Роли

Репетиция закончилась час назад. Все разошлись — кто домой, кто в общежитие, кто гулять по вечернему городу, подсвеченному жёлтыми фонарями. Актёрский кружок был единственным местом в школе, где Коля и Федя чувствовали себя... почти свободными. Здесь можно было надеть маску — буквально и метафорически — и перестать быть собой. Собой быть больно. Собой быть страшно. Коля Гоголь сидел на краю сцены, свесив ноги в зрительный зал. Его длинные светлые волосы, обычно собранные в небрежную косу, сегодня рассыпались по плечам — резинка потерялась где-то между вторым и третьим актом. На нём была белая рубашка, мятая после долгой репетиции, с расстёгнутыми верхними пуговицами, открывающими шею и острые ключицы. Чёрные брюки облегали длинные ноги. Он смотрел в пустой зал — ряды деревянных кресел, обитых потёртым красным бархатом, — и думал. Вернее, пытался не думать. Но мысли всё равно возвращались. Самым необычным в его внешности были глаза. Правый — ярко-зелёный, цвета весенней травы, живой и искрящийся. Левый — насыщенного синего оттенка, глубокий, как вечернее небо перед грозой. Гетерохромия. Редкая особенность, которая делала его лицо незабываемым. В детстве его дразнили «разноглазым». Он ненавидел это. Но со временем научился использовать как часть своего образа — весёлого, немного безумного парня, который никогда не унывает. Ещё одна роль. Ещё одна маска. Фёдор стоял у стены, в тени кулис. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, но одна прядь всё равно выбилась и падала на лоб. Он был бледен — всегда бледен, — но сегодня особенно. Его тёмные глаза следили за Колей. Всегда следили. Коля знал это. Знал уже давно — может, полгода, может, больше. Знал и делал вид, что не замечает. Потому что заметить — значило признать. А признать — значило разрушить всё. Они выросли в маленьком городе, где все друг друга знали. Где на дверях подъездов писали грязные слова про тех, кто «не такой». Где отцы говорили сыновьям: «Будь мужиком». Где мать Коли, набожная женщина с усталыми глазами, однажды сказала: «Это грех. Ты же не такой?» И Коля ответил: «Нет, мам. Я нормальный». Ему было тринадцать. Он уже знал, что врёт. Фёдору было проще и сложнее одновременно. Его семья была интеллигентной — книги, классическая музыка, разговоры о высоком. Но за этим фасадом скрывался тот же страх. Отец как-то заметил за ужином, глядя в телевизор: «Этих пидорасов надо лечить». Фёдор ничего не сказал. Просто отодвинул тарелку и ушёл в свою комнату. Ему было четырнадцать. Он уже знал, что болен. Так он тогда думал. Актёрский кружок стал спасением. Здесь можно было играть. Можно было быть другими людьми — теми, кто не боится. Теми, кто любит открыто. Теми, кто не вздрагивает от случайного прикосновения. Сегодня они репетировали сцену признания в любви. По пьесе. Коля играл юношу, который признаётся девушке. Федя играл его друга, который стоит в стороне и молча ревнует. Ирония была в том, что Федя не играл. Он просто стоял и смотрел, как Коля — его Коля — говорит слова любви кому-то другому. Пусть даже понарошку. И что-то внутри него сжималось. — Ты сегодня был особенно убедителен, — сказал Коля, не оборачиваясь. Его голос звучал легко, почти невесомо. Как всегда. Коля умел притворяться лучше всех. — Я не играл, — ответил Фёдор. Его голос был тихим, но в пустом зале каждое слово звучало громко. Коля повернулся. Их глаза встретились — зелёный и синий против двух тёмных, почти чёрных. Свет софитов был выключен, только тусклая лампа над сценой горела, отбрасывая длинные тени. В этом полумраке лицо Фёдора казалось вырезанным из мрамора — красивое, бледное, застывшее. А глаза Коли сияли двумя разными огнями — изумрудным и сапфировым. Фёдор всегда думал, что это несправедливо — быть настолько красивым. — Что ты имеешь в виду? — спросил Коля. — Ты знаешь. — Не знаю. — Знаешь, — Фёдор шагнул ближе. Его движения были плавными, но Коля видел, как дрожат его пальцы. — Ты всегда знаешь, Коля. Ты умнее меня. Ты умнее всех здесь. Ты просто притворяешься дурачком, потому что это удобно. Коля промолчал. Его улыбка — та самая, которую он носил как щит, — чуть дрогнула. — Ты трус, — сказал Фёдор. Не зло. Скорее, с грустью. — И я трус. Мы оба трусы. Мы играем в людей, которыми нас хотят видеть. Ты играешь весельчака, я играю холодного интеллектуала. Но это всё — роли. А настоящие мы — здесь. В пустом зале. После репетиции. Он сделал ещё шаг. Теперь они стояли почти вплотную. Коля всё ещё сидел на краю сцены, Фёдор стоял перед ним, возвышаясь. Их разделяли считанные сантиметры. Коля чувствовал тепло его тела, чувствовал запах — что-то травяное, может, чай с бергамотом, который Фёдор всегда пил перед репетицией. — Ты читаешь мои мысли? — спросил Коля. Его голос перестал быть лёгким. Теперь он звучал так, как звучит натянутая струна перед тем, как лопнуть. — Я читаю твои глаза, — ответил Фёдор. Его тёмный взгляд скользнул по лицу Коли — по зелёному глазу, по синему, по приоткрытым губам. — Оба твоих глаза. Они такие разные. Такие красивые. Но оба выдают тебя. Ты смотришь на меня так же, как я смотрю на тебя. Ты думаешь, я не замечаю? — Я думаю, ты ошибаешься. — Тогда посмотри мне в глаза и скажи, что я ошибаюсь. Коля поднял голову. Их взгляды встретились. И он открыл рот, чтобы сказать что-то — отшутиться, перевести в игру, — но слова застряли в горле. Потому что Фёдор был прав. — Не можешь, — прошептал Фёдор. — Потому что я прав. Его ладони легли на плечи Коли — осторожно, будто он касался чего-то хрупкого. Пальцы чуть дрожали. Коля не отстранился. Его дыхание сбилось. Фёдор провёл ладонями вверх, по шее, к лицу. Его большие пальцы коснулись скул Коли — сначала правой, где кожа была гладкой, потом левой. Он смотрел на него и не мог насмотреться. Зелёный глаз. Синий глаз. И в обоих — страх и надежда в равных долях. — У тебя самые красивые глаза на свете, — сказал Фёдор. — Я хотел сказать это давно. Когда ты выходишь на сцену, я не могу смотреть ни на кого другого. Ты забираешь весь свет. Ты — солнце, Коля. А я — тот, кто вращается вокруг тебя. Коля судорожно вздохнул. — Ты не должен говорить такое. — Почему? Потому что это неправильно? Потому что нам сказали, что это грех? — Фёдор горько усмехнулся. — Я больше не верю им. Я верю себе. И я верю тебе. — Федя... — Нас никто не видит, — перебил он. — Здесь никого нет. Только ты и я. И роли, которые мы носим, здесь не нужны. Сними их. Пожалуйста. Хотя бы на минуту. — Ты не понимаешь, — голос Коли дрогнул. — Если я их сниму — я не смогу надеть обратно. А там, — он кивнул в сторону двери, за которой был остальной мир, — там мне нужно их носить. Чтобы выжить. — Тогда не носи их здесь. Здесь — только я. Фёдор наклонился и поцеловал его. Это был медленный, осторожный поцелуй. Не наигранный. Настоящий. Их первый. Губы Коли были мягкими и чуть сухими, и от них пахло мятной жвачкой. Фёдор целовал его, закрыв глаза, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Коля замер на секунду — всего на секунду, — а потом ответил. Его руки, до этого безвольно лежавшие на коленях, поднялись и обхватили плечи Фёдора, притягивая ближе. Поцелуй стал глубже. Их губы двигались в унисон — сначала робко, затем смелее. Фёдор прикусил его нижнюю губу, легонько, пробуя, и Коля застонал — тихо, почти неслышно. Этот звук разнёсся по пустому залу и эхом вернулся обратно. Фёдор почувствовал, как кровь приливает к щекам, как тепло разливается по телу. Его пальцы скользнули в светлые волосы Коли — мягкие, чуть спутанные после долгой репетиции, — и он сжал их, заставляя Колю запрокинуть голову. — Ты даже не представляешь, — прошептал Фёдор, отрываясь от его губ и переключаясь на шею, — как долго я этого хотел. — Представляю, — выдохнул Коля. — Потому что я тоже хотел. Каждый день. Каждую репетицию. Каждую секунду, когда ты смотрел на меня. Губы Фёдора скользили по его шее — от уха до ключицы. Он целовал, покусывал, зализывал. Тонкая кожа Коли была горячей, и каждый поцелуй отдавался электрическим разрядом. Его руки спустились на талию Коли, забираясь под рубашку, касаясь голой кожи. Коля снова застонал — теперь громче. Его собственные пальцы теребили пуговицы на рубашке Фёдора, расстёгивая их одну за другой. Ткань распахнулась, открывая бледную, худощавую грудь. — Мы в школьном зале, — прошептал Коля. — Здесь может кто-то быть. — Здесь никого нет. Я проверил. Все ушли час назад, — Фёдор поцеловал его снова, одновременно стягивая с него рубашку. Она соскользнула с плеч и упала на сцену. Коля отстранился на секунду и посмотрел на него. Его глаза — зелёный и синий — горели. В них было желание, страх, надежда — всё сразу. Он поднял руку и коснулся щеки Фёдора. Тот прижался к его ладони, закрыв глаза. — Ты правда этого хочешь? — спросил Коля. — Здесь? Сейчас? — Я хочу этого с того дня, как впервые увидел тебя на сцене, — ответил Фёдор. — Ты играл шута. Все смеялись. А я подумал: «Вот оно. Вот что я искал». Ты был таким живым. Таким ярким. Таким... свободным. Я хотел быть рядом с тобой. Хотел быть частью твоего света. — Ты и есть часть, — прошептал Коля. — Ты — единственный, кто видит меня. Настоящего. Не роль. Он поцеловал его — на этот раз первым. Жадно, глубоко, без остатков страха. Их обнажённые торсы прижались друг к другу, кожа к коже, тепло к теплу. Фёдор обхватил его за талию, притягивая ближе, и они вместе опустились на деревянный пол сцены — на старые доски, отполированные десятками репетиций. Коля оказался сверху. Его светлые волосы рассыпались по плечам, щекоча лицо Фёдора. Он смотрел на него сверху вниз — два разноцветных глаза, сияющих в полумраке. Фёдор смотрел на него и думал, что это самое красивое зрелище в его жизни. — Я люблю тебя, — сказал Коля. — Я никогда не говорил это никому. В смысле... по-настоящему. Не по роли. — Я знаю, — Фёдор улыбнулся — не своей обычной сдержанной улыбкой, а широко, открыто. — Я тоже тебя люблю. По-настоящему. Коля наклонился и поцеловал его впадинку между ключицами. Фёдор вздрогнул. Его пальцы запутались в светлых волосах Коли, направляя. Губы Коли спускались ниже — по груди, по рёбрам, по животу. Каждое прикосновение было осторожным, изучающим. Они оба были неопытны, но это не имело значения. Имело значение только то, что они наконец-то перестали притворяться. Фёдор перевернул их — теперь он был сверху. Его тёмные глаза горели, на бледных щеках выступил румянец — редкое зрелище. Он провёл ладонями по телу Коли — по плечам, по груди, по животу, — изучая, запоминая. Коля выгибался навстречу его прикосновениям, его дыхание было рваным, с губ срывались тихие стоны. — Тише, — прошептал Фёдор. — Нас могут услышать. — Ты же сказал, здесь никого нет. — Вдруг кто-то вернулся. — Пусть слушают. Пусть знают. Фёдор тихо рассмеялся и поцеловал его — в зелёный глаз, потом в синий. Коля зажмурился, и его ресницы — светлые, длинные — дрогнули. Они двигались вместе — неумело, но искренне. Их тела притирались друг к другу, находя общий ритм. Никакой спешки. Никакого страха. Только тепло. Только тихие стоны и прерывистое дыхание. Только пальцы, сплетённые на деревянном полу. Только два сердца, бьющихся в унисон. После они лежали на сцене, на смятой рубашке, которая служила импровизированным ложем. Занавес был задёрнут, и они были скрыты от пустого зала. Свет лампы пробивался сквозь щели, отбрасывая тени на их обнажённые тела. Коля положил голову Фёдору на плечо и смотрел в потолок — на старые деревянные балки и пыльные софиты. — Что теперь? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Фёдор. — Но вместе. — Звучит как дешёвая мелодрама. — Это и есть дешёвая мелодрама. Мы в ней живём. Коля повернул голову и посмотрел на него. Его разноцветные глаза блестели. — Я боюсь, — сказал он. — Завтра. Что будет завтра. — Завтра мы наденем наши роли. Снова будем «нормальными». Снова будем притворяться. Но теперь у нас есть это. Есть мы. И никто не сможет это отнять. — Ты правда так думаешь? — Я знаю. Они оделись медленно, помогая друг другу. Фёдор застегнул пуговицы на рубашке Коли, и его пальцы задержались на воротнике, поправляя его. Коля протянул руку и заправил выбившуюся прядь волос за ухо Фёдора. Их глаза встретились. — У тебя глаза как два разных мира, — сказал Фёдор. — В одном весна, в другом — гроза. Я хочу жить в обоих. — Ты поэт, — фыркнул Коля. — Я просто люблю тебя. Они вышли из школы вместе. На улице горели фонари, и их свет отражался в лужах после недавнего дождя. Коля шёл, засунув руки в карманы, и насвистывал какую-то мелодию — кажется, из мюзикла, который они репетировали в прошлом месяце. Фёдор шёл рядом, чуть позади, и смотрел на его затылок, на светлые волосы, собранные в кривоватую косу. Они не держались за руки. Пока не держались. Но расстояние между ними сократилось до минимума — их плечи почти соприкасались. Завтра они снова наденут свои роли. Снова будут «нормальными». Снова будут притворяться. Но теперь у них было что-то ещё. Что-то, что принадлежало только им. Что-то, что никто не мог отнять. И этого было достаточно. Пока.