Don’t Go Out: Истории из Белой Комнаты

      НЕВЕСТА БЕЗДНЫ

      История Анабель началась не с колыбельной отца, а с оглушительной тишины его отсутствия. Первые три года её жизни прошли в уютном доме Шиенов, где каждый шаг девочки был окутан обожанием деда Барти и бабушки Маринет. Она росла «маленькой жемчужиной» — чувствительной к звукам мира, невероятно любознательной и кроткой, не подозревая, что где-то в Сан-Мишуно её отец борется с собственными демонами.       Когда особняк Грайсов в Виллоу Крик наконец открыл для неё свои двери, Анабель встретили с той же теплотой, но её сердце выбрало иной ориентир. Пока Линн и Николас пытались разглядеть в ней черты Натана, сама девочка инстинктивно потянулась к Виктории. В молчаливой и загадочной тете Анабель почувствовала родство, которое не объяснишь словами — связь двух душ, знающих, что за ярким светом дня всегда прячется глубокая, манящая тьма.              С годами детская любознательность Анабель переросла в тихую, сосредоточенную одержимость миром теней. Пока сверстники гнались за яркими трендами, Анабель Грайс сознательно вычеркивала цвета из своей жизни. Её гардероб превратился в коллекцию траурного изящества: длинные черные юбки, подметающие пол, и неизменные две косички, придававшие ей вид фарфоровой куклы из забытого склепа.       В школе её обходили стороной, пугаясь этого неподвижного, пронзительного взгляда. В её узком кругу остались лишь двое: такая же «сестра по мраку», делитовшая с ней тишину задних парт, и Виктория. Только в присутствии тети Анабель чувствовала, что её страсть к готике — не подростковый бунт, а зов загадочности и тьмы. Она не просто носила черное; она училась быть невидимой для живых, всё чаще обращая свой взор к телескопу, в холодную бездну звезд, словно предчувствуя, что её истинный дом находится не на земле.              Анабель стала для маленького Тома странным ангелом-хранителем — готическим и холодным. Когда дед Барти открыто игнорировал внука, Анабель молча притягивала брата к себе, укрывая его в складках своих черных юбок. Она была единственной, кто баюкал его ярость, когда родители были заняты очередным скандалом.       Их привязанность была соткана из колючей проволоки. Пятилетний Том, быстро нащупавший уязвимые места сестры, методично бил по больному — высмеивал её траурные наряды и одиночество в школьных коридорах. Анабель не оставалась в долгу. Со спокойствием палача она бросала ему в лицо: «Ты здесь чужой, Том. Посмотри на волосы отца и на свои — тебя просто подобрали». Эта тихая война на выживание закаляла их обоих, превращая дом в поле битвы, где любовь всегда пахла порохом и горькой полынью.              Попытки Лизы и Натана «исправить» дочь детскими лагерями напоминали попытки приручить ночной туман. Анабель послушно уезжала, вежливо кивала вожатым, но возвращалась ещё более замкнутой. Социализация разбивалась о её внутренний монолог, который был гораздо интереснее пустой болтовни сверстников. Появление малютки Эйвери прошло мимо неё: Анабель лишь мазнула взглядом по колыбели, не проронив ни слова. Она уже тогда жила в ином измерении, где рождение и смерть были лишь сменой фаз луны.       Настоящим убежищем для неё стал мир, разделенный с Викторией. Анабель инстинктивно чувствовала в тете ту самую инаковость, которую не могли объяснить взрослые. Анабель зарывалась в старые фолианты из из библиотек, изучая теорию вампиризма как точную науку. Она искала ответы на вопросы, доказательство, что вампиры существуют. Изучая тьму мира, Анабель окончательно осознала: мрак не пугает, если знать его законы.              С годами внутренняя архитектура Анабель стала еще более строгой и холодной. В ней проснулся перфекционист, стремящийся подчинить хаос жизни безупречному порядку, но мир за пределами её комнаты не желал подчиняться правилам. Школа превратилась в пытку. Шумные коридоры, беспорядочное скопление тел и лиц вызывали у неё почти физическую боль — напряжение скручивало нервы тугим узлом. Каждую перемену она совершала свой ритуал спасения: бежала в самый тесный, самый дальний школьный туалет. Только там, за закрытой дверью в четырех стенах, она могла выдохнуть, восстанавливая свою личную геометрию тишины.       Дома в Винденбурге её единственным зеркалом оставался Том. Их отношения были похожи на танец на битом стекле — сложная связь, которую родители со временем научились не замечать. Они были лучшими сиблингами, чья любовь выражалась через ядовитые подколки и едкую иронию. Том бил по её затворничеству, Анабель — по его инфантильности; они препирались, как старая кошка с цепным псом, но в этой бесконечной войне скрывался их единственный способ быть по-настоящему близкими. В мире, где Анабель не впускала никого, Том был единственным, кому разрешалось стучать в её дверь — пусть даже для того, чтобы просто её разозлить.

***

POV Анабель Шиен

ВЕСЕННИЙ БАЛ

      Я никогда не любила скопления людей. Даже учеба в школе давалась мне нелегко из-за необходимости ежедневно быть среди большого количества людей.       За время старшей школы я посетила школьные мероприятия лишь однажды, давно решив, что это не мое. И вот на подходе был второй раз: приглашение от одноклассника изменить привычный ритм.       В первый раз я пошла туда, движимая отчаянным желанием что-то изменить, вырваться из кокона собственной застенчивости и посмотреть, каково это — быть более открытой к общению       Во второй раз… меня пригласил Норберт. Сын именитого режиссера, он казался сотканным из клише идеального старшеклассника: дружелюбный до тошноты, окруженный толпой приятелей, спортсмен, отличник. Мечта любой девчонки. Он не стал звездой всей школы, но оставался заметной личностью, чей авторитет нельзя игнорировать.       Познакомились мы в школьной библиотеке. Часто встречались там: я — потому что любила уединение и книги, а он — по своим каким-то причинам. У нас завязалось приятельское общение, хоть и не слишком глубокое. О своих увлечениях я рассказала ему сразу — танатология и Таро. Это было ошибкой. Он с пренебрежением назвал это несерьезным и даже глупым. О себе он говорил уклончиво, лишь вскользь упоминая любовь к книгам и спорту. Наше общение было скудным, сухим, лишенным искры.       Когда Норберт пригласил меня на бал, я наивно полагала, что мы пойдем как друзья. Но он заехал за мной на машине, и вот мы уже выглядим как пара. Мне было неловко, даже стыдно. Чувство неуютности не покидало меня с самого начала. Понимала, что я не тот человек, который умеет гармонично быть частью пары.       Бал оказался как в фильмах: танцы, «правильный» пунш (судя по всему, с алкоголем), слишком много пунша. И вот я уже не узнаю себя. Моя робость, моя немногословность — все испарилось, словно никогда и не существовало.       На трезвую голову я бы никогда не позволила сделать совместное фото с парнем, тем более в такой позе. И уж точно не стала бы разглядывать эту фотографию у всех на виду.       После бала Норберт получил приглашение поехать с компанией в Пламбит Коув — парк аттракционов неподалеку. Конечно же, я поехала с ним; раз пришли вместе, значит, и уйти должны вместе, не так ли?       В парке аттракционов Норберта словно подменили. Он отдалился, стал холоден и равнодушен, стремился проводить время с кем угодно, только не со мной. Я чувствовала себя чужой. Я цеплялась за его компанию, как утопающий за соломинку, и предложила прокатиться на вагонетке по дому с привидениями.       Зря. Очень зря. Норберт сразу же отказался и ушел, оставив меня стоять в одиночестве у входа в темный зев аттракциона. Стыд захлестнул с новой силой. Уверенность и раскрепощенность, подаренные «правильным» пуншем, бесследно исчезли.       Домой идти не хотелось. Вместо этого я побрела туда, где шумела музыка. Здесь обычно проходили фестивали с диджеями, а вне таких мероприятий место собирало вполне взрослую публику — ровесников моих родителей или даже старших. Деваться было некуда, и я ускорила шаг.       Я отправила отцу сообщение, предупредив, что вернусь поздно, что со мной учитель и одноклассники. Сладкая ложь лучше, чем ничего.       Музыка диджея казалась какофонией, невыносимым шумом. Но взрослые вокруг наслаждались. Неужели с возрастом вкус настолько деформируется? Неужели и меня ждет то же самое?       Послушав еще несколько странных треков, я неожиданно втянулась. Музыка начала нравиться, мнение изменилось мгновенно, смущение от общения с Норбертом отступило.       Мне хотелось продлить этот миг беззаботности, почувствовать себя взрослой, и я решила заказать алкоголь у бара. Опыта в употреблении алкоголя у меня не было. Мой первый алкогольный напиток — этот самый «правильный» пунш — был выпит всего пару часов назад. Отвратительный на вкус, горький, с неприятным запахом. А что заказывают в баре? Я решила выбрать самое легкое — пиво.       Бармен потребовала удостоверение. Я замялась, попыталась убедить ее, что мне есть двадцать один, что я имею право пить алкоголь. Бармен усмехнулась, кивнула и протянула мне стакан с прозрачной жидкостью. Это оказалась вода.       Взрослые вокруг сразу поняли, что я — всего лишь подросток. Моя попытка обмануть хоть кого-то, чтобы получить халявную выпивку провалилась. Желание продлить чувство легкости и раскрепощенности, подаренное алкоголем, осталось неосуществленным.       Домой я ушла около четырех утра, а добралась к шести. Эффект от пунша еще не прошел, но легкость сменилась тошнотой. Голова кружилась, словно при болезни. Это наступает похмельме?       Отец не спал, ждал меня. Наорал, узнал, что я пила алкоголь. Но не наказал. Просто прочитал лекцию о вреде алкоголя и отправил спать. Кажется, я легко отделалась.       

***

      

Я ВЛЮБИЛАСЬ В ДРУГА СВОЕГО МЛАДШЕГО БРАТА.

      Пол года прошло? С весеннего бала и того, как Норберт… не хочу даже вспоминать. Он окончил школу, отбыл в свою взрослую жизнь, и наши пути разошлись, словно две реки, что никогда не сольются воедино. Всё, он — забытая страница.       Когда мы только перебрались в Винден, у моего младшего брата появился друг. Первый и единственный на тот момент. Патрик Штеффен. Он жил неподалеку с родителями. Раньше я не обращала на него внимания. Мальчишка и мальчишка. Но в старшей школе все изменилось.       Да, он младше, ровесник Тома, но какой же он… хороший. Как преобразился! Не осталось и следа он больше не тот задумчивый мальчик, на фоне которого мой брат казался рассеянным дурачком. Патрик по-прежнему остёр умом, но теперь ещё и галантен, опрятен. С ним есть о чём поговорить, наши взгляды часто совпадают. Было ли так с Норбертом? Забыть! Он — прошлое, тень былого.       Однажды Патрик зашёл к нам — разумеется, к Тому — и, прощаясь, вдруг предложил пойти вместе на бал, как друзья.       Я хотела отказаться. Не желала повторения истории с Норбертом. Но что-то внутри меня дрогнуло. Я согласилась, почувствовав нечто. Я не могла это объяснить, но внутренний голос шептал, что Патрик хочет пригласить меня не просто как друга. Я это чувствовала.       Вскоре Патрик пригласил меня на прогулку. Мы бродили по Олдплатцу и не заметили, как оказались у древних развалин. Сама атмосфера этого места дышала романтикой. Казалось, флюиды вечеринок витали на несколько миль вокруг. Патрик не сводил с меня глаз, думая, что я не замечаю. Он мне симпатичен, и я приняла его приглашение, чтобы понять — есть ли между нами искра, надежда на нечто большее.       Мы гуляли среди руин, рассматривая останки некогда величественного замка, свидетеля ушедших эпох.       Влечение к нему росло, затмевая собой небольшую, но существующую разницу в возрасте. Сейчас он не был обычным десятиклассником, а я — выпускницей на пороге взрослой жизни. Мы — просто двое подростков, потерянных во времени.       Я узнала, что Патрик увлекается робототехникой. Он что-то мастерит, конструирует на факультативах. Я так и не поняла, что именно, но переспрашивать казалось неловким. Он даже подарил мне собственноручно сделанный электрошокер для безопасности. Довольно странный, но по-своему «романтичный» подарок. От него я с благодарностью приняла бы и камень на верёвочке.       Волна эмоций захлестнула меня. Я волновалась, ладони дрожали. Судя по заплетающемуся языку и ледяным пальцам Патрика, он тоже был на грани.       Мы продолжали беседовать, разглядывая уцелевшие статуи и пытаясь узнать друг друга лучше. Патрик нервничал. У него то и дело дёргалась шея, он нервно хихикал, переминался с ноги на ногу, а взгляд метался между моими глазами и губами. И вдруг, не успела я и слова вымолвить, Патрик прижался своими сухими губами к моим. Мой первый поцелуй…       Этот поцелуй изменил все между нами. По крайней мере, меня. Уверенность вернулась, подобная той, что окутала меня после «правильного пунша» на весеннем балу с Норбертом… Всё, хватит! Есть только Патрик, а Норберт — прах.       Я почувствовала приятное тепло, разливающееся по низу живота. Мир вокруг исчез, оставив лишь нас двоих. Мне захотелось чего-то большего. Я читала об этом, даже готовилась — купила презервативы и начала подавать Патрику намёки, надеясь, что он поймёт. И он понял. Вот только место для первого раза оказалось… Я мечтала, что это произойдет в кровати.              

***

Я — СМЕРТЬ

      Однажды я уже переступила черту, но была вырвана из объятий пустоты. Моё возвращение не было подарком — это был контракт, скрепленный ледяным дыханием самой Смерти. Моя судьба была запечатана в тот миг: я должна была стать Жнецом.       Время — лучший анестетик; я убедила себя, что это был лишь дурной сон. Но реальность оказалась трезвее. Теперь я служу Ему. Мой день — это бюрократия Загробного мира: распределение заданий, учет ушедших и ожидание… ожидание того момента, когда я сама возьму косу.       Шанс выпал быстро. Сан-Секвойя встретила меня домом семьи Ронелл. Едва переступив порог, я почувствовала этот странный холод — так пахнет океан перед штормом. Аура скорби вела меня на второй этаж.       Там был Сильвер. Свидетель. Парень был настолько бледен, что его волосы сливались с кожей в единое полотно застывшего ужаса. Он говорил сбивчиво, задыхаясь от вины за гибель мистера Фэнча. Мне нужно было установить истину: была ли это трагическая случайность или умышленное преступление?       Осмотр подтвердил нелепость финала: бедолага просто захлебнулся. Не стоит пить, когда получаешь новости, от которых перехватывает дыхание. Настал момент жатвы. Мой первый раз.       Тренировки на бездушных манекенах — ничто по сравнению с вибрацией настоящей души, уходящей в Вечность. В этот миг я ощутила себя Им. Частью великого механизма.       Успокоив живых заверением в их невиновности, я вернулась в офис. Впереди была нудная часть: отчеты и бумаги. Но тишину нарушил Он. Смерть заговорил со мной напрямую, минуя внутреннюю почту и Омуты. Его похвала была сухой, но в его поведении скользнуло нечто… странное. Личное. Наверное, мне просто показалось. Но Жнецам редко «кажется».

***

      Поцелуй косы. Цена власти

      Долина Скорби во Вранбурге стала моим домом — если можно назвать домом место, где туман никогда не рассеивается, а земля пропитана эхом вечного прощания. Это была награда за мою безупречную службу, за каждую нить, срезанную без дрожи в руках. Но вместе с привилегиями пришла и тяжесть: мой кабинет теперь завален пергаментами бюрократии Пустоты. Я больше не просто лезвие; я — наставник. Я смотрю в пустые глаза новобранцев, пытаясь выковать из их страха ту же холодную сталь, как когда-то выковали во мне.       Каждое моё восхождение в Офис начинается с ритуала — личного диалога с Ним. В этих беседах воздух густеет, а Его шепот проникает под кожу, минуя слух. От коллег — тех немногих, кто еще способен на подобие членораздельной речи — я узнала, что Хозяин выделяет еще троих. Их ранги выше моего, их жатвы масштабнее, а косы острее. Я чувствовала, как внутри меня разгорается ледяное пламя амбиций. Смогу ли я встать в один ряд с ними? Станет ли моя сегодняшняя цель моим билетом в высший круг теней?       Самое сложное испытание настигло меня в стенах ночного клуба. Там, где еще несколько часов назад гремел смех и лилось дешевое вино под софитами стендап-шоу, теперь царила мертвая тишина. Посетители исчезли, оставив после себя лишь липкие следы на полу и запах застывшего ужаса. Когда я скользнула сквозь закрытые двери, зал принадлежал лишь живым — полицейским и коронерам. Их суета казалась мне возней насекомых в пыли; они искали улики, анализировали причины, пытаясь облечь великую тайну перехода в сухие протоколы. Они не видели меня, но чувствовали мой холод. Я стояла в центре этого немого театра, ожидая момента, когда душа отделится от плоти, чтобы забрать её раньше, чем врачи успеют поставить свой никчемный диагноз.       Ночной клуб застыл в липком оцепенении. Полицейские уже развесили свои жёлтые ленты, очерчивая границы территории, которая теперь безраздельно принадлежала мне. «Не пересекать» — забавное предостережение для тех, кто ещё дышит; для меня же эти ленты были лишь тонкими нитями в паутине судьбы. Я скользнула внутрь, чувствуя, как холод Вранбурга послушно следует за мной, вытесняя остатки спертого, праздничного воздуха.       Зал был пуст, если не считать пяти тел, застывших у столиков в нелепых, изломанных позах. Ещё недавно здесь пульсировала жизнь, а теперь — лишь тишина, звенящая в ушах. Они лежали, медленно отдавая своё тепло равнодушному полу, но их души всё ещё цеплялись за остывающую плоть, не в силах осознать, что спектакль окончен.       Разгадка их финала открылась мне мгновенно, едва я коснулась невидимых эманаций их последних мгновений. В этом не было ни яда, ни стали, ни тёмного умысла. Причина была куда ироничнее: они не совладали с собственным восторгом. Эти бедолаги смеялись так неистово, так исступлённо, что забыли, как вдыхать жизнь. Смех, который должен был продлевать дни, стал их палачом. Они буквально захлебнулись собственным весельем, превратив комедийный вечер в кровавую мессу радости. Я замерла над ними, невольно задаваясь вопросом: какой же смертный комик обладает столь сокрушительной силой слова, что способен превратить шутку в смертный приговор?       В ту ночь в пустом клубе, среди застывших в предсмертном хохоте тел, я совершила нечто, граничащее с безумием. Самоуверенность вскипела в моей крови, заставив забыть о рангах и запретах. Я знала: Он узнает. Смерть видит каждое движение моей тени, каждый блик на стали.       Жнецам строго-настрого запрещено касаться Его техники. Использовать жатву в стиле Самого Хозяина без прямого приказа — это святотатство. Когда пожинаешь как Смерть, права на ошибку не существует. Один неверный жест, одно дрожание воли — и хрупкая субстанция души надломится, превратившись в астральный мусор, а само имя Хозяина будет посрамлено моей незрелостью. Но я рискнула. Одна душа из пяти была вырвана из небытия не коротким взмахом слуги, а властным, абсолютным жестом Смерти. Я почувствовала эту мощь — тяжелую, как могильная плита, и острую, как крик новорожденного. Но, ощутив холодный пот на висках, я вовремя остановилась. Больше я не позволю себе такой вольности без Его слова.       Прошло немало времени с той ночи в клубе, когда я, опьянённая собственной дерзостью, позволила себе коснуться запретного. Все это временя от Смерти шла нестерпимая тишина. Шесть ударов часов прорезали тишину Офиса, когда я вновь предстала перед Ним. Мой Хозяин не стал наказывать меня за прошлую дерзость. Вместо этого Он даровал мне новый этап. Моё величайшее испытание.       Я чувствовала, как внутри меня, под слоями кладбищенского льда, ворочается нечто человеческое. Мне мало было просто исполнять волю моего Хозяина. Я жаждала Его взгляда, Его признания. Я хотела быть не просто острым инструментом в Его руках, а чем-то большим. Той, кто стоит по правую руку от самой Пустоты. В тихие часы во Вранбурге, когда туман заглядывает в окна моего дома, я позволяю себе безумство: рисовать сюжеты жизни, которой никогда не будет. Жизни, где мы с Ним — не господин и слуга, а нечто иное, не имеющее названия в языке живых.       Но мечты — это яд для Жнеца. Тщательно, с почти религиозным трепетом, я наточила косу. Сталь пела под моими пальцами, предвкушая жатву, которой ещё не знала моя история.       Портал выплюнул меня в Олдплатц. Винденбург встретил меня запахом мокрого камня и старой хвои. Двухэтажный дом, за окнами которого теплился обманчивый уют. Я скользнула внутрь бесплотной тенью.       В гостиной я замерла. Седовласая женщина с короткой стрижкой… Моя память, которую я так старательно пыталась превратить в пепел, предательски вспыхнула. Лицо, так часто мелькавшее на старых фотографиях в доме бабушки и дедушки. Это не было просто сходством. Передо мной стояла лучшая подруга моей бабушки Линн.       На мгновение холод офиса отступил. Смерть пришла в этот дом? За ней? За её сыном? Нет. Нить, натянутая до предела, вела к другой. Мой взгляд упал на молодую женщину, жену её сына. Жертва была выбрана не по тяжести грехов, а по силе боли, которую её уход причинит этому дому. Мой Хозяин не просто проверял мою технику. Он проверял мою способность вырвать сердце у прошлого моей семьи и не поморщиться от запаха крови.       Мир живых обрушился на меня удушливой волной чужого горя. Я стояла в центре гостиной на Олдплатц, невидимая и беспощадная, но впервые за долгие годы пустота внутри меня дала трещину. Глядя на бьющегося в агонии человека, я внезапно перестала быть жнецом. Моё сознание сыграло со мной злую шутку, подставив лица моих близких в этот смертельный натюрморт.       В плачущем мужчине, чьи мольбы о пощаде разбивались о ледяное равнодушие моей косы, я вдруг узнала… себя. Это я когда-то так же беззвучно кричу в пустоту. Во вдовце, чей мир рухнул в одно мгновение, мне померещился Том — мой брат, ещё не познавший любви, но уже оплакивающий в моём видении свою неслучившуюся жену. Эта галлюцинация, вырванная из грядущих лет, ударила наотмашь. Память — это яд, который я так старательно вымывала из вен, но сегодня Омут вернул мне всё.       Я вспомнила тот день в Гранит Фоллз. Свою мать, Лизу, которая не побоялась взглянуть в пустые глазницы Жнеца. Она взмолилась за меня, вырвала мою угасающую искру из когтей небытия, отбила у самой Вечности. Но у Смерти не бывает подарков — бывают только сделки. Моё возвращение в мир живых было скреплено контрактом: жизнь в обмен на вечное служение. Я — цена собственной пощады.       У Смерти нет предвзятости. У Смерти нет любимчиков. Есть только песок, неумолимо стекающий в чашу весов. Каждому отведено своё время, и сегодня время в этом доме истекло.       Я подняла косу. Синее пламя на лезвии отразилось в глазах мужчины, хотя он и не видел меня. Эхо бабушкиных рассказов, тепло материнских рук, боль брата — всё это я смяла и отбросила прочь, в бездонный колодец своего долга. Удар был хладнокровным. Коса рассекла воздух, обрывая нить так чисто, что не осталось даже звука. Душа отделилась от плоти, и в этот миг я окончательно поняла: я больше не принадлежу Винденбургу. Я принадлежу Ему.       Жатва окончена. Я вернулась в Офис, сжимая в руках добычу, которую Мой Хозяин принял с тем самым ледяным одобрением, ради которого я готова была сжечь весь Винденбург. Сделка состоялась. Я сделала шаг вверх по иерархии Пустоты, оставив за спиной руины чужого счастья и эхо старой дружбы моей семьи. Но цена этого восхождения оказалась выше, чем я предполагала.       Теперь, в тишине моего дома в Долине Скорби, меня настигает расплата. Чувство вины — этот забытый человеческий паразит — проснулось и впилось в моё сознание. Оно жрёт меня изнутри, превращая сны в бесконечный лабиринт из плачущих лиц и холодного синего пламени моей косы. Я вижу того мужчину, вдовца, убитого горем, я вижу седые волосы подруги моей бабушки и слышу звук лопнувшей нити жизни, который в ночной тишине звучит громче церковного колокола.       Это слабость. Гнилое наследие моей человечности, которое я должна вырвать с корнем. Моя мать когда-то отбила меня у Смерти, но она не знала, что тем самым обрекла меня на вечную борьбу с собой. Чтобы стать достойной Его взгляда, чтобы стоять по правую руку от Вечности, я обязана освободиться от этого яда.       У Смерти нет предвзятости. У Смерти нет жалости. Теперь я это не просто знаю — я это чувствую каждой клеткой своей замерзшей души. Я буду кормить свою вину холодом Омута, пока она не захлебнется и не превратится в лед. Я — слуга Хозяина, и в моем мире больше нет места для слез. Только для безупречного, чистого среза.

***

      Подарок Бездны

      Вечность пахнет озоном и сталью. Я служу Ему уже целую эпоху — или всего лишь миг, ведь здесь, в подбрюшье реальности, время теряет свою власть. Я стою на пороге Элиты, той крошечной армии теней, которым Хозяин доверил самое сокровенное: Его собственную технику жатвы. Это не вопрос статуса. Это вопрос близости. Я хочу чувствовать Его ритм, когда коса рассекает ткань бытия, хочу быть к Нему ближе, чем сама пустота.       Мои будни сотканы из бесконечного счета душ, передаваемых Харону, и наставничества над теми, кто еще вздрагивает при виде затухающих зрачков. Но иногда мир дает трещину. Червоточины — гниющие раны на теле Симнации, ведущие прямиком в ледяные воды Леты. Смертный, угодивший туда, обречен на худшее из проклятий: стать живым среди теней и мертвецом для живых, навсегда застряв в бесконечном течении Стикса. Обычно затыкать эти дыры отправляют низших, но сегодня эта честь выпала мне.       Моя смертная страсть к саду не угасла, она лишь… трансформировалась. Там, за порогом моего дома, в тени, живет мое Совершенство. Симоед. Жвачное растение-нежить, взращенное на эссенции, которую я поглотила вместе с заблудшей душой при закрытии одной из ран мира. Он — мой шедевр, но мне мало призрачного голода. Рядом с ним пустуют еще две грядки, и я чувствую, как в них зреет жажда. Я хочу экземпляр из плоти и крови. Живое чудовище, чьи корни будут питаться теплом, а не только холодом эфира.       Сегодня на пороге офиса меня встретил Он. Его присутствие — это гравитация, которой невозможно сопротивляться. Срочное задание. Работа для Элиты. Один Его взгляд стоит тысячи слов, и этот уровень доверия пьянит сильнее, чем дыхание Леты. Я иду туда, куда Он укажет, готовая стать Его идеальным инструментом.       Хозяин видит меня насквозь. Его проницательность пугает сильнее, чем Его гнев. Он знает о каждой тени в моем саду, о каждом тайном желании, что я взращиваю под сердцем. Смерть решил побаловать своего верного Жнеца, потакая моим земным слабостям: Он отправил меня туда, где пировала Жвачная плоть. Четыре души, погубленные моим идеалом, четыре эссенции, еще теплые от предсмертного крика. «Благодарю Вас, Хозяин», — шептала я, сжимая косу, чувствуя, как ликование затапливает разум. Я видела в этом задании дар, благословение на создание моего живого Совершенства.       Но Его милость — это лезвие, скрытое в шелке.       Мой восторг разбился о ледяной приказ, едва я коснулась рукояти. Забрав души, я потянулась к растению, готовая забрать этот венец творения в свой сад, но голос Хозяина прозвучал в моей голове как обвал в горах. «Прибраться».       Это слово не означало жатву. Оно означало истребление. Для Него моё Совершенство — лишь сорняк на задворках мироздания, грязное пятно, которое нужно выжечь дотла. Прибраться — значит вырвать с корнем то, чем я грезила, уничтожить саму плоть, которой я поклонялась. Я стояла перед этим дивным монстром, и в моих руках была сила, способная стереть его из бытия по воле Того, Кого я люблю больше жизни. Хозяин не баловал меня. Он проверял, что во мне сильнее: страсть садовода или преданность палача.       Мои надежды рассыпались пеплом, не успев обрести плоть. Всё, что мне было позволено — это отчитать моё несостоявшееся Совершенство, словно нашкодившего ребёнка, и забрать его искру. Я жаждала увидеть в своих руках нечто подобное моему Симоеду, надеялась на отражение великой нежити, но получила лишь очередную блеклую душу. Ещё одна единица в бесконечном отчёте, ещё один призрак, обречённый кануть в портал Леты и раствориться в безмолвном течении Стикса. Мой сад остался пуст, а жажда — неутолённой.       За то время, что я созидаю тишину во имя Хозяина, ряды Жнецов разбухли, словно река в половодье. Сюда стекаются тени со всех концов Симнации: от заснеженных пиков Комореби до удушливых джунглей Сельвадорады. Мужчины и женщины, гордецы и трусы — пёстрая толпа новобранцев, пытающихся примерить на себя тяжесть мантии. Но среди этого серого шума завелась парша, квинтэссенция чистейшего, неразбавленного нарциссизма.       Офис полнится шёпотом. Жнецы, точно прачки у реки, перетирают кости «той самой» новенькой. Она — ходячий памятник собственному эгоцентризму, ослеплённая выдуманными фантазиями о своей исключительности. Эта девчонка всерьёз полагает, будто Смерть боготворит её, будто Он возвёл её в некий негласный титул «особенной». Глупость, граничащая с богохульством. Слушать эти бредни невыносимо, но сегодня и я оказалась втянута в паутину этих сплетен. Нам, высшим чинам, претит опускаться до обсуждения челяди, но порой тщеславие подчинённых становится слишком громким, чтобы его игнорировать.       Хозяин не терпит шума. Его слух улавливает малейшее колебание эфира, и семена раздора, что мы невольно начали сеять своими сплетнями, были раздавлены Его волей прежде, чем успели пустить корни. Смерть не играет в любимчиков — Он ценит лишь безупречность. Его похвала прямо пропорциональна весу жатвы и преданности делу. Именно поэтому Элита стоит по правую руку от Него. Их статус выкован не из фантазий, а из стали и веков верности, в которых нет места мелкому тщеславию.       Я закончила отчет. Цифры душ выстроились в ровные колонны, холодные и неоспоримые. Чтобы унять зуд раздражения, я погрузилась в рутину: бумажная волокита, ошибки подопечных, скучные наставления для новичков. И в этот момент пространство вокруг меня уплотнилось. Он подошел.       Его благодарность была лаконичной, как удар косы, и весомой, как сама вечность. А там, у Омута, застыла «та самая» новенькая. Я чувствовала её взгляд — жадный и растерянный. Надеюсь, в её скудном разуме наконец промелькнула истина: Смерть хвалит за работу, а не за красивые глаза или выдуманные титулы. Перед лицом Хозяина мы все — лишь инструменты, и только отточенность лезвия определяет нашу ценность. Пусть смотрит. Пусть видит, как выглядит настоящая близость, рожденная из службы, а не из глупых грез. Возможно, сегодня она поймет, что в мире теней нет ничего более жалкого, чем вера в собственную «исключительность».       В свободные часы, когда тишина офиса становится слишком звонкой, я спускаюсь в местный бар Долины Скорби. Это место — перекресток миров, где воздух напоен сыростью склепа и эхом забытых голосов. Живым здесь не место. Те редкие смельчаки или глупцы, что ищут здесь острых ощущений, ломаются быстрее, чем догорает свеча. Их охватывает первобытный ужас, они визжат, теряют сознание, и порой нам приходится выносить их обмякшие тела на руках прочь от этого порога. Смертным не вынести соседства с теми, кто уже переступил черту.       Для призраков этот бар — единственная лазейка, короткая увольнительная из Царства Мертвых. И именно там я встретила её. Каори Сато.       Молодая жена, чья жизнь оборвалась на полуслове. Невестка лучшей подруги моей бабушки — нить из прошлого, которую я сама же и перерезала. Та жатва стала моим личным адом. Я помню тяжесть косы в тот день и то, как трудно мне было нанести удар. Вина — это единственный паразит, способный выжить в теле Жнеца; она грызет меня каждую ночь, напоминая о том, что я лишила её второго шанса.       Но здесь, в тусклом свете бара, Каори смотрит на меня без тени ненависти. В её прозрачных глазах — покой. Она обрела новую жизнь, бесплотную и тихую, и её прощение — самое тяжелое испытание для моей совести. Она не держит зла, она приняла свою участь, и от этого мой грех кажется мне ещё весомее. В мире теней нет ничего мучительнее, чем милосердие того, кого ты убил.       Колесо вечности совершило очередной оборот. Мой подопечный больше не запинается о край собственной мантии; теперь он — отточенный инструмент, способный без дрожи извлекать искры жизни из остывающих тел. Моя миссия наставника завершена, но моя собственная только начинается.       Сегодня Рождество. Мир живых захлебывается в приторном свете гирлянд, а здесь, в Долине Скорби, царит величественное безмолвие. Давно, в другой жизни, у меня была семья, но я сожгла все мосты, выбрав тень вместо солнца, чтобы вечно следовать за Ним. Никто не знает моего порога, никто не нарушает тишину моих комнат, и в этом одиночестве — моя сила. Но, вернувшись с прогулки по туманным пустошам, я замерла на месте.       В моей гостиной стоял Он. Само Присутствие. Хозяин.       Он пришел не за отчетом и не с приказом. Смерть прибыл, чтобы воздать мне за верность, которую не могут измерить смертные. Когда Он заговорил, по моему телу прошел электрический разряд такой силы, что реальность на миг померкла, а кожа покрылась волной ледяных и жарких мурашек. Я получила высшую похвалу от сущности, которая стала моим смыслом, моей единственной, запретной любовью.       Его дар… он не из золота или древних фолиантов. Он внутри меня. В моем чреве затеплилась новая искра — дитя, рожденное от самой Смерти. Это не жизнь в привычном понимании, это высшая форма благодарности, которую Бог Бездны мог даровать своему самому преданному Жнецу. Я больше не просто тень с косой. Я — колыбель для того, кто станет венцом нашего темного союза.              

***

ПРАВАЯ РУКА СМЕРТИ

      Я стала колыбелью для того, что не должно было родиться. В моих руках — не просто плоть и кровь, а «Подарок Бездны», дитя, отмеченное клеймом самой Смерти. Моя дочь — будущий жнец, чьи крохотные ладони однажды сожмут эфес косы, чтобы пожинать жатву душ, но я смотрю на неё и не чувствую тепла материнства. Между нами — пропасть, которую не заполнит ни молоко, ни колыбельная. Ощущение, словно этой связи никогда не существовало, словно я сошла с ума и качаю в руках невидимый фантом, пустоту, облеченную в человеческую форму.       Я назвала её Лета. Имя, пахнущее речной тиной и вечным покоем. В честь той самой воды забвения, куда мы, Жнецы, провожаем заблудшие тени на пути к Стиксу, где Харон уже ждет их на своей ветхой ладье. Но глядя в её ясные, любопытные глаза, я понимаю — имя ей не подходит. Она слишком живая. Слишком светлая для того мрака, что её породил.       В Лете я вижу пугающие осколки себя — той, человеческой Анабель, что когда-то умела чувствовать солнце на коже. Она носит метку отца на шее, как вечный приговор, но её истинная сущность кажется мне предательски слабой. Она — смертная искра, брошенная в ледяной океан вечности. Её жизнь обречена гореть ярко, но пугающе недолго, и эта двойственность разрывает меня. Я — Правая рука Смерти, обязанная оберегать его наследие, но я всё еще женщина, которая боится увидеть, как это пламя погаснет в водах Леты.       Лета растет сама по себе, словно сорная трава на краю бездны. Вранбург — город теней, но даже среди его обитателей не находится смельчаков, готовых переступить порог Долины Смерти, чтобы понянчить дитя Жнеца. Для них мы — не соседи, а пугающие знамения, отмеченные печатью конца, несущие лишь холод и скорбь. Мой дом стал запертой крепостью одиночества. Мой ритуал ухода — механическая пытка: я кормлю её, меняю подгузник, оставляю бутылочку в кроватке и ухожу. Ухожу на полдня, на вечность, оставляя Лету одну в гулкой тишине комнат.       Когда я возвращаюсь, дом встречает меня криком, от которого дрожат стекла. Её мертвенно-бледное личико становится пунцовым, залитым слезами агонии. Испорченное молоко, распухший подгузник, сорванный голос — Лета бьется в истерике, а я стою в дверях, чувствуя, как последние силы покидают моё тело. Я выполняю свой долг: переодеваю, кормлю, баюкаю… и снова оставляю её одну. Этот цикл бесконечен, как сама жатва.       Мой мир теперь состоит из призраков. Я почти забыла вкус слов, обращенных к живым. Мы, Жнецы, застряли в лимбе — мы уязвимы, но наши души навечно прикованы к Нему. Нам не суждено обрести покой в Царстве Мертвых; мы будем пожинать, перерождаться и снова пожинать, пока Он сам не поставит точку.       Окруженная тенями, я захотела понять их. Я вошла в Таинственное озеро, позволив его фиолетовым водам сомкнуться над головой. На мгновение мир замер, и я вынырнула бестелесным духом. Невесомость. Приятная, исцеляющая прохлада. Став призраком, я впервые за долгое время почувствовала, что живу. Оковы плоти пали, разум очистился от шума человеческих чувств и вины. В ту секунду, глядя на свои прозрачные руки, я осознала страшную истину: я хочу остаться такой навеки. Свободной от криков ребенка, от тяжести долга, от самой себя.       Облик призрака оставил во мне неутолимую тягу к тишине кладбищ. Теперь это мои места силы, точки входа, где энергия душ, высвобожденная из Царства Мертвых, вибрирует в самом воздухе. Я наблюдаю за ними — заключенными Бездны, которые по безукоризненному приказу, ведомые невидимой нитью, стекаются в Долину Скорби, в клуб «Вечность». Там, в призрачном свете, они доживают свои мгновения, прежде чем окончательно раствориться в пустоте.       Там же, среди надгробий, я встретила Его. Уэйлон Уэйрс, Таинственный Торговец, чей дом-склеп стал легендой среди живых и пугающей реальностью для мертвых. В его присутствии вечность кажется почти осязаемой, товаром, который можно обменять на крупицы памяти.       Но больше всего меня задело присутствие живого. Мой дядя, Кассиан Мастерс, часто приходит к могиле бабушки Линн. Я вижу его со стороны — сломленного мужчину, чей дух пригвожден к этой плите чувством вины. Отец рассказывал, что Кассиан был сложным ребенком, его бунт и жестокость ранили Линн при жизни, и теперь эта рана стала его собственной тюрьмой. Смертные так трагичны в своей слепоте. Они осознают ценность любви лишь тогда, когда любить остается только память. Они прожигают свои дни, надеясь на призрачное «потом», не понимая, что в моем мире «потом» — это лишь бесконечная тишина и запах сырой земли. Глядя на дядю, я чувствую холодное превосходство: я знаю финал каждой истории, в то время как они всё еще пытаются договориться с судьбой у закрытых дверей.       Уэйлон Уэйрс оказался существом иного порядка. В отличие от обычных призраков, прикованных к миру живых цепями невыполненных обещаний и старых обид, Уэйлон казался здесь хозяином, а не пленником. Он смотрел на меня пустыми глазницами с едва уловимой усмешкой, словно видел не «Правую руку Смерти», а любопытную девчонку, забредшую в лавку запретных чудес.       — Я продаю необычные вещицы для ценителей, — прошелестел он, и этот звук напомнил мне шорох сухих листьев на могильной плите. — Среди них есть настоящие сокровища!       От него исходила древняя, пульсирующая сила, которую невозможно было игнорировать. Я попыталась заговорить с ним на языке смертных — мягко, дружелюбно, надеясь купить его расположение. Но Уэйлон не был смертным. Он отпрянул, скрестив призрачные руки, и его аура мгновенно сменила цвет на холодный свинец.       — Где я их беру — не твое дело. Цена не обсуждается: плати и бери, что дадут.       Этот резкий отказ вскрыл его истинную суть. Он был таким же инструментом Вечности, как и я, но его «работа» заключалась в обороте теней. Спустя мгновение его гнев угас так же быстро, как и вспыхнул. Он снова расслабился, приглашая меня к сделке, но я уже не обманывалась его дружелюбием. Глядя сквозь его прозрачную фигуру на железную ограду кладбища, я приняла правила игры.       Уэйлон Уэйрс не торгует вещами — он торгует вероятностями. Сделка с ним — это всегда «кот в мешке», унизительная и в то же время азартная лотерея, где ты отдаешь золото за право прикоснуться к неизвестности. Я протянула ему монеты, не зная, что получу взамен: артефакт, способный перевернуть миры, или бесполезный мусор, место которому в сточной канаве Вранбурга. Цена не обсуждается, выбор отсутствует. Есть только холодный расчет призрака и мой собственный фатализм.       В этот раз судьба сплюнула мне под ноги лягушку-упыря и горсть сомнительных семян. Я сжала в кулаке свой скудный улов, чувствуя, как Уэйлон насмешливо провожает меня взглядом. Он знает, что я вернусь. Потому что в мире, где всё предопределено Его волей, эта маленькая порция случайности — единственный способ почувствовать себя живой.       Склеп встретил меня низким, утробным гулом, похожим на плач далекой костяной флейты. Этот звук не пугал — он манил, обещая ответы, которые я боялась сформулировать. В сырых, пронизанных запахом тлена коридорах реальность истончалась, уступая место трансу. В тупике, где факелы едва разгоняли мрак, на меня взглянула сама Тьма — пара горящих желтых глаз и костлявые руки, тянущиеся из пустоты. Ошибка была в попытке ответить на это объятие. Спасение бегством было единственным шансом сохранить не жизнь, но рассудок.       Я оказалась в тусклой комнате, где время, казалось, остановилось. Существо в мантии, листавшее древний фолиант среди ящиков и мешков, поприветствовало меня оскалом желтых зубов. Его голос, хриплый, как скрежет гвоздя по стеклу, поставил условие: «Выбирай любую шкатулку, но помни — то, что найдешь внутри, придется забрать».       Мой выбор пал на серебро и рубиновое сердце. Шкатулка Смерти.       Когда крышка откинулась, меня ослепил беспощадный, ядовито-яркий свет, выжигающий остатки сомнений. Внутри лежало моё будущее «Совершенство» — ягода жвачного растения — и карта Таро «Мечи». Вдох, выдох… Разум подобен этому обоюдоострому клинку. Логика, которой я так гордилась, может служить и милосердию, и неоправданной жестокости. Карта «Мечи» — это не просто металл, это символ конфликта. Она говорит мне, что на пути Жнеца предельно важно найти ту грань, где прямота долга не превращается в бессмысленное насилие. Мечи требуют ясности, но цена этой ясности — всегда кровь.       Уверенность исследователя покинула меня, сменившись бездумным блужданием в лабиринте, где каждый поворот шептал о забвении. Моё тело, всё ещё скованное смертными оковами, взбунтовалось: голод и сон вгрызались в сознание, превращая реальность в зыбкое марево. В тусклом свете последней каморки я вновь встретила Его. Уэйлон Уэйрс, чьё бестелесное присутствие заставляло воздух вибрировать, манил меня к очередной шкатулке. Его смех, энергичный и жуткий, заполнил тишину, когда мои дрожащие, покрытые вековой пылью пальцы откинули крышку.       — Похоже, сегодня вам сопутствует удача, Анабель! — пророкотал он.       Внутри, среди запаха тлена, лежал Цветок Смерти и вторая карта — «Монеты». Этот символ материального мира обещал уверенность, которую не купишь за золото, и заботу о будущем, которая так пугала меня в отношении Леты. Но я видела и оборотную сторону: путь алчности и тщеславия, где за фальшивым блеском благополучия скрывается пустота.       Силы окончательно оставили меня. Глаза закатились, и в какой-то момент я почувствовала пугающую легкость — моё тело воспарило над землей, словно Бездна решила сама вытолкнуть меня наружу. Я очнулась уже под звездным небом Вранбурга, на холодной земле кладбища. Рядом лежал невзрачный тканевый мешочек — мой улов из царства теней. Ягоды, цветы, лягушки и карты Таро… Я вернулась к жизни, но часть меня навсегда осталась в том склепе, прислушиваясь к шепоту «Мечей» и «Монет», предрекающих финал, который я всё ещё не готова принять.       Лета растет, и вместе с ней растет пропасть, которую я вырыла между нами. Её раннее детство, проведенное в тишине пустого дома, наложило на неё отпечаток, который не смыть временем. Она спит чутко, вздрагивая от каждого шороха в коридорах Долины Скорби, словно всё еще ждет, что тьма придет за ней раньше, чем я. Её голод — не просто потребность тела, а неконтролируемая жажда жизни, попытка восполнить ту пустоту, которую я оставила в её душе.       Но самое пугающее — её любовь к книгам. Пока другие дети играют с игрушками, Лета замирает у книжных шкафов, не сводя с них восторженного, почти молящего взгляда. Она приносит мне детские книжки, надеясь на каплю внимания, на колыбельную или хотя бы на звук моего голоса, не отдающего могильным холодом. Глядя на неё, я вижу не ребенка, а маленькую, затерянную искру, которая пытается найти ориентиры в мире, где её мать — лишь тень с косой.       Лета под моим надзором растет лишней. Она — «Подарок Бездны», который я приняла, но так и не смогла полюбить. Она никогда не узнает правду о своем отце, а я навсегда останусь для неё лишь надзирателем, чьи руки пахнут формалином и сталью, а не теплом. Я не стану ей мамой. В этом доме есть только Жнец и его бремя, и Лета — самая тяжелая часть этой ноши.       В отделе Жнецов время всегда имело привкус застывшей смолы, но в это утро оно остановилось окончательно. Я стояла у Омута Душ, в чьих фосфоресцирующих глубинах рождались и гасли судьбы, пытаясь нащупать нить своего следующего задания. Но вместо привычного шепота червоточин я почувствовала за спиной холод, который не мог принадлежать этому миру.       Хозяин и Элитный Жнец возникли из пустоты, точно два изваяния, высеченных из самой ночи. Элита — та, чья свеча уже почти догорела, готовясь к последнему перерождению перед падением в окончательную Лету, — смотрела на меня так, словно я была не более чем строчкой в полузабытом апокрифе.       — Ты ищешь смысл в случайностях, Анабель, — голос Хозяина прозвучал как эхо в пустом соборе. — Но истина не плавает на поверхности. Она требует погружения, после которого не возвращаются прежними. Сегодня ты не просто пожинаешь. Сегодня ты становишься частью Жатвы.       Элитный Жнец медленно склонила голову, и её цепи звякнули в мертвой тишине:       — Сосуд полон, но чиста ли вода? Чтобы войти в наш круг, ты должна принести то, что не принадлежит ни жизни, ни смерти. Ты должна украсть у Вечности то, что она считает своим. Омут укажет путь, но идти по нему тебе придется по лезвию собственной памяти.       Оставив их у мерцающей воды, я отошла к книжным стеллажам. Древние манускрипты, переплетенные в кожу тех, кто забыл свои имена, манили меня обещанием боли. Мои пальцы скользили по корешкам, пока я не нашла задание, начертанное не чернилами, а запекшимся светом: «Жатва Первого Света».       Тем временем у Омута Хозяин обратился к Элите. Их диалог долетал до меня обрывками смыслов, ускользая от прямого понимания:       — Видишь ли ты сталь под этой шелковой кожей? — спросил Смерть, не отрывая взгляда от водяной воронки.       — Я вижу сумерки, — прошелестела Элита. — Она еще цепляется за берег, боясь, что глубина её поглотит. Но жажда… жажда в её глазах ярче, чем её страх.       — Годна ли она занять твой трон? — Смерть обернулся к ней, и его пустые глазницы вспыхнули потусторонним интересом.       — Чтобы стать Элитой, ей нужно совершить невозможное: предать то, что сделало её человеком. Если она вырвет осколок души из своей первой любви и скрестит его со своей пустотой — она станет совершенным гибридом. Если нет… Лету хватит на всех.       Я замерла у полок, сжимая в руках фолиант. Задание было ясным в своей жестокости. Мне предстояло найти того, кто когда-то был моим миром, и забрать часть его сути, чтобы сшить из неё свой пропуск в ряды Элиты.       Меня готовили к этой жатве как к высшей награде, обучали технике Хозяина до кровавых мозолей, но так и не объяснили главного: кто станет моей целью? В рядах Элиты не бывает случайных душ. Каждое перерождение требует своей цены.       Я замахнулась косой над манекеном, пытаясь сосредоточиться, и начала перебирать варианты, словно четки из костей. Кто? Кого от меня потребует Бездна, чтобы впустить в круг Избранных? Моих родителей? Я уважаю их, но разве это любовь? Брата или сестру? Том и Эйвери мы — одна кровь, но между нами никогда не было той искры, что способна зажечь алтарь.       Я искала в памяти «первую любовь», ту самую идеальную и чистую силу, о которой пишут в книгах. Норберт? Да, я была влюблена в него когда-то. Он был милым… но сейчас Норберт для меня — лишь выцветшее фото в старом альбоме. Это не та жертва, которую примет Хозяин. Мой стоицизм твердил мне: «Ты никого не любишь, ты выше этого», но лезвие косы вдруг замерло в воздухе, словно встретило невидимую преграду.       И тут до меня снизошло озарение, от которого воздух в легких превратился в жидкий азот.       Патрик.       Лучший друг моего брата. Человек, с которым я была по-настоящему, пугающе счастлива. Всё моё мнимое отречение рассыпалось прахом. В ту секунду я осознала страшную истину: первая любовь совершенна не в своей «идеальности», а в своей непобедимости. Это чувство сильнее кровных уз, оно единственное, что способно соперничать с любовью матери к ребенку.       Я поняла, что все мои мысли о родителях и Норберте были лишь жалкой попыткой откупиться от Вечности мелочью. Настоящий контракт требует Патрика. Мне нужно забрать часть его души. Мне нужно осквернить то единственное светлое, что еще связывает меня с миром живых, чтобы окончательно стать Правой рукой Смерти.       — НЕТ! — мой крик разорвал тишину зала, отразившись от холодных стен. — НЕТ!       Этот выкрик был не приказом, а мольбой, последним восстанием человека против Жнеца. Я осознала, что меня — ту, прежнюю Анабель — всё еще что-то держит на этом берегу. Патрик был моим якорем, и теперь мне приказано собственноручно обрубить этот трос. Я Жнец… у Смерти не должно быть любимчиков… но я никогда не чувствовала себя такой беззащитной перед её лицом.       Приказ Хозяина — это не просто долг, это цепи, впаянные в мою суть. У слуги Смерти нет права на «нет», нет права на милосердие, когда Жатва требует своего. Но когда я нашла Патрика на улицах Иннисгрина под проливным дождем, мой обсидиановый фасад рассыпался.       Мир вокруг метался в поисках укрытия, а я смотрела на него и видела не цель, а всё своё человеческое. В одну секунду Иннисгрин исчез, уступив место Олдплатцу и тем древним развалинам, где мы когда-то бродили среди призраков прошлого. Я вспомнила его робкое приглашение на бал, его ледяные от волнения пальцы и тот странный, нелепый электрошокер — его «романтичный» дар, который я приняла бы, даже будь он камнем на веревке. Я вспомнила сухие губы, коснувшиеся моих у статуй, и ту волну тепла, что впервые заставила меня почувствовать себя живой. Всё, от чего я отрекалась, всё, что называла «прахом», сейчас стояло передо мной, пахнущее мокрой одеждой и дождем.       Жизнь замерла. Гравитация, удерживающая этот мир в равновесии, больше не имела надо мной власти. Секундная стрелка вселенной обломилась, капли дождя зависли в воздухе сверкающими хрустальными слезами. Сила Жнеца подняла меня над асфальтом — невысоко, лишь для того, чтобы оказаться на уровне его ошеломленных глаз.       Я подтянула его к себе, в то самое пространство, где небо сливается с пустотой и где больше нет места лжи. Патрик не кричал — его крик застрял в замершем мгновении. Я коснулась его сути, чувствуя ту самую глубину чувств, которой мы когда-то дорожили. Но теперь эта глубина была лишь материалом.       С резким, беззвучным надрывом я отделила от него частицу его души — тот самый светлый осколок, в котором еще жила память о нас, о руинах и о том первом вуху в кустах у замка, который был далек от моих идеальных грез, но был самым искренним моментом моей жизни. Я скрепила этот украденный свет со своей собственной тьмой, чувствуя, как сила Элиты выжигает во мне последние следы Анабель.       Жатва исполнена. Я отпустила его. Дождь снова ударил по земле, время потекло дальше, но Патрик на тротуаре Иннисгрина больше не был тем, кого я любила. Я украла у него самое ценное — нашу общую память, оставив его пустоте, чтобы самой стать Вечностью.       Я держала это в руках — сияющий, пульсирующий сгусток, в котором моя собственная душа намертво сплелась с осколком сути Патрика. Наша общая память, первый поцелуй у руин, шепот в дожде — всё было запечатано в этом сплаве, превратившись в мой пропуск в Вечность. Но для меня это был не дар, а приговор. Я не пошла в офис, не желая видеть лица тех, кто называл это «успехом». Мой путь лежал к порталу в Лету.       Глядя в бездонную, мерцающую синеву портала, я почувствовала безумное, почти непреодолимое желание нырнуть вслед за осколками. Исчезнуть. Смыть с себя эту невыносимую боль предательства и пустоты, что терзала меня сильнее, чем жажда крови. Забрав у Патрика часть его души, я убила в себе Анабель. Я стала клятвопреступницей собственной любви.       В этом ледяном безмолвии портала вновь ожили призраки. Каори Сато. Образ новоиспеченной невесты, которой я когда-то не дала и шанса на второй вдох, вонзился в мой разум раскаленной иглой. Скрежет вины, преследовавший меня месяцами, теперь подпитывался новой, свежей кровью сегодняшней жатвы. Быть Жнецом — значит быть безупречным механизмом, лишенным сомнений. Но почему тогда этот механизм так мучительно стонет?       «Время выделено для всех», — так гласит закон Бездны. Но мне, Жнецу, дали дополнительное время. Почему же я, наделенная властью, не смогла подарить его Каори? Почему я следую приказу как робот, когда моё сердце всё еще способно на крик?       Я отправила объединенные осколки в Лету, чувствуя, как с ними уходит часть моей жизни. И в этот миг я заметила его. Жнец Элиты. Его удаляющаяся фигура скользила по границе теней, словно он был лишь безмолвным свидетелем моего окончательного грехопадения. Он видел всё. Он знал, что я купила свою новую форму ценой собственной души.       Второй этап испытания показался мне изощренным издевательством, абсурдом, рожденным в недрах этого дома скорби и вечного холода. Приготовить Амгробзию. Пищу богов для того, кто сам является концом всего сущего. Я должна была преподнести этот дар Хозяину как клятву верности — в этой жизни и во всех последующих, закрепляя свой статус Элиты кулинарным реверансом.       Внутри меня всё кричало от несправедливости. Я отдала часть своей души, я вырвала свет из сердца Патрика, я превратила свою память в изуродованный гибрид — неужели этого было мало? Я забирала жизни тех, кто молил о втором шансе, я была безупречным мечом в Его руках. А теперь «сэр» изволит кушать? Этот мир Жизни и Смерти, который я когда-то боготворила, вдруг обнажил свою истинную суть: мелочную, жестокую и бесконечно нелепую. Я готовила это блюдо, и с каждым ингредиентом во мне крепла мысль: зря моя мать когда-то вымаливала моё рождение у Смерти. Лучше бы я осталась небытием.       Я натянула дежурную улыбку — маску, ставшую моей второй кожей, — и вручила шкатулку с Амгробзией Хозяину. Он принял её с тем же ледяным достоинством, с каким принимает души. Испытание было закончено. Трансформация в Элиту завершилась. Но я всё еще не видела «всего».       В тот вечер, в гулких сумерках замка, Хозяин решил, что я достойна последней истины. Он медленно поднял костлявые руки к своему капюшону.       — Смотри, Анабель. Смотри на то, что ты целовала. Смотри на то, что ты любила.       Ткань соскользнула вниз, и мир для меня перестал существовать. То, что скрывалось за капюшоном, не было лицом бога или величием первородной силы. Это было нечто, о чем обычные смертные не смеют даже мечтать в своих самых кошмарных видениях. Я вглядывалась в Бездну, и Бездна вглядывалась в меня, обнажая всю тщетность моих жертв. Я увидела истинный облик Того, кому отдала свою жизнь, и в ту секунду мой внутренний мир взорвался оглушительным, истеричным воплем. Всё, во что я верила, оказалось прахом. Я стала Элитой на службе у чудовища, чья истинная форма — это чистый, незамутненный ужас, не имеющий ничего общего с любовью, которую я пыталась в нем найти.       Статус Элитного Жнеца, Его «Правой руки», должен был подарить мне власть, но принес лишь новое, изощренное проклятие. Моё первое задание в новом чине забросило меня в Ондарион — туда, где фамильное величие Капулетти веками спорило с самим временем. Стоя у врат королевского замка, я чувствовала, как внутри закипает ярость, способная испепелить небеса.       — Ну уж нет. Это не может быть правдой… — я шептала это, глядя на шпили, пронзающие лазурь ясного, издевательски теплого неба. — ТЫ ИЗДЕВАЕШЬСЯ НАДО МНОЙ, ЧЕРТОВ УБЛЮДОК?!       Мой вопль разорвал тишину, но ни одна живая душа не вздрогнула. Для них я была лишь невидимым колебанием воздуха, бесплотной энергией конца. Я кричала, не щадя горла, обращаясь к тому, чье лицо теперь преследовало меня в кошмарах: «КОГО МНЕ ЗАБРАТЬ НА ЭТОТ РАЗ?! ТЕТЮ?! ЕЕ ДОЧЬ?!». Но Бездна была безмолвна. Хозяин сделал свой ход, и мне оставалось только подчиниться.       Холодные каменные коридоры дворца поглотили меня. Я шла на сигнал увядающей души, который пульсировал в самом воздухе, ведя меня в гостиную. У рояля, среди роскоши и тишины, лежала Изольда фон Гот — молодая женщина, чья свеча гасла прямо на моих глазах. Рядом замерли они: Принцесса Селеста и моя тетя, Королева Виктория Цепеш.       Селеста не видела меня, но я чувствовала, как стены замка давят на плечи. Чье-то присутствие, древнее и властное, пронзало меня насквозь. Я обернулась и… мир рухнул во второй раз за день. Я столкнулась с кроваво-красным взглядом Виктории.       Она видела меня.       Меня словно окатило ледяной водой Стикса. В её глазах не было страха перед Жнецом, в них было узнавание равного. В ту секунду я осознала страшную истину, скрытую за позолотой тронов: Леди Дракула. Моя тетя — это не просто королева Ондариона. Она — то же самое, что и Смерть. Она — воплощение жажды и вечности, сосуд, в котором бурлит такая же первобытная тьма, что и под капюшоном моего Хозяина. Мы стояли друг против друга — две «Правые руки» разных бездн, и в этой тишине решалась судьба не только Изольды, но и всего нашего проклятого рода.       Я смотрела в кроваво-красные глаза Виктории, и в ту секунду мой мир не просто пошатнулся — он разлетелся вдребезги, как зеркало от удара кувалдой. Виктория… Вики. Мы росли почти ровесницами, делили секреты и мечты, она всегда была для меня той самой любимой младшей сестрой отца, в чьих историях я искала спасения от обыденности. Она была моей Вики. Но сейчас, под сводами королевского замка, этот образ начал плавиться, обнажая истинный, пугающий лик.       Крупица за крупицей пазл, который я собирала всю жизнь, сложился в одно чудовищное полотно. Те сказки о Красной Королеве и её Золотом Рыцаре, которыми она кормила моё детское воображение… это не были сказки. Это были мемуары. Виктория — Красная Королева. Дедушка Николас — её Золотой Рыцарь. Дедушка, чей теплый взгляд я помнила, был проклятым бессмертным? Мои корни, моё наследие — всё это пропитано кровью и древним мраком? Я Жнец, но я оказалась самым слепым существом во всех Объединенных Королевствах.       Сознание захлестнула волна невыносимой тошноты. Давление внутри черепа подскочило так резко, что в глазах потемнело, а каждый звук стал отдаваться в висках ударом молота. В голове не хватало кислорода, легкие словно наполнились раскаленным свинцом. Это было физическое отторжение правды — моё тело протестовало против того сюра, в который превратилась реальность. Я — Элитный Жнец Смерти, стою перед Леди Дракулой, которую когда-то учила плести венки. Это было слишком. Слишком много боли, слишком много лжи, слишком много вечности на одну человеческую душу.       — Давно не виделись, Анабель, — её голос, мягкий и теплый, прозвучал для меня как грохот обвала. Она не скрывалась. Она не играла роль. Она просто была собой, и это пугало сильнее любого Хозяина под капюшоном.       Я отшатнулась, чувствуя, как реальность ускользает. Нужно работать. Нужно пожать душу Изольды, пока я окончательно не сошла с ума. Где тело? Я обернулась, видя, как слуги уносят Изольду, но путь мне преградила Виктория. Её рука, теплая и мягкая — та самая рука, что когда-то гладила меня по голове, — легла на моё плечо.       — Не забирай её, — тихо попросила она.       И в этом шепоте я услышала не мольбу, а власть, которая была древнее самих Грайсов. В ту секунду мой бунт стал неизбежен. Я решила повиноваться — не из страха и не из родственной преданности. Я повиновалась, потому что в этом мире, полном монстров и обмана, я была единственной, кто мог сейчас совершить акт истинного милосердия.       Я подошла к ней вплотную, глядя в эти невозможные глаза.       — Она будет жить, Вики… Виктория… Ваше величество! — я едва узнала свой голос, в котором человеческая нежность смешалась со сталью Жнеца. — Изольда фон Гот будет жить!       Я пошла вслед за слугами, чтобы совершить своё первое и самое главное преступление против Смерти. Сегодня я не пожинаю. Сегодня я дарую. Я сама буду решать, где ставить точку, а где — запятую.