this is a very bad story

I. Андрей

«Похоже, пирог она не хочет,» — один из демонов в голове Князя отходит раньше, чем остальные, и нарушает звенящую тишину в черепной коробке. Андрей только шумно сглатывает. Почти не моргает и не двигается. Только смотрит. Смотрит внимательно, за каждым её движением, каждым касанием ладони по телу. Он будто бы возвращается на несколько лет назад, почти на десять. Помнит, как смотрит через крошечное окошко камеры на изгибы чужого тела. Восхитительно, манящего. Она была хороша, о, удивительно хороша… Он помнил, как пожирал её взглядом, глупо улыбаясь куда-то внутрь себя. Но досталось это всё Михе. Михе было позволено говорить, трогать… Ему же оставалось только смотреть. И, как и сейчас, нервно сглатывать скопившуюся слюну, предвосхищая всё то, что сказала Анфиса. Терять терпение с каждым мгновением… Он и сам удивлялся тому, как держится. Что, во имя всего святого, дает ему столько сил. Столько выдержки. Ради чего? И не зря ли были эти его страдания, в конце концов? Не зря ли столько жертв было принесено во имя Михаила Горшенева. Кого вообще здесь Князь по-настоящему любил? Андрей сдавливает челюсти, на щеках выступают желваки от напряжения. Пальцы деревенеют от напряжения. Анфису не сдерживало вообще ничего. И она открыто говорит ему об этом. Хотя ещё каких-то полтора часа назад говорила ему в лицо: не люблю. Кто вообще поймет, что происходит в этой странной голове? Он молчит, не отвечает. И Анфиса подходит ближе. От осознания того, что под этой майкой нет ничего… вернее ничего делают с Андреем что-то невероятное. Он чаще дышит, но молчит, только взглядом следя за Анфисой. «Или ты меня не хочешь?» Он улыбается одни уголком губ. Какая неприкрытая, голая провокация, как дерзко она провоцирует его, как жестко. В своему стиле. Он тянет руку и забирает у неё сигарету. Прикладывает к губам, делая длительную затяжку, а как только дым плотным клубком вырывается изо рта, тут же втягивает его носом. Голова как в тумане. Или в облаках. Он смотрит в её глаза, переводя взгляд с одной черной бездны на другую. Её черные вьющиеся волосы, высыхая, становятся мягкими и такими… Естественными. Черными прядками ложатся на щеки, так, что хочется коснуться. Он делает ещё затяжку, точно хочется успеть до чего-то. Не отрывает взгляд от её глаз, точно думает, сколько ещё Анфиса прождет его ответа прежде чем разозлится? — Зачем тебе? Ты ведь утром все равно уйдешь, — беззлобно говорит Андрей, разрывая зрительный контакт, чтобы положить сигарету в пепельницу. — Ты уже все решила, — он возвращает на неё взгляд. Сквозит отчаянием, но таким, к которому он привык. — Ты же уже нашла брешь в моей броне, — он отлипает от кухонной столешницы и кладет руки на бедра Анфисы — едва ощутимо, почти незаметно. — Давай, воспользуйся ею ещё раз, — он улыбается больше, и начинает двигаться вперед, заставляя Анфису пятиться задом в дверной проем кухни, мягко надавливая на талию. — Попроси меня, Анфис, — говорит он почти шепотом, внимательно глядя в её глаза, когда они оказываются в спальне, посреди. Он поворачивает голову и видит все тот же стоп-кадр на экране. Не отпуская одной ладони от Анфисы, он тянется за пультом и выключает телевизор. Теперь ему не нужно это воспоминание там, на экране: оно ожило здесь, в его руках. В комнате становится почти темно, единственный источник света: тусклая желтая настольная лампа в углу стола в другом конце комнаты. — Попроси меня любить тебя, — говорит совсем тихо Андрей, наклоняясь к губам Анфисы, и лишь когда слышит желаемое, цепляется в неё поцелуем. И все летит к чертовой матери. Втягивая носом воздух, он спускается ладонями до середины бедра и тянет футболку наверх, заставляя Анфису поднять руки. Быстрым движением бросает её в сторону, тут же забывая о её существовании. Ладони тут же обхватывают Анфису, проводя от спины к груди, возобновляя горячий длительный поцелуй, через который они будто обмениваются жизнью или воздухом, оттого ни в коем случае прерываться нельзя. Андрей не набирает скорость, как прежде, но вкладывает в каждое свое движение, каждый поцелуй столько же голода. Потому что он действительно голоден и ненасытен до её близости, до её тела, до её любви, до её страсти. Он что-то шепчет ей между поцелуями на выдохе. Шепчет, что хочет. Больше всего на свете, больше жизни, больше, чем кто-либо когда-либо. Сердце снова стучит, но он не обращает на него внимания, теперь оно только отсчитывает время, которое им отведено до утра. До того, как мир напомнит о себе, как сломаются судьбы, изменится целая жизнь. Это все будет утром, а этой ночью… Этой ночью он сдавливает её ноги, чтобы приподнять и прижать к себе. Чтобы на коленях забраться на простенькую, хлипковатого вида кровать, которую так и не заправил с утра. Чтобы положить её спиной на простынь, запечатлеть взглядом, как разбросаны меж складок черные вьющиеся волосы. Он замирает на мгновение, нависая над ней снова, — почти как тогда, — улыбается, ощущая тремор в пальцах. От её красоты, что пытается охватить взглядом. От осознания, что это случится с ними сейчас. Здесь. Сегодня. И останется в памяти, в истории навсегда. На коже друг друга, внутри друг друга, во взгляде, во вздохе… Больше он не останавливается. Испарина выступает на теле и приятно холодит от движений, ноги сводит от напряжения, кровать скрипит, будто просит пощады. Но пощады нет и не будет. В красных полосках от ногтей на спине, плечах, бедрах Андрея, в спутанных и падающих на глаза волосах, на горячих от бесконечных поцелуях губах, на брошенной на пол единственной подушке, скрученном в комок одеяле — везде читается след Анфисы, что она оставляет на память. И каждый раз, когда Андрей, казалось, ставит точку, внутри всё требует продолжения. Требует касания, тепла, нежности, которую столько времени он не получал. Всё, что Анфиса не дала ему раньше — он был намерен взять сейчас. И ровно столько же хотел отдать ей взамен. Каждый участок тела женщины, касаясь которого Андрей чувствовал её участившееся дыхание, он хотел запомнить. Хотел знать, как ей нравится больше. Где она хочет, чтобы он касался её больше, нежнее, а где смелее и крепче. Он стирал с её лба прилипшие волосы и целовал. Заставлял её улыбаться. Хотел почувствовать её счастливой. Хотя бы сегодня. Только с первым лучом рассвета Андрей в бессилии сомкнул глаза. Он долго боролся со сном, не желая отпускать ночь. Он смотрел на Анфису так, будто она пропадет. Смотрел и думал о том, что был бы не против, если бы это была последняя ночь на земле. А дальше мир прекратил бы существовать. И их бессонная ночь стала бы лучшим предвестником конца света.

II. Анфиса

Она следит взглядом за тем, как он медленно затягивается и вдыхает дым. Пусть она пытается казаться безмятежной, игривой, да только дыхание у нее тяжелое от едва сдерживаемого желания, каждый нерв на коже напряжен, натянут, как струна, а воздух искрит разрядами. Анфиса может поклясться, что чувствует растущее меж ними напряжение прямо сейчас. В его глазах отражается целая гамма эмоций и внутренней борьбы. Она буквально кожей чувствует его сомнение, буквально видит и знает, о чем он думает. Как внутри него сталкиваются два полюса, образуя разноцветную вспышку. И она не отводит от него взгляд, смотрит с уверенностью, что с каждой секундой, ставшего затяжным, молчания рассыпается в прах, сменяясь смущением и огорчением. Он оттолкнет ее, она поняла это прямо сейчас, пока он выдыхал дым и задавал ей вопрос. Даже не спрашивая, скорее утверждая. Разгадав ее замысел словно пощелкал семечки. Анфиса не стала ничего отвечать, не стала переубеждать, ведь он был прав. Она пообещала себе, что уйдет утром. Она приняла решение, и это решение толкало ее вперед, к самому краю пропасти, в которую она желала утянуть и его. Она щеку кусает изнутри и едва уловимо вздрагивает от прикосновений его рук к ее бедрам. Взгляд становится чуть удивленным, она не сразу понимает истинный смысл его слов, и когда он делает шаг, вынуждая Анфису попятиться назад, ее брови чуть удивленно ползут вверх. Попросить…? Она чуть распахивает губы, поднимая ладони и удерживая равновесие, прикоснувшись к его плечам. Делает маленькие шажки назад, не глядя, доверившись ему, и неотрывно следя за выражением его лица. Попросить… о чем? Быть сильным и не совершать глупости? Попросить держаться от нее на расстоянии, потому что ему сложно себя сдерживать? И ведь она не помогает, она слепо следует своим инстинктам, искушая его не преднамеренно, — или все-таки намеренно? , — в глубине души надеясь на то, что он все же сорвется, но понимала, что этого не случится. Принципы Князя были сильнее его желания, она понимала это. Иначе он бы уже давно… Еще тогда, в гримерке. Он бы не сдержался еще в тот момент. А может потому он и сбежал от нее, выбив дверь, так как понимал, что не сдерживается. У нее не было ответа на этот вопрос, но она могла его получить. Сегодня, этой ночью. А после Князь останавливается посреди спальни, тушит экран телевизора, и Анфиса, стоя перед ним в одной лишь футболке, с предельно четкой ясностью осознает, что это край пропасти. И они уже ступили за него. И осознание этого обрушивается на нее как гром среди ясного неба. То, к чему она так долго стремилась, о чем мечтала и чего желала больше всего на свете, произойдет. Здесь и сейчас, в этой комнате. Дрожь проходит по ее телу, дыхание сбивается, а сердце замирает, когда Андрей склоняется к ней, но еще не целует, и повторяет свою просьбу снова. Но теперь он конкретизирует, дает понять, чего именно от нее хочет и что ей достаточно сказать лишь слово, чтобы шагнуть вместе с ним в пропасть, или разбиться о скалы отказа. Анфиса об отказе не думает. Дрожит в нерешительности, внезапно превратившись из смелой искусительницы в неопытную девственницу. Осознание, что вот сейчас они будут близки впервые, познают друг друга, набатом стучит в голове, пока она цепляется за него как утопающий за спасительную соломинку. Коленки ее подгибаются, губы пересыхают и она облизывает их бегло, чуть крепче сжимая плечи Андрея и поднимая на него взгляд. В полумраке он кажется еще красивее. Тусклый свет лампы отражается в его светлых волосах, в потемневшем от желания взгляде, и Анфиса принимает еще одно решение, смело делая шаг. Вперед. — Андрей… — Имя шепотом слетает с ее губ, дыхание почти смешивается с его. Их разделяют какие-то гребанные миллиметры, и Анфиса понимает, что должна сама их преодолеть. Должна сказать то, что хочет она сама, а не то, что могло показаться правильным. — Пожалуйста, люби меня. И она на поцелуй его отвечает осторожно, скользя ладонями по его плечам вверх, помогая снять с себя футболку. Она не дает ему возможности взглянуть на себя, стыдится своей излишней худобы, синяков и следов от уколов. Целует, прижимаясь к нему, дрожа от его прикосновений, срываясь на полувздохи-полустоны. Сгорая от близости, от нетерпения и собственных чувств. Гормоны внутри Анфисы сходят с ума, распаляют, и электричество, прошибающее ее с ног до головы, теплыми волнами расходится по коже, сосредотачиваясь внизу живота. Она шепчет ему в ответ, отвечает на его шепот закрыв глаза, не глядя на него, глядя лишь внутрь себя и наслаждаясь каждым мгновением его близости. Столь желанной, столь долгожданной, необходимой, целебной. Она шепчет, что тоже его хочет. Шепчет будто бы в дурмане, прижимая его к себе, опускаясь на простынь и на мгновение заглядывая в его глаза, встречаясь с ним взглядом. И то, что она видит, возносит ее к небесам. Желание Князя неприкрытое, сильное. Она ладонями скользит по его спине, за край штанов, тянет вниз, касается его несмело, осторожно, будто бы боится, что это лишь ее фантазия. Очередная фантазия, и сейчас она не с ним, а у себя дома, с иглой в вене, касается себя, представляя его. Но мираж не рассеивается, и Анфиса задыхается от ощущений, раскрывая свое сердце будто бы крылья, и возносясь к облакам снова и снова, не сдерживая свои эмоции. Она целует его, оставляет свои следы на его коже, прижимается к нему, двигается навстречу, и сходит с ума от ощущения близости, единения с ним. И когда их тела сплетаются, Анфису мысль пронзает внезапная, что вот это правильно. Словно так и должно было быть, словно она и не жила до этого, и рождена была лишь затем, чтобы здесь и сейчас с ним в одной постели оказаться. Она горит словно объятая пламенем, но огонь тот не жарит, а лишь наслаждение дарит; такое неземное, такое волшебное. Анфиса от аромата Андрея задыхается, никак не может им насытиться, отдает ему всю себя без остатка, без былого стеснения. Она позволяет ему любить себя, и любит, — именно любит, в ответ. И кажется, когда она вновь рассыпается на мириады осколков, возносится к облакам, тая как мороженое от его рук и губ, в какой-то момент она перестает себя контролировать, не сдерживает, и под утро, когда тело уже липкое от пота, но желание все еще сильно, в момент, когда она балансирует на грани между реальностью и миражем, с ее губ срывается тихое, едва слышное настоящее признание ее истинных чувств. — Я тебя люблю. — Прежде, чем она проваливается в сон. Не уверенная, что он услышал, не уверенная, что она в самом деле это произнесла. Открылась настолько, опустила барьеры, разрушила преграды. Шагнула за точку невозврата. Сказала то, что так сильно болело на сердце. То, что впервые ощущала по-настоящему сильно, критически, страшно. То, что пугало ее до чертиков, и одновременно дарило радость. Она сказала ему, проваливаясь в сон, пребывая в какой-то блаженной неге, чувствуя его объятья и прильнув к его груди. И ночью той, верней, теми несколькими часами, пока она спала, ей впервые за долгое время ничего не приснилось. Потому что все ее сны и фантазии уже были реальные и рядом с ней. Утро наступает быстрее, чем хотелось бы, а точнее обед. Анфиса медленно потягивается, на бок переворачиваясь. Тело ее расслаблено, немного ноет от непривычной усталости, где-то саднит после близости, но ощущения все ей нравятся, потому что слишком желанные. Сердце отсчитывает пару ударов, прежде чем она глаза открывается и с Андреем взглядом встречается. Рука непроизвольно простынь на грудь натягивает, Анфиса снова смущается, или стыдится, и тянет слегка неуверенно: — Доброе утро…? Она улыбается, но улыбка на губах у нее осторожная. А после смотрит на него внимательно, и во взгляде его боится увидеть сожаление, горечь, обиду, возмущение.