this is a very bad story

I. Андрей

Он улыбается, практически незаметно, когда Анфиса выходит из машины. Поцелуй в щеку. От Анфисы. Нихуя себе. Сердце взволнованно пропускает удар, один демон закатывает глаза так, что падают с плеча, второй мечтательно блюет радугой на заднем сиденьи. Он вспоминает её первое дефиле после концерта. Острые шипы на одежде, цепкий, хищный взгляд на Михе и безразличный — на всех остальных. Помнит каждый изгиб её тела, что она показывала из-под своей шубки. Помнит блеск её кожаного корсета… А теперь… Теперь она целует его в щеку и говорит «спасибо». Андрей непроизвольно поднимает руку и касается того места, где остыл её поцелуй. Кому рассказал бы — точно решили, что он ебанулся. Голос Анфисы выводит Андрея из мечтательного состояния. Казалось бы, он столько видел грязи и непотребного. И всё равно сохранил эту возможность витать в облаках. Чтобы потом спрыгивать на битые бутылки. — Ага, ща, — Андрей вылазит с водительского, глубже натягивая куртку от внезапного порыва ветра. Хлопки дверей звучат так, как будто кто-то решил выбить ковер на свежевыпавшем снегу. Впрочем, это же Питер — никто бы не удивился… Андрей забирает из рук Анфисы сумку, их ладони — обе горячие, — соприкасаются на секунду. Так непривычно видеть румянец на её щеках: не румяна, а настоящий, алый румянец от мороза. Снова эти большие глаза с пушистыми ресницами — в отсутствие обилия косметики они пленят ещё сильнее своей естественной красотой. Он на мгновение залипает и ощущает, как из желудка в самый низ скользнуло что-то, по ощущением схожее с угрем. Он снова напрягает живот, выпуская из легких весь воздух. Схватить её и утащить, спрятать: вот все, чего он сейчас хочет. И не думать больше ни о чем. — Нет у меня никого, Анфис, — устало говорит он, наконец, поворачивая в сторону подъезда. — И не было никого после тебя. Если ты это хочешь знать. Ему не понравились её замечания ещё у Елисеевых, но он решил смолчать. Сейчас её формулировка прозвучала чуть более конкретно, но всё ещё обходными, окольными путями. Андрей этой херни не любил: если были сомнения, лучше было их решить сразу. Да и кто мог бы у него быть за это время… До прошедшего месяца Анфиса сама ебала ему мозги не хуже постоянного партнера, а потом… А потом он просто ушел в себя, и ему было ни до чего. Репточка — дом, дом — репточка и так практически весь месяц безвылазно. Разве что он приезжал в Рехаб, каждый раз надеясь, что его пустят. Но кроме тяжелого, как АН-124, флирта санитарок он не получал ровным счетом ничего. И с каждым очередным отказом в посещении его вера в то, что все может наладиться… у них слабла все сильнее. Что Анфиса захочет с ним остаться. Захочет встать лицом к лицу ко всем проблемам, что, несомненно, ждали и её, и Андрея, и группу впереди. Он боялся и что она изменится. Что ей станет безразличен и Андрей, и эта жизнь. И без Михи она, рано или поздно, просто шагнет из окна, точь-в-точь как у Макаревича. И ядовитая трель сомнений выжирала дырочку в его сердце и характере, делая более закрытым, хмурым, жестким. Может быть он и не попал в Рехаб, но удар, что пришлось принять на себя, не прошел бесследно. Хоть и на первый взгляд этого было не заметить. Он берет у Анфисы ключи, прижимается боком к двери на пятом — как и у него, — этаже, дергает несколько раз ключом в замке, морщится, наваливается сильнее, бросает неловкий взгляд на Анфису, а затем все-таки проворачивает ключ и дверь поддается. «Сука! Опять закрытые двери,» — страдает где-то на задворках сознания один из демонов. Второй самозабвенно ест поп-корн. С противоположной стороны раздается металлический лязг, и открывается дверь. — Вы кто таки, чего надо! Пшли прочь, наркоманы проклятые! — Из-за двери показывается маленькая, но супер боевая старушенция. Андрей открывает дверь, как бы намекая Анфисе проскользнуть внутрь, а сам выходит вперед. — Баб Зин, это я, Андрей, — медленно, с расстановкой, говорит Князь. — А? Чиво? Андрю-юша? — Удивляется бабуля и щурится через очки. — Я, я, — доброжелательно говорит Князь. — А что за девчонка? Жена твоя? Князь вдруг чувствует, как остро прилило горячим к спине. «Друга моего жена,» — звучит голос демона в голове. «Жить её сюда привел, бабка, че не понятно,» — стучит копытами другой. Андрей аккуратно закрывает ногой дверь в квартиру с Анфисой. — Да-да, она, — зная, что баба Зина и на ухо тугая, и объяснять ей — полдня потратить, Андрей только соглашается. — А-а-а, — тянет бабка, довольно улыбаясь. Заговорщически: новые сплетни для всего подъезда. — Красивая. — Красивая-красивая, — закатывает глаза Андрей, все ещё борясь с горящей от стыда спиной, — пока, баб Зин! По-ка! «Не зря эта бабка в половине песен со всякими каргами появляется. Прототип!» — Авторитетно заявляет один из бесов. «Достойный персонаж. Добросовестно спизжен Есениным с оригинала в юности!» — добавляет другой. Андрей выдыхает и заходит в квартиру, закрывая за собой дверь. Сбрасывает ботинки и куртку, ставит сумки, вешает ключи на гвоздик у входа. Бабушки, наверное, нет уже лет десять. А кажется, будто она вот-вот выйдет из кухни и кинется обниматься. Но из кухни, перебирая босыми — в колготках, — ногами, навстречу ему выходит только Анфиса. И почему-то на душе становится легче. — Это бабка-соседка, не обращай внимания, — качает головой Андрей, — у неё маразм уже лет сто. Да всё никак богу душу не отдаст. Князь делает несколько «обзорных» экскурсий для женщины, показывая что и где лежит. Иногда он одергивает себя, напоминая, что так это лежало при бабушке, — и при нем, когда он жил здесь до покупки своей квартиры, — и совершенно не должно так и оставаться. И его глупое ревностное отношение к каждому углу здесь — хреновая тенденция. «Не хотел бы — не тащил её сюда. И так с родителями пересрался из-за продажи этой квартиры», — расхаживает по кругу один из демонов. Второй роется в постельном белье. — Тут, короче… Соседи шумные. Ну, раньше, по крайней мере, так было. За стенкой бабка сумасшедшая, она иногда песни поет или телик всю ночь гоняет. Бабу Зину ты уже видела. Сверху, слава богу, никого, только голуби — но они тебя не слышат. Ещё тут в углу швейная машинка стоит старая… Я все никак не могу собраться с духом её выбросить… Она рабочая, прикольная, но старая. Я на ней свой свитер сшил, ну, который разрисованный, помнишь, — улыбается Андрей воспоминаниям. Можно сказать, первая сценическая одежка. Анфиса задерживается у книжного шкафа, где помимо бабушкиных книг стоят ещё и рисунки Князя в хаотическом порядке. Но Андрей не смотрит на них. Оказавшись чуть позади женщины, он с неровным движением скользит взглядом по её шее, там где от затылка видны кружева черных прядей. Видит, как пульсирует венка на её шее, как переливается кожа в приглушенном свете лампы. Она так близко… Стоит только чуть наклониться и прижаться к ней. Сжать за плечи, спуститься до локтей — медленно, пленительно, практически интимно. Развернуть её лицом к себе и… Андрей нервно сглатывает, отворачивается, нервно заглаживает волосы назад. — Я… пойду. Поздно уже. Он разворачивается и уходит в коридор. Спешно влезает в свои ботинки, натягивает куртку. Чуть задумавшись, вынимает из куртки сотовый телефон и протягивает Анфисе. — Там юрист должен позвонить или что-то вроде. Ты ж свой… разбила. Не об меня, правда… Вот, — он медлит уходить, будто надеется, что хоть что-нибудь сможет его задержать под достойным поводом хоть на минуту. Но не находит за что зацепиться. Совсем.

II. Анфиса

От слов Андрея у Анфисы теплеет в груди, но она старается не подать виду, сдерживает улыбку, что едва мелькает на дрогнувших губах. Это именно то, что она хотела узнать, и от осознания, что Андрей один, что у него никого не было после нее, бабочки в животе снова шевелят крыльями. Но даже не столько в словах дело, сколько… Да во всем. Сердце колотится как безумное, пока она поднимается по лестнице, глядя в спину Андрея. Значит, он был один все это время. Хранил ей верность или просто не успел никого найти? Анфиса хотела думать, что первое, но умом понимала, что они друг другу ничего не обещали и ничем не обязаны. Но сердце глупое колотится в груди, слова эхом отдаются в голове, и когда она замирает на лестничной площадке пятого этажа, губы все же растягиваются в улыбку, которую она тут же прячет, уткнувшись лицом в шубу. У него никого не было после нее. Это не просто слова, брошенные на холодный ветер. Это подтверждение того, что он помнил о той ночи, и та ночь не была чем-то… мимолетным? А может это просто игра слов и ее воображения, и все на самом деле гораздо проще. Зачем Анфиса ищет какой-то скрытый смысл, подтекст, намек на что-то? Пора перестать читать между строк. Князь просто проявляет доброту, ни больше, ни меньше. Он не станет бросаться на нее с жаркими объятьями и признаниями в любви. И на одно колено перед ней точно не упадет. Глупые, безумные мысли. Анфиса стала слишком подвержена каким-то странным эмоциям после того, как практически выблевала свои органы, и дважды чуть не сдохла: один раз от передоза, второй — от утопления. Сейчас она словно спешила жить, будто бы опасаясь, что блядские мойры из греческой мифологии уже вознесли свои ножницы над золотой нитью ее жизни. А ведь она была еще слишком молода, и по факту ничего толком не видела в жизни, выскочив замуж за Миху в довольно юном возрасте. Андрей открывает дверь, Анфиса проскальзывает в квартиру, позволяя ему самому разобраться с высунувшейся соседкой, но от двери не отходит, разуваясь нарочито медленно. И когда Князь называет ее своей женой, в груди что-то снова теплеет, а по спине проходит болезненная судорога. Какими бы приятными не были его слова, Анфиса понимала, что этого никогда не случится. Группа, и фанаты Короля и Шута просто не поймут, если Князь внезапно женится на бывшей жене Горшка. Это же такой скандал, такой удар по репутации. Да и потом… С чего Анфиса вообще взяла, что подобное возможно? Чертов рехаб, превратил ее в какую-то романтичную дуру. Анфиса проходит вперед по коридору, оказываясь в кухне. Планировка сильно напоминает планировку квартиры Андрея, вот только интерьер другой совершенно. Ей нравится. Взгляд скользит по кухонным тумбам, упирается в металлический чайник, Анфиса, не думая, набирает в него воду, ставит на плиту, зажигалкой чиркает. В горле встает комок, в сознание врываются воспоминания о том, что случилось после того, как в другой квартире на другой плите тоже был поставлен чайник, ставший причиной почти что гибели, и неимоверного счастья на всю ночь. Она разворачивается, выходя из кухни и снимая на ходу шубу. Бросает хитрый взгляд на Андрея, и с улыбкой тянет: — А как по мне, то весьма милая старушка. И теперь ей будет что обсудить с подружками. — Анфиса усмехается беззлобно, давая понять, что услышала слова Андрея, брошенные в коридоре, а после проходит в комнату, следуя его обзорной экскурсии. Огибает комнату по кругу, касается подушечками пальцев какой-то статуэтки кошки на серванте, кружевной накидки на поверхности стола, щелкает выключателем, проверяя свет в торшере, а затем ее внимание привлекает книжный шкаф. Не сам шкаф, и не книги, но рисунки, вышедшие, очевидно, из-под руки Андрея. И возле них она останавливается, смотрит задумчиво, взглядом скользит, в очередной раз поражаясь такой живой и неуемной фантазии Князева, а после невольно вспоминает, при каких обстоятельствах в его голове рождаются тексты песен, и сердце ее чуть ускоряется, сбивая дыхание. По спине бегут мурашки, она чувствует, что он замер позади нее, и каждая клеточка ее тела напряжена от сдерживаемого желания сделать шаг назад и упереться спиной в его грудь. Интересно, оттолкнет ли? Но Анфиса не решается проверить, разворачиваясь лишь тогда, когда голос Князя возвещает о том, что он собрался уходить. Она лишь кивает, следуя за ним в коридор, мнется в нерешительности, пока он надевает куртку. Телефон из его рук принимает, на мгновение соприкасаясь пальцами, и в этот момент в груди что-то стреляет, взрывается, расползаясь теплом по коже. — Я чайник поставила. — Слова вырываются резко, решительно. Анфиса телефон в руках вертит, на полку его убирает да на Андрея взгляд поднимает. Ей бы по-хорошему позволить ему уйти, чтобы остаться одной, наедине со своими бесами и пороком, но Анфиса никогда себя не слушала. Один раз попыталась, и к чему это ее привело? К полному краху и разбитому сердцу. — Может, останешься на чай? — Она губу закусывает, взгляд отводит, плечом ведет неопределенно и с легкой полуулыбкой добавляет. — Правда я не думаю, что здесь есть что-то к чаю, так что… — Анфиса выдыхает, взгляд на Андрея возвращая. — Впрочем, забудь. В другой раз, когда я куплю продукты. — А после улыбается шире, игриво, так, как улыбалась когда-то. — Ну или чай будет с меня, а с тебя печенье. Например, завтра?