this is a very bad story

I. Андрей

Обычно концерт — это всегда драйв. После череды выходов «на бис» уходишь со сцены как окрыленный. Чувствуешь единение, братство, если угодно. Кайфуешь всю ночь, пребывая на волне какого-то удивительного чувства… Будто ты имеешь власть, имеешь право быть на вершине горы. Но сегодня было все как-то… Как будто через жопу. Миха на сцену так и не вернулся, и заканчивать Андрею пришлось одному. За сценой его уже ждал Гордей, судорожно размахивающий руками, привлекая внимание Князева. — Чё, где он, — наклонившись к уху директора крикнул Князь. — На крыше, видимо, ебу дал совсем. Сидит, вниз смотрит, не отзывается. — Понятно… — Ты б сходил. — Угум. Андрей пробирается через декорации, провода и огромные горячие софиты на треногах. Спешно поднимается по лестнице до самого верху, и видит открытый люк на чердак, валяющийся на полу замок. — Мих? — Зовет наугад Андрей, аккуратно, морщась от недовольства, пробираясь через пыль и завалы. — Мих, ты где? На глаза, наконец, попадается ссутулившаяся фигура на фоне ночного снежного города. Снег треплет «упавшие» иголки Горшка. Андрей добирается до друга, аккуратно трогая его за плечо. — Ты чё, от пневмонии решил сдохнуть? — Разгоряченное после концерта тело неприятно щиплет мороз. — Наверное, — безразлично отвечает Горшок, чуть склонив голову на бок и потерявшись взглядом где-то за горизонтом. Андрей вздыхает, прикрывая глаза. Горшок был в своей откровенности и простоте как ребёнок. Он всегда искренне злился и обижался. И когда расстраивался — то делал это тоже очень искренне. Князь это знал, и никогда не мог оставить друга одного в таком состоянии. Он злился на него за его безответственность и откровенный похуизм в отношении тех вещей, которые для Андрея были важными. Но не мог срывать на нем свою злость. Андрей скидывает снег с парапета и присваивается рядом, хлопая Миху по спине. — Думаешь, там будет у тебя возможность про лесника петь? Горшок молчит, практически не двигаясь. Андрей хлопает себя по карманам и находит, наконец, пачку сигарет. Открывает, протягивает Михе, сам берет одну. Прикуривают. Первые струйки дыма вырываются в ночную прохладу. — А про бабу помершую? — Продолжает философски Князь. — Знаешь че, на самом деле… Это все, это ж мгновение. Понимаешь, да? Мы вот живём, чёт вошкаемся, хуё-моё… А надо о вечном думать. — Че о нем думать, Мих? Как по мне, так успеется ещё. Надо жить, пока возможность есть. Силы. Люди рядом пока родные. Вот че важно, — устало говорит Андрей, приобнимая Мих за плечи. — Ты пойми, вот эта вся твоя вечность… Есть в этом что-то, не спорю. Но её кто-то уже до нас придумал. А у нас с тобой свой мир. И столько ещё оттуда не рассказано. Надо делиться с фанатами. С вечностью твоей. Может быть мы и сами в неё попадём. Миха усмехается, отвечая на объятия друга крепким похлопыванием и печальной улыбкой. — Пойдём, давай. Сдохнуть всегда успеем. На таком ебаном холоде уж тем более… Щас хрен отмерзнет. Андрей поднимается с места, щелчком отправляя окурок вниз. — Ты иди… Я щас. Докурю ток. Андрей задерживается на секунду, глядя в спину Михе. — Ну, как знаешь. Андрей спускается по ступенькам. В гримерке его вопросительно встречает группа. — Жопу он морозит наверху, — отвечает на незаданный вопрос Князь, снимая жилетку и натягивая футболку. — Просрали презентацию, блин, — хмурится он. — Уж сегодня могли и не нажираться. Яша, на Разборках че за херня была во втором куплете? — Согласен. Был не прав, мам. — Ой, идите вы в жопу, — хмурится Князь. — Дармоеды хуевы. — Ладно, Андрюх, ну че ты, внатуре. На репетиции будем палками его бить, если будет лажать. Должно помочь! — Выступает вперёд Балу. — Вот кто бы говорил, Шура. Тебя это тоже касается, — попутно сняв сценический штаны и надев обычные, шутливо замахивается на Балу. Тот театрально отскакивает и падает на Поручика. Всё ржут. Даже Андрей немного улыбается. Бессильно. — Завтра в два на репточке. Кто опоздает — прибью. — Хорошо, мам, — ржёт Балу. Парни кивают. На выходе из гриммерке они сталкиваются с Горшком. Взгляд Михи тёмный. Злой и уставший. — Ты че, куда это. Отмечать-то будем? — Бодрится Горшок. — Нечего отмечать. За такую презентацию нас журналисты на британский флаг порвут, — нехотя говорит Князь. — Слыш, ты че… Нормально же, че ты, блин. Так и скажи, что к Анфисе, блин, торопишься! Нормальный мужик был, а стал раб пизды. Андрей замирает на мгновение, будто Горшок ударил его мешком по башке. Он прикрывает глаза, пытаясь потушить внутри себя пламя ярости. Раб пизды. — Ты вот че добиваешься, скажи пожалуйста? — Оборачивается к нему Андрей. — Я чего добиваюсь, блин? Это ты мне скажи? Журналисты нас с говном сожрут, когда про вас с Анфиской узнают. На альбом всем насрать будет! — И че ты хочешь, скажи? Нажраться с тобой вместе или что? Или бросить её, как ты бросил? Ты вообще знаешь хоть, что с ней, где она?! — Да плевать я хотел… — В пылу бросает Миха, но быстро обрывая себя. И добавляет: — Знаю… Балу сказал, что ты забрал и к себе увёз. — Не к себе, а на старую квартиру свою отвёз. Где ей жить, по-твоему, надо было? — Не знаю я, — огрызается Миха и отворачивается. Андрей шумно вздыхает и вытирает лицо ладонью, свободной от сумки с вещами. — Знаешь, что, Мих. Иди-ка ты нахуй, — бросает злобно Князь и, разворачиваясь, резаным шагом уходит прочь. — Потом ещё поймёшь, что я прав был, — кричит вслед Андрею Горшок, но тот уже не слышит. Андрей делает несколько кругов по центру прежде, чем приезжает домой в растрепанных чувствах. Больше всего на свете ему хотелось принять холодный душ и упасть в кровать. Поставить весь мир на паузу. Отказаться разбираться со всем, что на него навалилось, не вступать больше в сделку с совестью. Психованным шагом он добирается до своей квартиры на пятом этаже и замечает коробку у двери. Первое ощущение — с опаской. Он свою хату не светил, но все это лишь вопрос времени. А сумасшедших навалом. Помедлив, Князь наклоняется ниже и двумя пальцами подцепляет небольшой плотный квадратик. Поворачивает к себе и в свете тускло лампы на площадке пытается разглядеть. Прямо на фото — красочный след от красной помады. Под ним, едва различимый силуэт во тьме. Не сразу, но он узнает себя. Хмурится, пытаясь понять, что происходит. Наклоняется, рукой с фотографией отгибает крышку и оттуда на него нападает запах выпечки. С пирогом в одной руке и ломтем в другой, Князь бандитским шагом заходит в двор Анфисы. Жуёт пирог, добирается до начинки, прекращает жевать, хмурится, смотрит на ломоть в руке. Вдумчиво продолжает жевать дальше, потом вынимает изо рта маленькую куриную косточку. Снова рассматривает ломоть в руке и на свет замечает хвостик от яблока. Авторский рецепт, похоже. Андрей, увлеченный составом пирога, добирается до подъезда Анфисы. И только в свете кобры вдруг замечает, что кто-то сидит на качелях. Прищуривается, вглядываясь в контрастно красные волосы. Этот двор такого отродясь не видел. Сомнений в том, кто это мог бы быть, не очень много. Для уверенности, Андрей бросает взгляд на окна на пятом — темно, — и шагает по направлению к даме в парике на качелях. Положив пирог в упаковке на лавочку рядом, Андрей молча садится на качелю, соседнюю с качелей Анфисы. Минуту они просто скрипят несмазанными петлями. Андрей отряхивает руки. — Представляешь, кто-то на пороге пирог оставил. Я как раз не жравши. Рецепт ток… странный, — он вяло усмехается, буравя взглядом советские качели, оставленные на произвол судьбы выросшими и слинявшими с этого двора детьми. Плечи Андрея опускаются, и он понимает, что устал. Устал смертельно. Воевать с собственной тенью. С призраком. И всегда — в одиночку. Он склоняется, упираясь по своему обыкновению локтями в колени, и прячет лицо в ладонях. Какое-то время он просто сидит так, не отнимая рук от лица, как будто мир вокруг изменится, исчезнет. Молчать рядом с Анфисой было сейчас самым комфортным на свете. Она хотя бы не обвиняла его во всех смертных грехах и не делала из него дурака. — Через две недели тур, — говорит он спустя какое-то время, отнимая от лица руки и упираясь в сцепленные замком пальцы губами. — Где-то на месяца два, может больше. «И зачем ей эта информация? Думаешь, с тобой поедет?» — валяет снежного ангела один из бесов. «Так она все знает. Раньше на Горшке сидела, теперь на Андрюшке будет. Кайф!» — бросает в первого снежком другой. — Горшок совсем ебанулся. Его постоянные разговоры про то, как сдохнуть покраше, скоро меня доведут. И я сам, блин… разбежавшись, прыгну со скалы, — чувствуя необходимость поговорить хоть с кем-нибудь, кто поймет, Князь не выдерживает и принимается жаловаться. — На концерте нажрался опять… — он вздыхает. — Впрочем… Ты, наверное, и сама видела. Потянувшись во внутренний карман куртки, Андрей достает полароид. Смотрит на него минутку, а затем убирает назад, чтобы снег не размыл след от помады. — Рад, что ты пришла. Спасибо, — говорит он на выдохе и снова прячет лицо в ладонях. Понятия не имея, что делать дальше. Но чувствуя неуловимое счастье быть рядом с дорогой сердцу женщиной.

II. Анфиса

Снежинки мелко кружат над головой, танцуя ведомый лишь им танец в тусклом свете фонаря. Анфиса неторопливо качается на качели, ежась от холода, чувствуя, как начинает покалывать замерзшие пальцы ног. Она посидит еще немного, когда холод станет невыносимым, и лишь после отправится домой. Время было позднее, в окнах практически нигде уже не горел свет. Она не спешила возвращаться в пустующую квартиру, наслаждаясь мнимым чувством свободы и запрокидывая голову, языком ловя снежинки. Она не ждала сегодня Андрея, хоть сама и пригласила. Но приглашение сорвалось с губ до того, как он сообщил о концерте, и при таких обстоятельствах, она не ждала его. Знала, что концерты обычно затягиваются, а после ребята отправляются отмечать очередной успех. К тому же, Князев сказал, что они презентуют новый альбом, а это значило, что торжество могло вообще затянуться до утра. Она не ждала его, и потому домой особо не спешила. Кончики пальцев на руках, обтянутых в перчатки, тоже начинает покалывать от холода, Анфиса крепче сжимает цепь качели, отталкивается ногами посильнее, а после летит вперед, поджимая ноги и откидываясь назад. Небо над головой затянуто тучами, снег падает прямо на подставленное лицо. Она разгибает локти, откидываясь еще сильнее, и прикрывая глаза, представляя, словно парит где-то в невесомости. На душе теплится какое-то странное, едва ощутимое чувство эйфории, но девушка не придает ему значения. Наверняка это остаточный заряд после концерта, после песни, которую Князь пел так самозабвенно, проникновенно, так красиво, что некоторые девушки, стоящие впереди нее там, в зале, даже расчувствовались. Если бы только фанатки знали, что Князь посвятил эту песню жене своего лучшего друга, врядли их эмоции оставались бы прежними. Анфиса улыбается своим мыслям, прогоняя черных змей, несущих прежние сомнения, и говорит им: не сегодня. Она подумает обо всем завтра, в очередной раз напомнит себе, что между ней и Князевым ничего быть не может, но сейчас, пока снег опадает на ее искусственные волосы, Анфиса наслаждается теплотой в груди, и чуть учащенным сердцебиением. Хрустящие по снегу шаги раздаются сбоку от нее, вынуждая повернуть голову и удивленно распахнуть губы. Андрей молча садится рядом, на расстоянии вытянутой руки, на соседнюю качелю. Анфиса могла бы протянуть руку, зацепиться за его цепь и притянуть себя ближе. Если бы захотела. Нет, все же, если бы могла. Потому что хотеть этого — да, она хотела. Могла ли? Однозначно, нет. От его замечания на счет пирога на губах появляется легкая усмешка, но Анфиса никак не комментирует. Молчит, пока что, видя, что тишина ему сейчас необходима. И покой, который она могла дать, замерев рядом, наслаждаясь его почти близостью, наслаждаясь каждым моментом, проведенным с ним вот так, не ссорясь, не пытаясь его достать, соблазнить, завлечь, оскорбить, вывести, или чего похуже. Вспоминая прошлое, Анфисе кажется, словно все это было в другой жизни. Чувства, возникшие к Андрею, не такие разрушающие, как к Михе, словно меняли ее саму, вынуждая стать терпеливее и мягче. Это было не совсем на нее похоже, но Анфиса понимала, что пока была с Михой, невольно старалась соответствовать его образу жизни. С Андреем все иначе. С Андреем не нужно постоянно скандалить, принимать наркоту и заниматься еще бог знает чем. С ним все было как-то… по-домашнему, что ли? Он сообщает ей о туре, она молча поджимает губы, чуть отвернувшись, чтобы он не заметил. Два месяца, а то и больше… Вопрос не стоял в том, что она будет делать, вопрос выражался в том, готова ли она… ждать? Нет, не так. Готов ли он ждать? Тур, это ведь алкоголь, концерты, вечеринки, фанатки… Фанатки, готовые на все, даже на то, чтобы залезть на пьяного панка. Прежде она всегда ездила с ними, везде сопровождала Миху, была негласным членом группы, но сейчас… Нет, во-первых, никто ее не звал, а во-вторых, кому она там нужна? Анфиса понимала, что даже допускать подобные мысли запрещено. Но тогда возникал вопрос: Князь сообщает ей о туре, чтобы… что? Дать понять, что его не будет? Что ей нужно будет последить за квартирой, полить там цветы, — вроде их у него и нет, — или он обозначает ей время, за которое она должна постараться максимально решить все вопросы и убраться из города…? Анфиса кусает губы, чуть сильнее сжимая цепи качели, и поворачивается в его сторону, закручивая цепи над своей головой. Князь жалуется на Горшка, достает полароид, смотрит на фото, — в груди у нее становится теплее, — а она не сводит с него взгляда, покачиваясь на закрученной качели вперед-назад. — Это всегда была его идея-фикс. — Она замолкает на мгновение. — Сдохнуть как можно раньше, на самом пике, чтобы войти в историю как легенда. Наверное этим он меня и зацепил тогда, в юности. Со своим привычным «живем лишь раз». Тогда это казалось веселым. Сейчас… — Она коротко пожимает плечами, не договорив, и задирает голову, поджимая ноги и резко разматываясь на качеле, так, что от порыва ветра ее волосы взметаются, очерчивая полукруг. — Знаешь, этот рецепт — семейный. — Анфиса отходит чуть назад, натягивая цепь, а после отталкивается, улетая вперед под скрип несмазанных петель. Туда, обратно, запрокинув голову на миг, будто летит в небе, собирая на лице и шубе снежинки. А затем тормозит, возвращаясь в исходную и зависая возле Князя. — Бабка накормила моего деда пирогом с говядиной, недоспелым крыжовником и от души насыпала красного перца. Сказала, что если мужик готов сожрать какую угодно твою стряпню, то значит это любовь. — Она коротко смеется, глядя на недоеденный пирог, который уже припорошило снегом. — Видимо, тебе не очень понравилось. — Ее голос звучит легко, без злобы, обиды, или еще чего-то. — Холодно. А ты вообще без шапки, прямо с концерта. Не боишься заболеть? Кто же тогда будет сводить с ума фанаток своим голосом и обнаженной грудью? Анфиса усмехается, отпуская цепи качели, и поднося заледеневшие ладони к губами, растирая, дуя теплым воздухом, а после снимает закоченевшие перчатки, убирая их в карман шубы, и снова подносит пальцы к губам, согревая.