал у самого края пит-лейна, глядя на пустую трассу. В утреннем свете она казалась почти мирной. Никакого рёва моторов, никакого визга покрышек, никакой ругани в гарнитуре — только тишина, нарушаемая далёким стрекотом цикад и вялым ругательством Хёнджина, который снова начал сползать по стене. — У тебя глаза красные, — заметил Сынмин, мельком оглянувшись на него. — Это потому что я не выспался! — Это потому что ты вчера до двух ночи сидел в баре, а потом ещё час спорил с барменом о том, можно ли считать коктейль «Секс на пляже» классикой миксологии. Хёнджин замер. — Откуда ты знаешь? — Чанбин записал голосовое сообщение. Там ты на заднем плане орёшь: «Песок должен быть белым, а не коричневым, это принципиально!» — Это был важный спор! — Хёнджин выпрямился, обретая второе дыхание от праведного возмущения. — Коричневый песок — это вульгарно! Это профанация! Если уж называть коктейль «Секс на пляже», то пляж должен быть приличным, а не какой-то там... — Ты вообще слышишь себя со стороны? — перебил Чан, и в его голосе звучала бездна терпения. — Ты сейчас пытаешься оправдать пьяный спор о цвете песка в коктейле. Перед гонкой. В восемь утра. — Девять минут девятого, — поправил Сынмин, глянув на часы. — Тем более. Хёнджин открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Что-то в лице Сынмина изменилось. Тот смотрел на трассу, но взгляд был расфокусирован — как будто он видел не серый асфальт и красно-белые поребрики, а что-то другое. Что-то далёкое. Что-то, что не имело отношения к сегодняшнему утру. — Ты чего? — спросил Чан, заметив перемену. Сынмин моргнул и вернулся в реальность. — Ничего. Задумался. — О чём? — О том, что у нас сегодня нет списка участников, — сказал он, поворачиваясь к ним. — Обычно к этому времени уже висит на информационном табло. Кто-нибудь знает, кого ещё ждать? Чан пожал плечами. — Слышал, что будет кто-то из новой команды. Какая-то тёмная лошадка. Фамилию не запомнил, но говорят, он быстрый. — Быстрый? — оживился Хёнджин. — Насколько быстрый? — Быстрее тебя — это точно. Ты спи, не переживай. — Чан улыбнулся ему. — Я тебя сейчас ударю. — Ты не попадёшь. У тебя координация как у новорождённого оленёнка после вчерашнего. — Это был один коктейль! — С коричневым песком. Сынмин не слушал их перепалку. Он снова повернулся к трассе, чувствуя, как внутри закручивается странное, необъяснимое предчувствие. Что-то должно было случиться. Что-то важное. Он не знал, что именно. Не знал, почему. Но кожей, спинным мозгом, тем самым чутьём, которое делает гонщика гонщиком, он ощущал: сегодняшний день изменит всё. — Ладно, — сказал он, встряхиваясь. — Чан, тащи этого страдальца на трассу. Пусть отрабатывает «Стиральную доску», пока солнце не расплавило асфальт. Я пока проверю телеметрию за вчера. — А ты чего такой сосредоточенный? — прищурился Хёнджин. — Обычно ты тоже орёшь и подкалываешь, а сегодня сидишь с лицом «я-слушаю-Шопена-и-думаю-о-вечном». У тебя что, роман на стороне? — У меня роман с победой. И она не любит, когда я опаздываю. — Фу, — скривился Хёнджин. — Это было до отвращения пафосно. — Зато правда. Чан хмыкнул, схватил Хёнджина за капюшон толстовки и потащил в сторону машин. Хёнджин извернулся, вырвался и пошёл сам, всем своим видом изображая оскорблённое достоинство. Но Сынмин видел, как губы у того дёргаются в усмешке. Они оба были хорошими друзьями. Даже Чан — с его мамочкиными замашками и способностью выносить мозг. Даже Хёнджин — с его вечным нытьём и неспособностью существовать до десяти утра. Даже Чанбин, который сейчас где-то в сервисе крыл матом многострадальный GT-R. Это была его стая. Его люди. --- Прошлое. Сынмину — шестнадцать, Минхо — восемнадцать. Это случилось в начале лета, когда Сеул задыхался от влажной жары, а кондиционеры работали на износ, не справляясь с температурой. Вечер опускался на город медленно, нехотя, окрашивая небо в оттенки грязного апельсина и сиреневого. В доме Сынмина было пусто и тихо — только холодильник гудел на кухне да где-то наверху, в спальне матери, тикали настенные часы. Мать уехала в командировку. Очередные съёмки, очередной проект — Сынмин уже не запоминал, куда именно. Она могла быть в Пусане, могла в Токио, могла вообще на другом конце света. С отцом они развелись три года назад, и теперь Сынмин жил на два дома: неделю у матери, в её мраморном особняке с панорамными окнами и стерильной чистотой, неделю — у отца, в его холостяцкой квартире, пропахшей автомобильным маслом и дорогим табаком. Оба варианта имели свои плюсы. Оба имели свои минусы. Главный минус был общим: ни там, ни там его никто не ждал. Поэтому он звал Минхо. Всегда. Когда становилось невыносимо тихо. Когда хотелось выть на луну от одиночества. Когда казалось, что он — единственный живой человек в этом городе. Минхо приходил без лишних вопросов. Просто появлялся на пороге — иногда с пакетом дешёвых чипсов из круглосуточного магазина, иногда с синяком под глазом после очередной стычки с кем-то из школы, иногда — с пустыми руками и таким взглядом, будто он пробежал марафон и только чудом остался стоять на ногах. Сынмин молча открывал дверь, пропускал его внутрь, и они устраивались на широком диване в гостиной перед огромным телевизором, который мать купила в год своего лучшего контракта. В тот вечер они смотрели дораму. Какую именно — Сынмин не помнил, хоть убей. Что-то про любовь, про несчастных героев, про драматические расставания под дождём. Минхо комментировал каждую сцену с едким сарказмом, называя главного героя «тряпкой» и предсказывая сюжетные повороты за три серии до их появления. Сынмин смеялся, кидался в него попкорном и говорил, что Минхо — безнадёжный циник. Минхо отвечал, что он — реалист, просто реальность такая, что хоть плачь. Они лежали на диване. Сынмин — с краю, Минхо — ближе к спинке, как всегда. Плечом к плечу. Бедром к бедру. Это было привычно, это было их обычной позой для просмотра фильмов, и Сынмин не сразу заметил, что сегодня что-то иначе. Воздух между ними стал плотнее. Тяжелее. Он был насыщен чем-то, чему Сынмин не знал названия. Может, дело было в духоте — кондиционер в гостиной сломался ещё в прошлом месяце, а вызвать мастера было некому. Может, в том, что Минхо был в тонкой футболке, которая прилипла к спине от пота. Может, в том, что дорама закончилась, а следующий эпизод загружался слишком долго, и в этой паузе, в этой тишине между сериями, что-то сдвинулось. Сынмин повернул голову. Минхо смотрел на него. Не на экран — на него. И в его взгляде было что-то такое, отчего у Сынмина пересохло во рту. — Что? — спросил он, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Ничего, — ответил Минхо. Но не отвёл взгляд. Они замерли. Экран телевизора отбрасывал синеватые блики на их лица, и в этом полумраке черты Минхо казались резче, острее, взрослее. Сынмин видел, как пульсирует жилка на его шее. Как медленно, почти незаметно вздымается и опускается грудь. Как губы чуть приоткрываются, будто Минхо хочет что-то сказать, но не решается. Сынмин до сих пор не помнил, кто сделал первый шаг. Может, он сам потянулся вперёд. Может, Минхо подался навстречу. Может, это случилось одновременно — как на трассе, когда два гонщика входят в поворот колесо в колесо и никто не может сказать, кто был первым. Это не имело значения. Имело значение только то, что их губы встретились. Поцелуй был неловким. Слишком торопливым, слишком мокрым, слишком отчаянным. Сынмин, при всей своей кажущейся холодности, целовался так, будто от этого зависела его жизнь. Минхо отвечал — сначала неуверенно, потом всё смелее, запуская пальцы в волосы Сынмина и притягивая его ближе. Ещё ближе. Так близко, что между их телами не осталось воздуха. — Ты... — выдохнул Сынмин, отрываясь на секунду. — Заткнись, — прошептал Минхо. — Просто заткнись. И поцеловал его снова. Одежда исчезла как-то сама собой. Сынмин не запомнил этот процесс — кажется, футболка Минхо застряла в рукавах, кажется, он сам запутался в молнии на джинсах, кажется, они оба нервно рассмеялись, когда что-то пошло не так. Но смех быстро сменился тишиной — той особенной, густой тишиной, которая бывает только между двумя людьми, переступающими черту. Минхо лежал под ним, вжимаясь спиной в диванные подушки. В полумраке его кожа казалась фарфоровой — бледная, гладкая, с редкими родинками, разбросанными тут и там, как крошечные островки на карте. Сынмин запомнил одну — на изгибе шеи, там, где плечо переходит в ключицу. Он коснулся её губами, и Минхо тихо, почти беззвучно выдохнул. То ли вздох, то ли стон — такой тихий, что его можно было не услышать. Но Сынмин услышал. Он слышал всё: каждое дыхание, каждое движение, каждый удар сердца — своего и, кажется, Минхо тоже. — Не тяни, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, с непривычной ноткой — не то нетерпения, не то уязвимости, которую он пытался спрятать. — Я не стеклянный. — Я знаю, — ответил Сынмин. — Но я всё равно буду аккуратным. Он вошёл медленно. Очень медленно. Мышцы Минхо сжались вокруг него — горячие, тугие, непривычные, — и Сынмин замер, давая ему привыкнуть. Лицо Минхо исказилось на секунду — не от боли, скорее от странности ощущения, от того, как это было ново и непривычно. Он зажмурился, закусил губу, и Сынмин уже хотел остановиться, спросить, всё ли в порядке, но Минхо вдруг сам подался навстречу. Он потянул Сынмина на себя — руки легли на плечи, пальцы сжались, притягивая его ближе, ещё ближе, пока грудь не прижалась к груди, пока между их телами не осталось ни миллиметра воздуха. А потом Минхо впился в его губы — яростно, жадно, почти агрессивно, будто пытаясь заглушить поцелуем то, что происходило ниже. Сынмин не двигался. Он отвечал на поцелуй — мягко, нежно, совсем не так, как можно было ожидать от человека, который только что вошёл в чужое тело до самого основания. Он давал Минхо время. Давал ему контроль. Давал ему возможность решать. Минхо оценил это ровно на три секунды. — Двигайся, олух, — выдохнул он, отрываясь от губ, и звонко шлёпнул Сынмина по ягодице. Звук получился неожиданно громким в тишине гостиной. Сынмин замер на секунду, переваривая произошедшее, а потом хмыкнул — низко, с толикой удивления и веселья. — Олух? — переспросил он, и бровь его поползла вверх. — Серьёзно? Я тут, вообще-то, проявляю чудеса выдержки и терпения, а ты меня оскорбляешь? — Твоя выдержка меня сейчас доконает. Шевелись. Сынмин сделал толчок — один, глубокий, размеренный. Минхо тихо, сдавленно простонал, и пальцы его сильнее сжались на плечах. — Вот так, — выдохнул он. — Уже лучше. А то я уж думал, твой стручок больше. Сынмин замер. В комнате повисла пауза — та самая, когда шутка долетает до адресата, и адресат решает, обидеться ему или отомстить. — Мой... что? — переспросил он ледяным тоном. — Стручок, — повторил Минхо с абсолютно невозмутимым лицом, хотя в уголках губ уже дёргалась предательская ухмылка. — Ну, знаешь. Маленький такой. Зелёненький. В стручке ещё горошинки бывают. Твой, кажется, недозрелый. Сынмин сделал глубокий толчок. Очень глубокий. Такой, от которого Минхо выгнулся дугой, вжимаясь затылком в подушку, и застонал громче — уже не сдерживаясь, не кусая губы, не пытаясь быть тихим. — Ах ты паршивец, — выдохнул Минхо, когда смог дышать. — Что, прости? — Сынмин наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. — Я не расслышал. Повтори, что ты сказал про мой стручок? — Я сказал... Новый толчок. Минхо всхлипнул — от неожиданности, от удовольствия, от того, как всё внутри сжалось в тугой узел. — Я сказал... а, чёрт... — Ну-ну, продолжай. Ты же у нас такой остроумный. «Стручок». «Горошинки». Что ещё? Может, про погоду? Про урожай? Про то, как в этом году хорошо взошла соя? — Пошёл. Ты. К чёрту. Ким Сынмин. Сынмин ухмыльнулся и начал двигаться — уже не медленно, не размеренно, а в том ритме, которого ждал Минхо. Том самом, от которого мысли путались, слова терялись, а в горле рождались только стоны. Но даже в этом ритме, даже на грани, за которой кончались шутки и начиналось только чистое, обнажённое ощущение, они умудрились смеяться. Когда Сынмин чуть не соскользнул с дивана, запутавшись в простыне. Когда Минхо случайно задел ногой пульт и телевизор вдруг взревел на полную громкость, заставив их обоих вздрогнуть. Когда Сынмин попытался дотянуться до пульта, не выходя из Минхо, и это закончилось тем, что они оба чуть не свалились на пол. — Ты безнадёжен, — простонал Минхо, отсмеявшись. — Я безнадёжен? Это ты сейчас нажал на пульт! — Я не нажимал, я... а, ладно. Заткнись и продолжай. — Слушаюсь, хён. И Сынмин продолжил. А Минхо выгибался под ним, подавался навстречу, ловил губами его дыхание и чувствовал, как внутри — где-то глубоко-глубоко, под рёбрами — распускается что-то тёплое. Что-то, чему он боялся дать имя. После, когда всё закончилось, они лежали на диване — взмокшие, обессиленные, спутанные в один большой узел из простыней и конечностей. Телевизор снова работал тихо, дорама шла своим чередом, и герои на экране наконец-то признавались друг другу в любви под фальшивым дождём. Минхо смотрел в потолок. Сынмин смотрел на Минхо. На острый профиль, на прилипшие ко лбу волосы, на жилку, которая всё ещё пульсировала на шее. — Мы друзья, — сказал Минхо ровным, ничего не выражающим голосом. — Как и раньше. Просто теперь... Он замолчал. Не осёкся, не запнулся — просто остановился, будто слова кончились. Будто он хотел сказать что-то ещё, но не мог. Или не имел права. Или боялся. Сынмин понял его. Понял без слов — как всегда понимал, с самой первой встречи у старого картодрома, когда Минхо стоял за сетчатым забором и смотрел на него голодными, мечтательными глазами. Понял, что сейчас не время для вопросов. Не время для признаний. Не время для того, чтобы называть вещи своими именами. — Хорошо, хён, — сказал он тихо. И всё. Больше ни слова. Минхо не ответил — просто прикрыл глаза и медленно, глубоко выдохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. Сынмин не стал придвигаться ближе. Не стал обнимать. Не стал нарушать ту хрупкую границу, которую Минхо только что обозначил. Он просто лежал рядом, слушал его дыхание и ждал, пока оба они не провалились в сон — каждый сам по себе, но в одной постели. --- Наше время. Автодром «Инже Спидиум». 9:50 утра. Солнце уже оторвалось от горизонта и висело над трассой, как раскалённая монета, которую кто-то забыл на синем сукне неба. Асфальт нагрелся до тридцати восьми градусов, и над ним дрожало марево — то самое, которое искажает очертания машин на прямой и заставляет инженеров нервно пересчитывать давление в шинах. Воздух пах бензином, разогретой резиной и приближающейся гонкой. Сынмин сидел на пластиковом стуле у входа в боксы, вытянув ноги и скрестив руки на груди. Его поза выражала абсолютное, космическое спокойствие — такое, какое бывает у человека, который уже сделал всё, что мог, и теперь просто ждёт. На коленях лежал планшет с телеметрией, но он не смотрел на экран. Он смотрел на трассу, где механики проверяли ограждения, и думал о том, что кофе из автомата в паддоке — это не просто напиток, а форма биологического оружия. Желудок до сих пор подавал сигналы бедствия. Тишину утра разорвал крик. — ДА ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ?! Голос Хёнджина разнёсся по паддоку с такой силой, что пара механиков у соседних боксов синхронно вздрогнула и едва не уронила гаечный ключ. Сынмин не вздрогнул. Он даже не обернулся. Он узнал этот голос так же легко, как звук детонации в двигателе: что-то пошло не так, и сейчас будет много шума. — Я СПРАШИВАЮ — ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ?! — повторил Хёнджин, и теперь его голос звучал ближе. Намного ближе. Сынмин услышал торопливые шаги, звон чего-то металлического, упавшего на бетон, и сдавленный голос Бан Чана, который пытался что-то объяснить. — Хёнджин, послушай, я не знал, что так получится... — ТЫ НЕ ЗНАЛ?! ТЫ?! БАН ЧАН! ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЗНАЕТ, ВО СКОЛЬКО УТРОМ ВСТАЁТ КАЖДЫЙ МЕХАНИК В ЭТОМ ПАДДОКЕ?! ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПОМНИТ НАИЗУСТЬ РАСПИСАНИЕ ОБЕДОВ В СТОЛОВОЙ НА ТРИ МЕСЯЦА ВПЕРЁД?! ТЫ НЕ ЗНАЛ?! Сынмин лениво повернул голову. Зрелище того стоило. Хёнджин шагал по пит-лейну размашистым, яростным шагом, и его можно было бы сравнить с моделью на подиуме — если бы модели на подиумах орали матом и размахивали руками с энергией ветряной мельницы. Он был без толстовки — видимо, где-то бросил её по дороге, — и теперь его футболка с логотипом «Porsche Racing» прилипла к спине от пота. Волосы, которые час назад торчали во все стороны, теперь были откинуты назад — видимо, он провёл по ним мокрой рукой, и они застыли в положении «я только что из душа, но душ был в аду». Глаза метали молнии. Скулы покраснели. На шее вздулась жилка — та самая, которая всегда вздувалась, когда Хёнджин был на грани. За ним, на почтительном расстоянии в три шага, следовал Бан Чан. Его лицо выражало сложную смесь эмоций: чувство вины, попытку сохранить достоинство, лёгкий страх и — где-то глубоко в глазах — искорку веселья, которую он изо всех сил пытался спрятать. Чан был из тех людей, которые могут искренне сожалеть о случившемся и одновременно находить ситуацию забавной. Это бесило Хёнджина ещё больше. — Хёнджин, я правда думал, что механики успеют... — ЧТО ОНИ УСПЕЮТ?! — Хёнджин резко развернулся, и Чан едва не врезался в него. — Что именно они успеют, Бан Чан?! Поменять двигатель?! Перебрать коробку передач?! Родить мне новую машину?! — Ну, последнее вряд ли, — вставил Сынмин, не поднимаясь со стула. — Для этого нужны как минимум два Porsche, бутылка шампанского и романтический ужин. Хёнджин перевёл горящий взгляд на него. — Ты. Сидишь. Там. И шутишь? — Я сижу здесь и констатирую факты, — поправил Сынмин. — Это разные вещи. Шутка была бы, если бы я сказал, что у тебя сейчас лицо как у человека, которому сообщили, что его любимый сорт лапши быстрого приготовления сняли с производства. А я этого не говорил. Я вообще молчу. — Ты не молчишь! Ты сейчас говоришь! — Это иллюзия. Тебе жарко. Хёнджин издал звук, похожий на смесь рычания и сдавленного вопля, и снова повернулся к Чану. — Объясни. Ещё раз. Медленно. Чтобы даже я — глупый, наивный, доверчивый я — понял, почему мой Porsche, моя красавица, моя боевая подруга, стоит в боксе без заднего антикрыла. — Его сняли для проверки креплений, — сказал Чан тоном человека, который зачитывает приговор. — Вчера была вибрация на прямой, помнишь? Ты сам просил проверить. — Проверить! Не снять нахрен и забыть прикрутить обратно! — Они не забыли. Они... — Чан замялся, подбирая слово. — Они перепутали крепёжные болты. Поставили от Nissan GT-R. В повисшей паузе было слышно, как где-то вдалеке прогревают двигатель. И как у Хёнджина скрипят зубы. — От Nissan GT-R, — повторил он ледяным голосом. — От машины Чанбина. У которой совершенно другая аэродинамика. Другая геометрия. Другие допуски. И, я подозреваю, другая религия. — Я бы сказал, что Nissan исповедует дзен-буддизм, а Porsche — агрессивное католичество, — философски заметил Сынмин. — Но это не точно. — ЗАТКНИСЬ, СЫНМИН! — Заткнулся. Продолжайте. Хёнджин глубоко вдохнул. Выдохнул. Сделал ещё один вдох — такой глубокий, что, казалось, лёгкие сейчас выйдут через уши. Потом посмотрел на свои руки, которые всё ещё слегка дрожали, и сжал их в кулаки. — Ладно, — сказал он голосом человека, который пытается убедить себя в том, что всё под контролем. — Ладно. Хорошо. Пусть. Я справлюсь. Я сильный. Я взрослый. Я профессионал. Сколько времени им нужно, чтобы исправить это... это недоразумение? Чан кашлянул. — Примерно час. Может, полтора. — ПОЛТОРА?! — Ну, смотри. — Чан начал загибать пальцы, и это выглядело до абсурдного комично: взрослый мужик, лидер их маленькой гоночной банды, стоит и считает, как ребёнок, который объясняет, почему не сделал домашку. — Им нужно снять неправильные болты, проверить резьбу — если резьбу сорвало, то это ещё минут сорок, — потом найти правильные болты, которые, кажется, уехали вместе с Чанбином в сервис... — БОЛТЫ УЕХАЛИ?! — В багажнике GT-R. Механики положили их туда, чтобы не потерять. А потом Чанбин уехал в сервис. Вместе с болтами. И механиками. — Твою ж мать, — выдохнул Хёнджин. — Твою ж мать, Бан Чан. Это не пит-стоп. Это цирк. Передвижной цирк. Где клоуны — механики, акробаты — болты, а я — грустный слон, который хочет просто выйти на арену, но ему не дают. — Ты скорее пони, — сказал Сынмин, не открывая глаз. — Пони тоже нервные. — Я сейчас возьму гаечный ключ и проведу им воспитательную беседу с твоим лицом. — Не советую. У меня лицо застраховано. — КЕМ?! — Мной. Я сам его застраховал. Оно слишком красивое, чтобы рисковать. Хёнджин открыл рот, чтобы ответить что-то убийственно-язвительное, но осёкся. Потому что со стороны главного въезда в паддок послышался низкий, рокочущий звук — звук мотора, который не нуждался в представлении. Этот басовитый, утробный рык, от которого вибрировали бетонные стены боксов, принадлежал только одной машине во всём чемпионате. Nissan GT-R. Чанбин. Хёнджин медленно, как хищник, почуявший добычу, повернул голову в сторону въезда. Его ноздри раздулись. Глаза сузились. Он стал похож на ястреба, который заметил мышь в траве и уже прикидывает траекторию пике. — Чанбин, — произнёс он голосом, в котором не было ни капли тепла. — Приехал. — Ты говоришь это так, будто собираешься его убить, — заметил Сынмин, по-прежнему не вставая со стула. — Я не собираюсь его убить, — возразил Хёнджин, не сводя глаз с въезда. — Убийство — это уголовно наказуемо. Я просто хочу провести с ним... разъяснительную беседу. — С гаечным ключом? — С монтировкой. Гаечный ключ — это для тебя. Ты заслужил. Он — нет. Ему нужен инструмент посерьёзнее. — Хёнджин, — осторожно начал Чан, делая шаг вперёд, — давай не будем... — Бан Чан, — Хёнджин поднял указательный палец, не оборачиваясь, — ты сейчас находишься в очень шатком положении. Ты на тонком льду. Ты — балерина, танцующая над пропастью. Не усугубляй. Чан осёкся и благоразумно замолчал. Он умел читать знаки. А знаки сейчас были такие: у Хёнджина на скулах играли желваки, кулаки были сжаты до побелевших костяшек, и весь он напоминал скороварку, у которой вот-вот сорвёт клапан. GT-R выкатился из-за поворота и медленно, почти величественно пополз по пит-лейну. Машина выглядела так, будто прошла через войну, но победила. Задний бампер был слегка поцарапан, на капоте красовалось жирное пятно машинного масла, а из-под днища свисал какой-то провод, который явно не должен был свисать. Но двигатель работал ровно, мощно, и этот утробный рык звучал как вызов всем, кто сомневался в живучести японского автопрома. За рулём сидел Со Чанбин. Даже сквозь тонированное лобовое стекло было видно его круглое, довольное лицо — он улыбался так, будто не знал, что его ждёт. Будто не подозревал, что где-то там, на пит-лейне, стоит Хван Хёнджин, вооружённый праведным гневом и, предположительно, монтировкой. — Он улыбается, — прошипел Хёнджин. — Он, сука, улыбается. — Может, он не знает про болты? — предположил Сынмин с надеждой в голосе. — Может, механики ему не сказали? — Мне всё равно, знает он или нет. Он — владелец машины. Машина — носитель болтов. Болты — причина моих страданий. Цепочка ответственности предельно ясна. GT-R остановился в десяти метрах от боксов. Двигатель затих. Дверца открылась, и из машины выбрался Чанбин — в помятом комбинезоне, с пятном смазки на щеке и счастливым выражением лица человека, который только что победил в схватке с железом. Он потянулся, хрустнул шеей и радостно помахал рукой. — Ребята! Вы не поверите, что у меня случилось с клапаном! Это была эпопея! Мы с механиками разобрали пол-мотора, и знаете что? Оказывается, там... Он осёкся. Потому что на него надвигался Хёнджин. Хёнджин не бежал. Он шёл — медленно, плавно, почти танцевальной походкой, и это было страшнее любого бега. Его лицо больше не выражало ярости. Оно выражало спокойствие — то самое, ледяное, неестественное спокойствие, которое бывает у людей перед тем, как они совершают что-то, о чём потом будут жалеть. Или не будут. — Чанбин-а, — пропел Хёнджин ласковым голосом, от которого у Сынмина по спине пробежал холодок. — Дорогой мой. Любимый. Единственный и неповторимый. — Э... — Чанбин замер с поднятой для приветствия рукой. — Хёнджин? Ты чего? У тебя лицо какое-то... странное. — Странное? — Хёнджин подошёл вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу — Хёнджин, высокий и напряжённый, как натянутая струна, и Чанбин, коренастый и растерянный. — Моё лицо странное? А ты знаешь, Чанбин-а, что ещё странное? — Что? — Твои болты. Чанбин моргнул. — Мои... что? — Твои. Болты. От твоего. Nissan. GT-R. Стоят. В моём. Porsche. Пауза. Длинная. Глубокая. Как Марианская впадина. — Так, — сказал Чанбин, и улыбка медленно сползла с его лица. — Я, кажется, что-то пропустил. — Ты пропустил?! — ласковый голос Хёнджина дал трещину, и сквозь него прорвался металл. — ТЫ ПРОПУСТИЛ?! ТЫ СЕЙЧАС СКАЖЕШЬ МНЕ, ЧТО ТЫ НЕ ЗНАЛ, ЧТО ТВОИ МЕХАНИКИ ПЕРЕПУТАЛИ КРЕПЁЖНЫЕ БОЛТЫ И ПОСТАВИЛИ ИХ НА МОЮ МАШИНУ?! И ЧТО ТЕПЕРЬ МОЁ АНТИКРЫЛО ЛЕЖИТ НА ПОЛУ В БОКСЕ, ПОТОМУ ЧТО БОЛТЫ ОТ GT-R НЕ ПОДХОДЯТ К PORSCHE?! И ЧТО ПРАВИЛЬНЫЕ БОЛТЫ УЕХАЛИ В ТВОЁМ БАГАЖНИКЕ В СЕРВИС?! Чанбин переваривал информацию. Медленно. Как удав переваривает кролика. На его лице последовательно отразились: непонимание, осознание, ужас, принятие неизбежного и — странным образом — что-то похожее на профессиональное уважение. — Так вот почему механики всю дорогу ржали, — пробормотал он. — Я думал, они просто анекдоты рассказывают. А они, оказывается, вот это вот... — «ВОТ ЭТО ВОТ»?! — взвился Хёнджин, и его голос сорвался в ультразвук. — ТВОИ МЕХАНИКИ РЖАЛИ?! ОНИ РЖАЛИ, КОГДА ВЕЗЛИ МОИ БОЛТЫ В СЕРВИС?! А Я ТУТ СТОЮ С ВОСЬМИ УТРА, ПОТОМУ ЧТО ЭТОТ, — он ткнул пальцем в Чана, который тут же сделал шаг назад, — ВЫТАЩИЛ МЕНЯ ИЗ КРОВАТИ, ЧТОБЫ Я ТРЕНИРОВАЛСЯ НА МАШИНЕ, КОТОРАЯ НЕ МОЖЕТ ВЫЙТИ НА ТРАССУ, ПОТОМУ ЧТО У НЕЁ НЕТ АНТИКРЫЛА, ПОТОМУ ЧТО БОЛТЫ — ТВОИ БОЛТЫ, ЧАНБИН! — СТОЯТ НА МОЁМ МЕСТЕ, А МОИ БОЛТЫ УЕХАЛИ С ТОБОЙ В СЕРВИС, ГДЕ ТВОИ МЕХАНИКИ РЖАЛИ, КАК КОНИ! — Вообще-то, у лошадей ржание, а у коней — просто громкое дыхание, — заметил Сынмин с абсолютно невозмутимым лицом. — Но я понял твою метафору. — СЫНМИН, Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ! — Молчу. Чанбин потёр переносицу. Он был единственным человеком в их компании, кто умел сохранять спокойствие даже под градом хёнджинского гнева. Возможно, дело было в том, что Чанбин сам работал с механиками и привык к крику. Возможно — в том, что он был неконфликтным по природе. А возможно — в том, что у него в багажнике действительно лежали чужие болты, и он чувствовал себя немного виноватым. — Давай по порядку, — сказал он примирительным тоном. — Во-первых: я правда не знал. Механики мне ничего не сказали. Во-вторых: я привёз твои болты. Они в багажнике. Вместе с парой запасных — на случай, если резьбу сорвало. В-третьих... Он сделал паузу и посмотрел Хёнджину прямо в глаза. — В-третьих, я готов лично пойти в твой бокс и прикрутить антикрыло. Руками. Без механиков. В качестве извинения. Хёнджин замер. Такого он явно не ожидал. Его гневный запал, не найдя сопротивления, начал медленно гаснуть, как костёр, в который перестали подбрасывать дрова. — Сам? — переспросил он недоверчиво. — Сам. У меня руки из правильного места растут. И я знаю твой Porsche почти так же хорошо, как свой GT-R. — Это потому что ты вечно его чинишь, когда я его разбиваю, — буркнул Хёнджин, но яд в его голосе уже разбавился чем-то похожим на смущение. — Именно. Так что не переживай. Через час будешь на трассе. Хёнджин открыл рот, закрыл, снова открыл — и издал звук, похожий на смесь вздоха облегчения и сдавленного рычания. — Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Чёрт с тобой. Прикручивай. Но если антикрыло отвалится на прямой... — Не отвалится, — пообещал Чанбин. — А если отвалится, — вставил Сынмин, — я обещаю красиво снять этот момент на видео и выложить в общий чат. С замедленным повтором. И драматичной музыкой. — Сынмин, ты вообще на чьей стороне? — возмутился Хёнджин. — На стороне искусства, — ответил Сынмин. — А Porsche без антикрыла, летящий в гравий, — это высокое искусство. Трагедия в трёх действиях. Увертюра. Кульминация. Эвакуатор. Чанбин хрюкнул от смеха. Чан, который всё это время пытался слиться со стеной, издал сдавленный звук. Даже Хёнджин, несмотря на всё своё возмущение, дёрнул уголком губ. — Ненавижу вас всех, — сказал он без прежней злости. — Вы — худшие друзья в истории дружбы. Я напишу об этом книгу. «Как выжить среди идиотов: мемуары гонщика». Бестселлер. — Я куплю экземпляр, — пообещал Сынмин. — Я дам тебе бесплатно. С автографом. «Сынмину, который довёл меня до седины». — У тебя нет седины. — БУДЕТ! После сегодняшнего утра — БУДЕТ! Он развернулся и зашагал в сторону боксов, бросив через плечо: — Чанбин, ты идёшь или как?! Антикрыло само себя не прикрутит! Чанбин вздохнул, переглянулся с Сынмином — взгляд его говорил: «Видишь, с чем я работаю?» — и двинулся следом. Чан, почувствовав, что гроза миновала, осторожно отлепился от стены и тоже пошёл к боксам, бормоча что-то про проверку давления в шинах. Сынмин остался один. Он сидел на пластиковом стуле, смотрел на опустевший пит-лейн и думал. Утро начиналось как обычно: кофе, подколы, крики Хёнджина. Но где-то внутри, под рёбрами, всё ещё зудело странное предчувствие. То самое, которое появилось сегодня на рассвете. Что-то должно было случиться. Что-то важное. Что-то, что ещё не произошло. Он тряхнул головой, отгоняя мысли, и потянулся за планшетом с телеметрией. Гонка через два часа. Нужно сосредоточиться. Но прежде чем он успел открыть файл, его телефон завибрировал. Уведомление. Одно-единственное сообщение в общем чате участников чемпионата. «Внимание. Обновлённый список участников на сегодняшний заезд». Сынмин замер. Вот оно. --- Прошлое. Сынмину — семнадцать, Минхо — девятнадцать. Всё началось незаметно. Как начинаются все важные и страшные вещи — не с грохота, не с крика, не с драматической сцены под дождём, а с мелочей. С пропущенного звонка. С сообщения, оставленного без ответа. С фразы «прости, сегодня не могу», повторённой слишком много раз. Сынмин не сразу заметил, что Минхо стал исчезать. Первые пару недель он списывал это на учёбу — у Минхо был последний год школы, экзамены на носу, и даже при его природной сообразительности требовалось время на подготовку. Сынмин и сам был занят: картинг, симуляторы, бесконечные разборы телеметрии с отцом, который наконец-то начал воспринимать увлечение сына всерьёз. У них с Минхо просто не совпадали графики. Так бывает. Ничего страшного. Потом «ничего страшного» превратилось в «странно». Минхо перестал отвечать на звонки по вечерам. Сынмин набирал его после десяти — то время, которое раньше было только их: ни школы, ни дел, ни родителей. Можно было валяться на диване, смотреть дорамы, обсуждать гоночные стратегии или просто молчать в трубку, зная, что на том конце — свой человек. Теперь на том конце были короткие гудки. Или, что ещё хуже, вежливое: «Абонент временно недоступен». — Ты где пропадаешь? — спросил Сынмин однажды, когда они случайно столкнулись в школьном коридоре. Минхо выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. — Подработка, — коротко ответил Минхо, отводя взгляд. — Я занят. — Какая подработка? Ты не говорил. — А ты теперь мой личный секретарь? — Минхо усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Не лезь, Сынмин. Всё нормально. — Я не лезу. Я просто спрашиваю. Мы уже месяц нормально не виделись. Я зову тебя погонять, ты отмахиваешься. Раньше ты не отмахивался. — Раньше у меня не было счетов, которые нужно оплачивать. Сынмин замолчал. Это был удар ниже пояса, и Минхо знал это. Сынмин никогда не говорил о деньгах — именно потому, что у Минхо их не было, а у него были. Эта разница всегда висела между ними невысказанным напряжением, и Минхо редко её поднимал. А если поднимал — значит, дела действительно плохи. — Я могу помочь, — сказал Сынмин тихо. — Нет. — Минхо... — Я сказал — нет. — В голосе Минхо звякнул металл. — Ты мне не благотворительный фонд. Я сам разберусь. Всё, что мне нужно, — это чтобы ты перестал меня контролировать. Он развернулся и ушёл, оставив Сынмина стоять в коридоре с открытым ртом. Мимо текли школьники, звенел звонок на урок, кто-то толкнул его плечом, но Сынмин не двигался. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре и чувствовал, как внутри закипает странная смесь обиды и тревоги. Это был первый звоночек. Он его проигнорировал. --- Месяц прошёл в этом странном, рваном ритме. Минхо появлялся и исчезал, как призрак. Иногда они всё-таки пересекались — на картинг-треке по выходным, куда Минхо приходил всё реже и реже. Он стал хуже гонять. Не потому, что потерял навык — навык был при нём, — а потому, что был рассеян. Невыспавшийся. Загнанный. Его легендарная интуиция, которая позволяла чувствовать машину телом, теперь давала сбои. Он опаздывал на повороты. Слишком рано тормозил. Пару раз чуть не улетел в гравий. — Ты в порядке? — спросил Сынмин в один из таких дней, когда они вместе сидели на трибуне после заезда. Минхо тяжело дышал, откинув голову на спинку сиденья, и не смотрел на него. — В порядке. — Ты врёшь. — А ты догадливый. — Минхо. — Сынмин развернулся к нему всем корпусом. — Я не слепой. Ты выглядишь как человек, который не спит трое суток. Ты похудел. Ты огрызаешься на всё, что я говорю. Ты никогда не был таким. Что происходит? — Ничего. — Чёрт побери, хён! Минхо вздрогнул. Сынмин редко называл его «хён» в спорах — обычно только когда было совсем серьёзно. И сейчас было серьёзно. Сынмин смотрел на него требовательно, почти яростно, и в этом взгляде было всё: тревога, обида, непонимание и — где-то глубоко — то самое, невысказанное, что они никогда не обсуждали после тех ночей на диване. Минхо выдержал этот взгляд ровно три секунды. — Я нашёл работу, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, незнакомо. — Нормальную работу. Которая приносит деньги. Не такие, как у твоей матери, но достаточно, чтобы заплатить за квартиру, за еду и за лекарства для моей мамы. Она слегла. Вторую работу пришлось бросить, потому что у неё теперь сердце больное. Так что да, я занят. Да, я не сплю. Да, я устал. Но я справляюсь. Я всегда справляюсь. И мне не нужна твоя жалость. Он замолчал. Тяжело дышал. Жилка на шее билась часто-часто. Сынмин хотел сказать тысячу вещей. Что он не жалеет. Что он просто волнуется. Что Минхо не обязан тащить всё в одиночку. Что он, Сынмин, может помочь — и это не благотворительность, а просто дружба. Разве друзья не помогают друг другу? Но он знал, что Минхо не услышит. Не сейчас. Не в таком состоянии. Поэтому он просто кивнул и сказал: — Ладно. Я понял. Прости, что давил. Минхо моргнул. Ярость в его глазах медленно погасла, сменившись усталостью. — Ты не давил, — сказал он тише. — Ты просто... Просто не лезь, Сынмин-а. Пожалуйста. У меня всё под контролем. Сынмин не верил ему. Но спорить не стал. --- «Под контролем» оказалось ложью. Сынмин понял это через полтора месяца, когда случайно увидел Минхо в городе. Он возвращался с тренировки на отцовской машине — старой, но ухоженной Genesis Coupe, которую отец подарил ему на шестнадцатилетие и которую Сынмин берёг как зеницу ока. Проезжая через незнакомый район на окраине Сеула, он заметил знакомую фигуру. Минхо выходил из дверей с чёрного хода какого-то заведения. Не было никакой вывески, только тусклая лампочка над дверью и обшарпанная кирпичная стена. Минхо был одет не так, как обычно: тёмные джинсы, рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, волосы уложены. Он выглядел... иначе. Взрослее. Жёстче. В его движениях не было привычной танцевальной плавности — только усталость и какая-то новая, непривычная резкость. Сынмин припарковался за углом и, сам не зная зачем, стал ждать. Сердце колотилось где-то в горле. Что за заведение? Почему чёрный ход? Почему Минхо никогда не говорил, где именно работает? Через двадцать минут Минхо вышел снова — уже переодетый в обычную одежду — и быстрым шагом направился к автобусной остановке. Сынмин хотел окликнуть его. Но что-то остановило. Какое-то смутное, липкое предчувствие. Он дождался, пока Минхо уедет, и вышел из машины. Ноги сами понесли его к чёрному ходу. Дверь была приоткрыта — внутри пахло сигаретным дымом, дешёвым алкоголем и чем-то кислым, неприятным. Откуда-то доносилась музыка — низкий, пульсирующий бит. Сынмин толкнул дверь и вошёл. Это был бар. Маленький, прокуренный, с липкими столиками и сценой, освещённой единственным прожектором. На сцене танцевал парень — не Минхо, кто-то другой, — и зрители за столиками смотрели на него с тем особенным, маслянистым интересом, от которого Сынмину стало тошно. Он всё понял. — Вы кого-то ищете? — раздался голос за спиной. Сынмин обернулся. Перед ним стоял крупный мужчина в фартуке — видимо, бармен или управляющий. — Я... — Сынмин запнулся. — Здесь работает Ли Минхо? Мужчина прищурился, оценивая его: дорогая куртка, хорошая обувь, явно не местный. — А ты кто ему? Брат? Друг? — Друг, — выдавил Сынмин. — Ну, дружок, — мужчина усмехнулся недобро, — твой друг танцует здесь по вторникам, четвергам и субботам. С восьми до закрытия. Приватные танцы — по предварительной записи. Если хочешь заказать — приходи в другой раз. Сегодня всё расписано. Приватные танцы. Сынмин стоял, не в силах пошевелиться. В ушах шумело. К горлу подкатила тошнота — от запаха, от музыки, от осознания. Минхо танцевал здесь. Для этих людей. Для этих взглядов. И он, Сынмин, ничего не знал. — Эй, с тобой всё нормально? — спросил мужчина, но Сынмин уже развернулся и вышел. Быстро, почти бегом, через чёрный ход, на холодный вечерний воздух, который пах выхлопными газами и дешёвой уличной едой. Он сел в машину и долго сидел, сжимая руль обеими руками. Перед глазами стояла картина: Минхо на сцене, Минхо под прожектором, Минхо, раздетый до пояса, и чужие, жадные взгляды, пожирающие его. И он понял, почему Минхо ничего не говорил. Почему отмахивался. Почему сказал «не лезь». Сынмин завёл двигатель. Колёса взвизгнули на асфальте, когда он рванул с места. Он не знал, куда едет. Просто вперёд. Просто подальше от этого места. Просто подальше от мыслей, которые жгли изнутри. «Я могу помочь с деньгами. Я говорил это сто раз». «Я сказал — не лезь в мою жизнь». Он не знал, что делать. Не знал, что говорить. Не знал, как смотреть Минхо в глаза теперь, когда он знает. И самое страшное — он не знал, сможет ли когда-нибудь простить себе то, что сейчас чувствовал. Потому что среди отвращения, тревоги и боли было что-то ещё. Что-то тёмное. Что-то липкое. Что-то, что скручивало живот в узел при мысли о том, что кто-то смотрит на Минхо так, как только он, Сынмин, имел право смотреть. Ревность. Жгучая, иррациональная, невыносимая ревность. --- Сынмин не спал всю ночь. Он лежал в постели, смотрел в потолок и прокручивал в голове одну и ту же картину: Минхо на сцене, прожектор, чужие лица, маслянистые взгляды, расстёгнутая рубашка. Картина жгла. Она не тускнела, не бледнела — наоборот, с каждым часом становилась ярче, отчётливее, болезненнее. Под утро Сынмин поймал себя на том, что сжимает кулаки так сильно, что ногти оставляют следы на ладонях. Он не знал, что скажет Минхо. Он вообще не был уверен, что стоит говорить. Может, лучше сделать вид, что ничего не знаешь? Может, просто ждать, пока Минхо сам не решится рассказать? К утру Сынмин принял решение. Он поговорит с ним. Сегодня. Сразу после первого урока. --- Школа гудела, как улей. Перемена, звонки, топот ног по коридорам, смех, крики, шуршание тетрадей. Сынмин не замечал ничего. Он стоял у входа в столовую, прислонившись плечом к стене, и ждал. Он знал расписание Минхо наизусть — как знал всё, что касалось хёна: какие у него уроки, какие учителя, какие привычки. Знал, что после второго урока у Минхо окно и он обычно выходит на задний двор подышать. Знал, что Минхо никогда не ест в столовой — носит еду с собой, потому что так дешевле. Знал, что он всегда ходит одним и тем же маршрутом: через восточное крыло, мимо библиотеки, к пожарному выходу, где почти никого не бывает. Сынмин видел его издалека. Минхо шёл, засунув руки в карманы потёртых джинсов, в той же старой толстовке с выцветшим принтом, которую носил последние два года. Выглядел он уставшим — даже издалека было видно, как тени залегли под глазами. Но походка оставалась прежней: плавной, танцевальной, с той самой грацией, которую Сынмин узнал бы из тысячи. Он не стал окликать. Не стал ждать, пока Минхо его заметит. Он просто отлепился от стены, подошёл со спины, схватил Минхо за локоть и, не говоря ни слова, потащил в сторону. В тупик за спортзалом — узкое пространство между кирпичной стеной и ржавым контейнером для инвентаря, где пахло сыростью и старыми матами. Место, о котором знали только те, кто специально искал, где спрятаться. — Ты сдурел?! — Минхо вырвал руку, когда Сынмин наконец остановился и развернул его к себе. Глаза у Минхо были круглые, почти испуганные — не ожидал. Не думал, что Сынмин, всегда такой спокойный, всегда такой выдержанный, способен на такое. — Что за спецоперация? Ты меня похитить решил? Сынмин молчал. Он стоял, тяжело дыша после быстрой ходьбы, и смотрел на Минхо. Смотрел так, будто видел впервые: на эти тени под глазами, на эти бледные щёки, на эти губы, которые он целовал, на эти пальцы, которые он сжимал в темноте. А теперь — теперь эти пальцы раздевались перед чужими людьми за деньги. — Хён, — сказал Сынмин, и голос его прозвучал глухо, низко, с той самой интонацией, которая появлялась только в самые серьёзные моменты. — Почему ты не сказал, что танцуешь для жирных, озабоченных людей? Минхо замер. На его лице последовательно отразились: удивление, осознание, удар, ярость. Он отшатнулся, будто Сынмин его ударил, хотя тот даже рук не поднял. — Что? — переспросил он, и голос его прозвучал тихо, почти шёпотом. — Что ты сказал? — Ты слышал. — Сынмин шагнул ближе. — Я вчера был там. В «Мятном слоне». Я всё видел. Минхо побледнел. Даже губы побелели — Сынмин видел это, потому что стоял слишком близко. На скулах Минхо заиграли желваки. Пальцы сжались в кулаки. — Ты следил за мной, — сказал он, и это был не вопрос. Утверждение. — Ты, чёрт возьми, следил за мной. — Я не следил! Я случайно увидел, как ты выходишь из чёрного хода, и... — И решил зайти?! Решил проверить?! Решил устроить инспекцию, как ты всегда делаешь?! — голос Минхо начал звенеть, повышаться, и в нём уже слышалась та самая ярость, которая обычно предшествовала взрыву. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты влез в мою жизнь! В мою работу! В то, о чём я тебя просил не спрашивать! — Ты не просил! — рявкнул Сынмин. — Ты просто сказал «не лезь» и думал, что этого достаточно?! Ты думал, я буду сидеть дома и делать вид, что ничего не происходит, пока ты там раздеваешься перед... — Перед кем?! — перебил Минхо, и глаза его сверкнули опасным огнём. — Перед «жирными, озабоченными людьми»? Ты это хотел сказать?! Ты за этим меня сюда притащил?! Чтобы назвать шлюхой, но красивыми словами?! — Я не называл тебя... — А как ещё это понимать, Сынмин?! — Минхо шагнул к нему, и теперь они стояли вплотную — грудь к груди, лицо к лицу, так близко, что можно было сосчитать ресницы. — «Танцуешь для жирных, озабоченных» — это что, комплимент?! Это что, проявление заботы?! Это что, дружеская поддержка?! — Это правда! — выкрикнул Сынмин, и его голос сорвался. — Ты танцуешь перед ними, а они смотрят на тебя, как на кусок мяса! Ты позволяешь им смотреть! Ты позволяешь им хотеть тебя! А я... Он осёкся. Слова застряли в горле. — А ты — что? — тихо спросил Минхо, и в его голосе, помимо ярости, появилось что-то ещё. Что-то опасное. Что-то, что могло разорвать их обоих в клочья. Сынмин молчал. Он смотрел на Минхо — на его побелевшие губы, на дрожащие ресницы, на жилку, бьющуюся на шее, — и слова, которые он держал внутри десять месяцев, слова, которые он никогда не решался произнести, готовы были сорваться с языка. — А я не хочу, чтобы кто-то смотрел на тебя так, — выдохнул он наконец. — Потому что так на тебя могу смотреть только я. Повисла тишина. Где-то вдалеке звенел звонок, возвещая конец перемены. Где-то кричали школьники, спеша на урок. Где-то шумел город, живущий своей обычной жизнью. Но здесь, в тупике за спортзалом, между кирпичной стеной и ржавым контейнером, время остановилось. Минхо смотрел на него. Долго. Молча. И в этом взгляде было всё: шок, боль, непонимание, и — где-то на самом дне — что-то, что могло быть надеждой. Или страхом. Или и тем, и другим сразу. — Это не тебе решать, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — На кого мне смотреть. Перед кем танцевать. Что делать со своим телом. Ты мне не брат, Сынмин. Ты мне не отец. Ты мне даже не... Он осёкся. Не договорил. Сынмин ждал. Но Минхо так и не закончил фразу. Он просто покачал головой, отступил на шаг и вытер лицо рукавом толстовки — резко, зло, будто стирая что-то невидимое. — Не лезь в мою жизнь, — сказал он. — Я уже говорил. Я не нуждаюсь в твоих деньгах. И в твоём разрешении — тоже не нуждаюсь. Всё, что я делаю, я делаю, чтобы выжить. Тебе этого не понять. Ты родился с серебряной ложкой во рту и думаешь, что весь мир — это твоя грёбаная гоночная трасса, где можно просто нажать на газ и всех обогнать. Но это не так. Это не трасса. Это жизнь. И в ней иногда приходится делать то, что тебе не нравится. — Я могу помочь, — сказал Сынмин. — Я сто раз говорил: я могу помочь. У меня есть деньги. Отец даёт мне... — Я не возьму твои деньги! — почти прорычал Минхо. — Никогда. Ни копейки. Потому что если я их возьму — я стану тем, кем ты меня уже считаешь. Тем, кто продаётся. Ясно? — Я не считаю тебя... — Считаешь. — Минхо горько усмехнулся. — Иначе ты бы не сказал «для жирных, озабоченных». Ты бы сказал: «Хён, почему ты не рассказал, что у тебя трудности?» Но ты сказал иначе. Ты сказал то, что думаешь на самом деле. Сынмин открыл рот — и закрыл. Потому что возразить было нечего. Минхо постоял ещё секунду, глядя на него. Потом развернулся и пошёл прочь — быстрым, рваным шагом, не оглядываясь. — Хён! — окликнул Сынмин. Минхо не остановился. — Хён, чёрт возьми! Он не остановился. Он свернул за угол и исчез, оставив Сынмина одного в тупике, где пахло сыростью и старыми матами. Где только что, возможно, закончилось то, что они строили четыре года. Или взяло паузу. Или просто дало трещину, которая со временем станет пропастью. --- Три дня — это много или мало? Для человека, который ждёт важного звонка, три дня — это вечность. Для гонщика накануне финала — одно мгновение. Для Сынмина эти три дня растянулись в бесконечную, вязкую полосу времени, где каждое утро начиналось с надежды, а каждый вечер заканчивался глухим отчаянием. Он пытался. Честно пытался. На первый день после их ссоры за спортзалом он подстерёг Минхо у входа в школу. Просто стоял, привалившись плечом к железным воротам, и ждал, когда знакомая фигура покажется из-за угла. Минхо появился ровно в восемь пятнадцать — как всегда, пунктуальный, несмотря ни на что. Увидел Сынмина. Замедлил шаг. Их взгляды встретились — и в глазах Минхо не было ни злости, ни обиды. Только пустота. Такая глухая, непробиваемая пустота, от которой у Сынмина всё сжалось внутри. — Хён, — начал он, отлепляясь от ворот. — Давай поговорим. Минхо прошёл мимо, даже не замедлившись. — Минхо! — Отвали, Сынмин. И всё. Два слова — резких, как пощёчина. Сынмин остался стоять у ворот, глядя вслед удаляющейся спине, и чувствовал, как внутри что-то медленно, мучительно сжимается. Он не привык к такому. Минхо никогда не говорил ему «отвали». Даже когда злился. Даже когда они спорили до хрипоты о гоночных траекториях. Даже когда Сынмин выигрывал и позволял себе лишнего. «Отвали» — это было новое слово в их лексиконе. Слово, которое не принадлежало их миру. На второй день он попытался иначе. Не стал караулить у входа, не стал навязываться. Вместо этого он написал сообщение — длинное, на пол-экрана, чего с ним никогда не случалось, потому что Сынмин вообще не любил писать длинные сообщения. Он предпочитал говорить лично, глядя в глаза. Но сейчас глаза Минхо избегали его, и пришлось прибегнуть к тексту. «Хён, я знаю, что ты злишься. Ты имеешь право. Я сказал то, что не должен был говорить. Но я волнуюсь за тебя. Ты выглядишь уставшим. Ты похудел. Ты почти не спишь. Я не знаю, что у вас дома происходит, но я вижу, что тебе тяжело. Пожалуйста, позволь мне помочь. Я не прошу ничего взамен. Я не ставлю условий. Просто позволь мне быть рядом. Как раньше». Он перечитал сообщение трижды, прежде чем отправить. Палец завис над кнопкой. Сердце колотилось где-то в горле. Он нажал. Ответ пришёл через четыре часа. «Не лезь». На третий день Сынмин сорвался. Он больше не мог ждать. Не мог сидеть сложа руки и смотреть, как Минхо исчезает — физически, эмоционально, морально. Как он превращается в тень самого себя: бледного, загнанного, с тёмными кругами под глазами и застывшим выражением лица, которое не менялось ни на уроках, ни на переменах, ни даже когда кто-то пытался с ним заговорить. Минхо стал призраком. И этот призрак танцевал по вечерам в прокуренном баре перед чужими, жадными людьми. Сынмин не мог этого выносить. Он нашёл Минхо после уроков, на заднем дворе — там, где они когда-то сидели вдвоём на старых трибунах, делили наушники пополам и слушали музыку, пока мир вокруг шумел и не имел значения. Минхо стоял, прислонившись спиной к ржавой опоре трибуны, и курил. Сынмин замер на секунду: Минхо никогда не курил. Ни разу за все четыре года их дружбы. Он говорил, что танец и сигареты несовместимы, что лёгкие должны работать как часы, что одно неловкое движение на сцене — и ты задыхаешься. А теперь он стоял и курил, пуская дым в серое небо, и выглядел так, будто ему плевать на всё — на танец, на лёгкие, на себя. — Ты куришь, — сказал Сынмин, подходя ближе. Это был не вопрос. — А ты наблюдательный, — ответил Минхо, не оборачиваясь. — Прямо детектив. Шерлок Холмс в мире автоспорта. — Ты никогда не курил. — А теперь курю. Удивительно, да? У людей меняются привычки. Особенно когда жизнь — дерьмо. Сынмин остановился в двух шагах от него. Минхо по-прежнему не смотрел на него — смотрел куда-то вдаль, на школьный забор, на серые многоэтажки за ним, на небо, которое обещало дождь. — Минхо, — сказал Сынмин, и голос его прозвучал тише, чем он хотел. — Пожалуйста. — Что — пожалуйста? — Не ходи туда больше. Минхо медленно, очень медленно повернул голову. Их взгляды встретились. В глазах Минхо не было пустоты — теперь там было что-то другое. Что-то усталое. Что-то надломленное. Что-то, что Сынмин не мог расшифровать. — Опять? — спросил Минхо. — Опять этот разговор? — Я помогу тебе с деньгами. — Сынмин шагнул ближе, сокращая расстояние. — Я серьёзно. Я не шучу. Я не ставлю условий. Я не прошу что-то взамен. Просто... Пожалуйста, хён. Минхо горько усмехнулся. Стряхнул пепел с сигареты. Сделал затяг — глубокий, медленный, будто пытался втянуть в себя не только дым, но и само спокойствие, которого ему не хватало. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Дело не в деньгах. Вернее, не только в них. Дело в том, что я не хочу быть тебе должным. Не хочу, чтобы ты смотрел на меня и думал: «Вот он, Ли Минхо, который не справился сам. Которому пришлось помочь». Я не хочу быть твоим проектом, Сынмин. Твоим благотворительным случаем. Твоим... не знаю... щенком, которого ты подобрал на улице и теперь лечишь. — Ты не щенок. — Сынмин шагнул ещё ближе. — Ты мой лучший друг. Единственный. Ты единственный человек, с которым я могу быть собой. С которым мне не нужно притворяться. Ты думаешь, мне нужен проект? Мне нужен ты. Живой. Здоровый. Не загнанный в угол. Ты думаешь, я хочу, чтобы ты был мне должен? Я хочу, чтобы ты был в порядке. Это разные вещи. Минхо молчал. Сигарета тлела в его пальцах, и тонкая струйка дыма поднималась вверх, тая в воздухе. — Я не могу взять у тебя деньги, — сказал он наконец. — Не могу. Это... это неправильно. — Почему? — Потому что! — Минхо резко отлепился от трибуны и развернулся к Сынмину. — Потому что если я возьму — я перестану быть собой. Я перестану быть тем, кто справляется. Я стану тем, кто сдался. Ты этого не поймёшь. Ты никогда не был в ситуации, когда у тебя ничего нет. Когда каждая копейка на счету. Когда мама плачет по ночам, потому что не знает, чем платить за квартиру. Когда ты идёшь на работу, которую ненавидишь, потому что выбора нет. У тебя никогда такого не было. У тебя всегда был выбор. Всегда была страховка. Всегда был кто-то, кто подстрахует. А у меня — никого. Только я сам. И если я сейчас сломаюсь и приму твою помощь — я перестану себя уважать. Понимаешь? Сынмин смотрел на него. На то, как дрожат пальцы, сжимающие сигарету. На то, как бьётся жилка на шее. На то, как глаза — всегда такие уверенные, всегда такие насмешливые — сейчас полны отчаяния, которое Минхо изо всех сил пытался спрятать. — А если я скажу, что это не помощь? — тихо спросил Сынмин. — А если я скажу, что это просто... подарок? От друга. Без обязательств. Без возврата. Просто потому, что у меня есть, а у тебя нет. Разве друзья не делятся? — Друзья делятся жвачкой. Обедами. Наушниками. — Минхо криво усмехнулся. — Не деньгами на жизнь. — Почему? Кто установил эти правила? Ты сам их придумал и теперь мучаешься. Минхо покачал головой. Бросил окурок на землю, затоптал его носком кеда. Вытер лицо рукавом толстовки — резко, зло, будто стирая что-то невидимое. — Я не могу, — сказал он. — Просто не могу. И не проси больше. Сынмин выдохнул — длинно, тяжело, с той особой интонацией, которая означала крайнюю степень раздражения вперемешку с бессилием. — Ты упрямый как баран, хён. Минхо нахмурил брови. Вот так сразу: секунду назад был уставший, загнанный, почти сломленный — а теперь глаза сверкнули опасным огоньком, тем самым, который Сынмин знал слишком хорошо и который обычно предшествовал либо драке, либо чему-то совершенно иному. — Следи за языком, Сынмин-а, — произнёс Минхо медленно, и голос его прозвучал низко, с той особенной, кошачьей угрозой, от которой у Сынмина всегда пробегал холодок по позвоночнику. — Я старше тебя. Могу и по твоему личику врезать. Сынмин хмыкнул. Просто хмыкнул — коротко, с вызовом, давая понять, что не испугался и никогда не пугался. Он развернулся и уже сделал шаг в сторону школьных ворот, когда голос Минхо остановил его. — Твоя маманя сегодня дома? Сынмин замер. Спина напряглась. Он медленно, очень медленно обернулся через плечо и встретил взгляд Минхо — прищуренный, странный, с той самой искрой, которая не имела ничего общего с угрозой, но имела всё — с тем, что происходило между ними в темноте пустой гостиной. — Нет, — сказал он. Повисла пауза. Дождь моросил, оседая каплями на волосах и ресницах. Где-то вдалеке шумел город. — Потрахаемся? Сынмин смотрел на него. На то, как Минхо стоял, привалившись плечом к ржавой опоре трибуны, — расслабленный, но напряжённый одновременно, как натянутая струна. На мокрые от дождя волосы, упавшие на глаза. На губы, которые только что кривились в горькой усмешке, а теперь были чуть приоткрыты. На пальцы, которыми он только что тушил сигарету, а теперь они нервно постукивали по бедру. Вот так просто. Без предисловий. Без романтики. Без всего того, что обычно говорят в дорамах. И Сынмин, который три дня не спал, три дня мучился, три дня не знал, как достучаться до хёна, вдруг почувствовал, как внутри что-то отпускает. Потому что это предложение — каким бы циничным оно ни казалось — означало, что Минхо не ушёл. Не закрылся окончательно. Не вычеркнул его из своей жизни. Он всё ещё хотел его. Хотя бы так. — Хорошо, — сказал Сынмин. --- Наше время. Автодром «Инже Спидиум». 10:15 утра. Электронное табло над входом в административный корпус автодрома помигивало тусклым синим светом — давно пора было заменить лампы, но руководство трассы, видимо, считало, что гонщикам и так сойдёт. Сынмин стоял перед экраном, засунув руки в карманы гоночного комбинезона, расстёгнутого до пояса, и читал список участников. Тот самый список, который должен был появиться ещё час назад, но по традиции всего корейского автоспорта опаздывал, как опаздывало всё: запчасти, зарплаты механиков, технические регламенты и, кажется, само лето. Список был выведен белыми буквами на синем фоне — стандартный шрифт, стандартное форматирование, ничего примечательного. Но Сынмин читал его так, будто это была не рядовая таблица участников любительского чемпионата, а как минимум текст секретного договора о разделе мира. Ли Феликс, 27 лет. Хан Джисон, 27 лет. Ян Чонин, 26 лет. Ли Минхо, 29 лет. Сынмин моргнул. Потом ещё раз. Потом посмотрел на экран с таким выражением, будто тот лично нанёс ему оскорбление. — Ли Минхо, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус. Оно всё ещё звучало непривычно после стольких лет. Как старое заклинание, которое ты помнишь с детства, но боишься произнести. Экран в ответ помигал и обновил погодную сводку: ветер юго-западный, три метра в секунду, вероятность осадков — двенадцать процентов. Прекрасно. Просто прекрасно. Значит, дождя не будет, и Минхо не смоет с трассы вместе с его блестящей репутацией и непрошенными воспоминаниями. Он стоял и смотрел на имя. Просто имя. Четыре слога. Два иероглифа в оригинале. Ничего особенного — мало ли в Корее Ли Минхо? Это как Ким Чен Ын в Северной Корее: имя-визитка, имя-клише, имя, которое носят тысячи людей. Но этот Ли Минхо был конкретным. Единственным. Тем самым, который десять лет назад прижимал его к стене школьного коридора и бил в лицо. Тем самым, с которым они когда-то лежали на диване в гостиной и смотрели дорамы. И вот теперь он здесь. В списке. На трассе. Через два часа они будут стоять на одной стартовой решётке. Дышать одним воздухом. Смотреть на один сигнал светофора. — Зашибись, — подытожил Сынмин. — Ты с кем разговариваешь? — раздался голос за спиной. Сынмин обернулся. К нему, цокая кроссовками по бетону, приближался Хван Хёнджин. Вид у него был значительно более живой, чем полчаса назад: видимо, новость о том, что Чанбин лично прикручивает антикрыло к его Porsche, подействовала как энергетический напиток. Или как три порции лапши быстрого приготовления. Или как осознание, что жизнь не так уж плоха, когда кто-то другой решает твои проблемы руками. — Сам с собой, — ответил Сынмин. — Это единственный способ вести интеллектуальную беседу в этом паддоке. — О, мы шутим? — Хёнджин оживился. — Мы снова шутим? Значит, ты вышел из состояния «я-слушаю-Шопена-и-думаю-о-вечном»? — Я никогда не слушаю Шопена. Шопен — это для дилетантов. Я слушаю звук двигателя на холостых оборотах. Это единственная симфония, которая имеет значение. — Ты невыносим. — Хёнджин подошёл ближе и тоже уставился на табло. — Чего ты там увидел? Список? О, наконец-то. Дай угадаю: я на первом месте, потому что организаторы наконец-то признали моё превосходство? — Ты даже в списке не на первом месте. Ты даже в алфавитном порядке не на первом месте, потому что «Хван» идёт после «Ли». Вселенная против тебя, Хёнджин. Смирись. Хёнджин фыркнул и пробежался глазами по списку. — Ли Феликс... Хан Джисон... Ян Чонин... — Он нахмурился. — Стоп. Ян Чонин? Ребёнок Ян Чонин? Ему же двадцать шесть? Он что, всё ещё гоняет? — Как видишь. И, судя по всему, гоняет лучше тебя, потому что в прошлом сезоне он взял подиум, а ты — гравий. — Тот гравий был не моей виной! Там был голубь! — Голубь, — повторил Сынмин с абсолютно невозмутимым лицом. — Ты хочешь, чтобы я поверил, что ты, профессиональный гонщик, человек, который якобы может почувствовать машину телом, улетел в гравий из-за голубя? — Это был очень большой голубь. И он смотрел на меня. Вызывающе. — Голубь смотрел на тебя вызывающе. — Да! У него были такие глаза... такие... наглые! Я не мог сосредоточиться! Сынмин медленно, очень медленно перевёл взгляд с экрана на Хёнджина. Посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят на человека, который только что признался, что верит в гороскопы и лечит простуду отваром из носков. — Ты сейчас слышишь себя со стороны? — спросил он. — Слышу. И я звучал убедительно. — Ты звучал как человек, которому нужна психиатрическая помощь. Или голубиный адвокат. — У голубей нет адвокатов. Это часть их коварного плана. Сынмин покачал головой и вернулся к списку. Хёнджин, всё ещё что-то ворча про голубей и их заговор против автоспорта, тоже уставился на экран. — Ли Минхо, — прочитал он вслух. — Двадцать девять лет. Хм. На два года старше меня. Кто это вообще? Я не помню такого в нашем чемпионате. — Он новенький, — сказал Сынмин, и голос его прозвучал ровно. Слишком ровно. Так ровно, что Хёнджин, при всей своей легендарной невнимательности к чужим эмоциям, заподозрил неладное. — Ты его знаешь? — Он повернулся к Сынмину и прищурился. — У тебя сейчас лицо было. Такое... замороженное. Как будто ты увидел призрака, но решил, что признавать это — ниже твоего достоинства. Сынмин медленно, очень медленно перевёл взгляд с экрана на Хёнджина. Посмотрел ему прямо в глаза — тем самым взглядом, который обычно предшествовал фразе «я сейчас скажу что-то, что тебе не понравится». — Тебе какая разница, знаю я его или нет? Хёнджин моргнул. — Ого, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между удивлением и профессиональным интересом. — Значит, знаешь. — Я не говорил, что знаю. — Ты и не отрицал. А когда человек не отрицает — он подтверждает. Это базовый курс допроса свидетелей. Я смотрел дорамы. Я знаю, как это работает. — Ты смотрел дорамы, — повторил Сынмин с каменным лицом. — Поздравляю. Это, безусловно, делает тебя экспертом во всём, что касается моей жизни. — Сарказм! — Хёнджин торжествующе ткнул пальцем в воздух. — Ты снова включил сарказм! Ты всегда включаешь сарказм на максимум, когда тебя прижимают к стенке. Это твоя защитная реакция номер один. Номер два — ты начинаешь говорить о телеметрии и делаешь вид, что люди вокруг — это просто помехи на трассе. — Ты хочешь поговорить о телеметрии? — спросил Сынмин с готовностью. — Пожалуйста. Вчера на тренировочном заезде у тебя была проблема с температурой задних шин во втором секторе. Ты перегревал их на входе в «Стиральную доску», потому что слишком рано открывал газ. Если ты не исправишь это сегодня, то к десятому кругу твоя резина превратится в расплавленный зефир. Я могу показать графики. Хёнджин замер. Его лицо отразило сложную внутреннюю борьбу: с одной стороны, он понимал, что Сынмин только что элегантно перевёл тему, с другой — информация о шинах действительно была важной. — Ты сейчас пытаешься отвлечь меня полезной информацией, — сказал он медленно, — и что самое отвратительное — это работает. — Я не пытаюсь. Я просто констатирую факты. Твои шины — дерьмо. Твоя траектория — дерьмо. Твой Porsche — единственная приличная вещь в твоём распоряжении, и то только потому, что Чанбин сейчас прикручивает к нему антикрыло. — Ладно, ладно! — Хёнджин поднял руки, сдаваясь. — Я понял. Тема закрыта. Ты не хочешь говорить о таинственном незнакомце, который на два года старше тебя и по совместительству — причина твоего лица «я-только-что-проглотил-литавр». Я уважаю это. Я уважаю твоё право на тайны. Я вообще очень уважающий человек. — Ты — ходячее отсутствие субординации, — поправил Сынмин. — Это одно и то же. Просто сформулировано иначе. Сынмин покачал головой и снова повернулся к табло. Экран мигнул и обновил список участников. Теперь имена шли в порядке стартовой решётки, но он не смотрел на позиции. Он смотрел только на одно имя, которое пульсировало перед глазами, как красный сигнал тревоги. Ли Минхо. 29 лет. Два года разницы. Когда-то это казалось пропастью: тринадцать и пятнадцать лет. Теперь — двадцать семь и двадцать девять. Смешная разница. Взрослые люди. Два гонщика на одной трассе. Взрослые люди, которые когда-то были друг другу ближе всех. — Он ведь не просто друг детства, да? — тихо спросил Хёнджин за спиной. Его голос, впервые за всё утро, прозвучал без привычной ехидцы. Серьёзно. Почти мягко. Сынмин не обернулся. — Я сказал: тебе какая разница? — Никакой. Просто... — Хёнджин помолчал. — Ты мой друг, придурок. Даже когда ты бесишь меня до скрежета зубов. Даже когда ты выигрываешь. Даже когда ты смотришь на меня как на пустое место. Я имею право знать, из-за кого у тебя такое лицо. Сынмин ничего не ответил. Он стоял и смотрел на экран, чувствуя, как внутри медленно, неумолимо сжимается пружина. Та самая, которую он закручивал десять лет. Десять лет без единого слова. Десять лет без единой встречи. Десять лет, в течение которых он гнал машины, выигрывал гонки, завоёвывал титулы — и ни разу, ни единого раза не забыл. — Это долгая история, — сказал он наконец и пошёл к машине.