Игра с привилегиями

Бывают люди, рождённые с поломкой, которую невозможно исправить. Ки Хун был именно таким — неисправимым, невыносимым авантюристом. Человеком, который ставит на кон всё, даже когда в карманах свистит ветер, просто ради сумасшедшего азарта погони. А потом случились Игры. Нормальные люди после пережитого ужаса замыкаются в себе, прячутся, пытаются склеить разбитую жизнь. В первый год так и было — Сон заглушал голоса в голове непомерным количеством алкоголя. А потом была встреча с Иль Намом и в нём что-то стало на место. Тот безумный азарт, с которым Ки Хун когда-то шёл на ипподром, никуда не исчез. Он просто сменил вектор. Теперь после смерти старика его главной, самой крупной ставкой в жизни стал Ведущий. Добраться до него, содрать эту чёртову маску, остановить адский конвейер — это не было просто местью. Это стало его новой главной авантюрой, его персональной одержимостью, ради которой он был готов сгореть дотла. И Ин Хо видел это. Он видел эту тёмную лихорадочную искру в глазах Ки Хуна — и именно она заставляла его раз за разом возвращаться к этому человеку, пытаясь изучить природу его несломленности.

***

Ки Хун даже не думал о том, чтобы вернуться на остров и попытаться кого-то воззвать к справедливости. Он честно собирался сесть в самолёт и улететь в Лос-Анджелес к Ка Ён. Сбежать, забыть, спрятаться за океаном. Но встреча с Вербовщиком на платформе словно сдвинула внутри какой-то ржавый, давно заклинивший рычаг. Ки Хун сам не знал, зачем побежал за ним. Чего он хотел этим добиться? Ладно, даже не это стало настоящей отправной точкой. А звонок. Уже у самого гейта, сжимая в руке проклятую карточку, он набрал номер. Опять же — не зная зачем. Какая-то слепая ярость вела его. Возможно, если бы голос по ту сторону трубки — неожиданно глубокий, бархатный, пугающе спокойный — просто промолчал, Ки Хун бы улетел. Но этот голос не просто ответил. Он настоял на посадке. «Сядь в самолёт. Это для твоего же блага». И именно это «для твоего блага» сработало как вызов. Внутренний авантюрист Ки Хуна оскалился. Ему захотелось сделать всё с точностью до наоборот. Он резко развернулся и пошёл прочь от гейта, почти выбегая из терминала. Но незнакомец на другом конце провода не собирался так просто отступать. Мобильный в руке Ки Хуна завибрировал снова — это была вторая попытка воззвать к его здоровому рассудку, вернуть глупую подопытную крысу в безопасную клетку. Ки Хун принял вызов. Спорил, а потом его накрыло пугающее, абсолютно отчётливое ощущение: за ним следят. Физически, прямо сейчас. Этот чужой взгляд ощущался кожей. Ки Хун заметался по залу аэропорта, лихорадочно оглядываясь по сторонам, едва не сбивая с ног спешащих пассажиров с чемоданами. Сердце колотилось где-то в горле. И тут он увидел. На движущемся вверх эскалаторе стоял мужчина. Он медленно поднимался над толпой спиной к выходу, держа руку у уха так, будто разговаривает по телефону. Всего один силуэт среди сотен людей, но Ки Хун мгновенно понял — это он. Незнакомец на эскалаторе тоже понял, что его обнаружили. Он не обернулся, не ускорился, но в трубке раздался тихий короткий щелчок, а затем этот глубокий бархатный тон произнёс: — Не прощаюсь. Вызов сбросили. Ки Хун остался стоять посреди бурлящего потока людей, сжимая вмиг похолодевшими пальцами телефон. Экран погас, но этот голос — пугающе спокойный, низкий и обволакивающий — намертво въелся в память. Ки Хун запомнил его до единой интонации. Вернувшись в свой пустой дом, Ки Хун первым делом набрал дочь. Говорить правду было нельзя, поэтому он неуклюже соврал, что рейс отменили в последний момент из-за какой-то технической поломки в самолёте. Ка Ён, кажется, не поверила — в её коротком вздохе послышалось слишком знакомое разочарование. Ки Хун поспешно пообещал, что обязательно приедет позже, чуть-чуть подкопив сил. Дочь не стала спорить, расспрашивать или отчитывать. Просто тихо согласилась. Она слишком привыкла к подобным оправданиям от отца за всю свою жизнь, чтобы устраивать сцены. Но Ки Хун не собирался разрывать с ней связь. Он не мог позволить играм отнять у него ещё и это. Они созванивались по видеосвязи каждый божий вечер — точнее, вечер по её американскому времени, когда в Сеуле стояла глубокая ночь. Разница в часах выматывала, спать приходилось урывками, но Ки Хуну было плевать на неудобства. Главное, он видел её улыбку на экране, слышал её голос и знал, что ради этого стоит дышать. И стоит бороться. Правда, «борьба» началась гораздо раньше, чем Ки Хун успел сделать первый шаг. Спустя несколько дней после сорвавшегося полёта он возвращался домой в сумерках. Подойдя к своей невзрачной двери, Сон замер. На пороге лежал конверт, а поверх него — одна-единственная ярко-красная роза. Свежая, с тугим налитым бутоном. Догадаться, от кого этот «подарок», не составило никакого труда. Ки Хун поднял цветок, чувствуя, как укол шипа оставляет на пальце крошечную каплю крови, и вскрыл конверт. Внутри был плотный лист бумаги, на котором от руки идеальным ровным почерком было выведено всего пять слов: «Вам идёт красный, господин Сон». Ки Хун замер, неосознанно коснувшись пальцами своих выкрашенных в ядовито-алый цвет волос. Ярость вспыхнула мгновенно. Сжав розу в кулаке, он без жалости швырнул изломанный цветок вместе с конвертом в мусоропровод. На следующий день Ки Хун пошёл в парикмахерскую. Ему казалось, что если он избавится от этого кричащего цвета, то снова станет невидимым. Но странные напоминания о себе со стороны Фронтмена никуда не делись. Уже через сутки под дверью оказалась новая посылка. На этот раз без записок, но послание считывалось между строк. Ведущего, кажется, искренне позабавила эта попытка Сона вернуть всё, как было. Внутри коробки лежала дорогая уходовая косметика для повреждённых волос — тонкая, издевательская забота о подопытном, который слишком часто жжёт кожу краской. Разумеется, бутылочки тут же отправились вслед за розой — на самое дно мусорного бака. Но Фронтмен не остановился и на этом. Мелкие, пугающе личные знаки внимания продолжали появляться с завидной регулярностью. То марка сигарет, которые Ки Хун курил до острова, то в почтовом ящике обнаружится карточка его любимого ипподрома. Ки Хун мрачно думал, что у этого человека очень странный, извращённый юмор — видимо, специфика работы организатором бойни накладывала свой неизгладимый отпечаток на психику. Приемник Иль Нама развлекался. Играл с ним, как сытый кот с мышью, которой милостиво позволили бегать по комнате. Сона раздражала эта игра. Игра, правила которой он никак не мог понять. Каждый вечер, улыбаясь дочери в экран телефона и делая вид, что у него всё в порядке, Ки Хун чувствовал, как вокруг его шеи затягивается петля. Кошмары, которые Ки Хун пытался заткнуть горстями антидепрессантов, вернулись с новой силой. Таблетки больше не помогали. Он подрывался в постели посреди ночи от каждого постороннего шума с колотящимся сердцем, во рту пересыхало, и больше уснуть не получалось. А если истощённый мозг и проваливался в забытьё, то сознание тут же подсовывало искажённые кровавые образы. В какой-то момент он не выдержал и обратился к Чон Рэ. Ки Хуну казалось, что это единственный выход. Если он сможет снова добраться до этого проклятого острова, если сможет лицом к лицу столкнуться с Ведущим, то наконец-то избавится от собственных кошмаров, от этой удушающей паранойи и вечного липкого чувства, что за ним следят. Ему нужно было физически уничтожить источник своей болезни. А потом Фронтмен на некоторое время затих. Знаки внимания прекратились так же внезапно, как и начались. Вокруг Ки Хуна образовался пустой вакуум. Но эта тишина не принесла облегчения. Сон задыхался от неё и больше всего на свете не хотел думать о том, что прямо сейчас, где-то в тёмном холодном море, на острове снова запущен адский конвейер и проводится очередная игра. Новое послание Сон получил только спустя полгода после того, как обосновался в захудалом мотеле «Pink», превратив свой номер в штаб для расследования. Там была просьба прекратить поиски Вербовщика. Это не было похоже на открытую угрозу, но и на дружеское предупреждение тоже не тянуло. Фронтмен давал понять, что Ки Хун заходит слишком далеко, борется с тем, что победить невозможно, и что ему стоит улететь к дочери. Разумеется, Ки Хун проигнорировал это послание. Внутренний авантюрист лишь огрызнулся на чужой приказ и упрямо продолжил своё расследование. Напоминания от Фронтмена теперь приходили каждый вечер, словно по расписанию. Но через некоторое время к привычным конвертам добавилось то, чего Ки Хун точно не ожидал: у дверей мотеля начали появляться контейнеры с нормальной горячей едой из хороших ресторанов и качественные лекарства. Первые несколько раз Ки Хун, задыхаясь от злости, швырял всё это в мусор. Ему казалось унизительным принимать подачки от врага. Но истощение брало своё. Организм был на пределе, голова раскалывалась от недосыпа, и в какую-то из особенно тяжёлых ночей он не удержался, принял чужие таблетки. И они сработали. Эти лекарства были намного лучше его привычных, они мягко гасили панику, и без специального рецепта их в Сеуле было невозможно достать. А позже, в одной из таких посылок с медикаментами, Ки Хун нашёл визитку с номером телефона. Он позвонил тем же вечером. Голос на том конце провода остался прежним — всё тем же глубоким, бархатным. Но теперь к нему добавились какие-то новые, едва уловимые нотки, от которых кожа покрылась мурашками. В этом полушёпоте сквозило что-то такое личное, что Ки Хун попросту испугался, сбросив вызов. Ему потребовались сутки, чтобы переломить этот страх. На следующий день он позвонил снова. С тех пор эти звонки стали их тайным ночным ритуалом. Они созванивались, когда Сеул засыпал. Ки Хун часами висел на трубке, напрочь забыв о паранойе, и долго, упорно пытался выпытать у Фронтмена его настоящее имя. Но тот лишь тихо, низко смеялся в трубку, уходя от ответа. Они вели долгие философские разговоры — о природе человеческой жестокости, о справедливости, о выборе и о том, почему этот мир прогнил насквозь. Фронтмен препарировал мысли Ки Хуна, изучал его ценности, а Ки Хун ловил себя на страшной мысли: ему нравилось его слушать. Этот голос заполнял внутреннюю пустоту лучше любых лекарств. Эта странная игра на расстоянии продолжалась ещё примерно полгода, прежде чем Сон почувствовал, что внутри него происходит что-то пугающее и глубоко неправильное. Его никогда в жизни не тянуло к мужчинам. Обнаружив в себе эти новые, едва зародившиеся импульсы, Ки Хун ощутил ужас. И в первую очередь из-за того, к кому именно это чувство возникло. К врагу. К человеку, который сломал сотни жизней. Тот, словно поймав эту перемену, начал позволять себе тонкий, скользящий, довольно откровенный флирт. Ки Хун сначала яростно пытался его игнорировать, обрывал разговоры, но со временем сдался и стал отвечать. Это была опасная пикировка на грани фола. При этом расследование Сона, казалось, вообще не продвигалось с места. Даже после того, как к нему присоединился Джун Хо. Фронтмен просчитывал каждый их шаг наперёд, и это огорчало Ки Хуна, заставляя его всё глубже увязать в ночных звонках. Только там, в разговорах с Фронтменом, он чувствовал себя по-настоящему живым. Когда Сон в очередной раз — скорее по привычке, чем надеясь на ответ — спросил настоящее имя Фронтмена, мужчина на том конце трубки неожиданно замолчал. А затем тихо произнёс: Хван Ин Хо. Ки Хун замер на мгновение, переваривая услышанное. — Тебя ищет брат, ты в курсе? — усмехнулся Сон. На том конце трубки послышался короткий, совершенно спокойный хмык. — У него ничего не выйдет. — А у меня? — полушёпотом спросил Ки Хун, подаваясь вперёд, словно Ин Хо мог его видеть. Этот вопрос сорвался с губ прежде, чем он успел его обдумать. — У тебя? — эхом отозвался Ин Хо. Его бархатный голос стал ниже, в нём проскользнула интригующая, обещающая улыбка. — Посмотрим, господин Сон. Этот разговор принёс неожиданные плоды. Буквально на следующий день Ин Хо нарушил своё главное правило конфиденциальности и пригласил Ки Хуна на встречу. Место было выбрано в его стиле — дорогой закрытый ресторан, где все свидания проходят в темноте. Идеальная локация для человека, привыкшего прятать лицо под маской. У Ки Хуна даже мысли не возникло, чтобы рассказать об этом Джун Хо и их небольшой команде. Расследование незаметно отошло на задний план. Общение с Ин Хо давно приобрело совершенно иной, тёмный оттенок. Личный. Это была только их тайна, и делиться ею Ки Хун не собирался ни с кем. Он принципиально не стал одеваться как-то по-особенному. Никаких строгих костюмов или выглаженных рубашек — натянул свои привычные, слегка поношенные вещи. Нарядиться означало бы признать, что он ждал этой встречи. Это, конечно, так и было, но признаться в этом самому себе казалось сродни капитуляции. Раньше в этой мечте были пистолет, допрос и жажда справедливости. За ним приехала неприметная чёрная машина. Всё время пути до ресторана Сон чувствовал себя до ужаса глупо. Он прекрасно понимал, что совершает колоссальную ошибку, что делает что-то в корне неправильное, предавая всех и их расследование, но остановиться уже просто физически не мог. Эта одержимость тащила его вперед, как магнит. В ресторане официант вежливо перехватил его под локоть и провёл в прохладный зал. Тьма здесь была такой густой, что казалась осязаемой, тяжёлой. Откуда-то из этой пустоты звучала тихая ненавязчивая музыка. И пусть мужчина абсолютно ничего не видел, он сразу ощутил: за столом он не один. Чужое присутствие давило, заполняло собой пространство. А ещё чувствовался едва уловимый парфюм с терпкими древесными нотками. Он был здесь, всего в полуметре. Рядом, так близко, что по коже Ки Хуна прошёл озноб. Раздался тихий выдох, а затем — знакомый голос с прекрасно слышимой усмешкой: — Вот мы и встретились, господин Сон. Этот тембр вживую, без телефонных помех, будоражил и вибрировал внутри грудной клетки ещё сильнее. От его глубины по телу Ки Хуна прошлась волна контролируемого ужаса вперемешку со странным горячим возбуждением. Сон списал это на нервы. Ки Хун сглотнул вставший в горле ком, пытаясь вернуть своему голосу прежнюю твёрдость, и ответил в темноту: — Да. Но в моём представлении это было немного по-другому. — И как же? Прежде чем Ки Хун успел ответить, почувствовал лёгкое дразнящее прикосновение под столом. Нога Ин Хо медленно, дразняще провела по его голени. Этот неожиданный жест заставил Ки Хуна вздрогнуть. — Ты знаешь. Этого я от тебя никогда не скрывал. Из темноты напротив послышался тихий смешок. — Ваши попытки добраться до меня забавны, господин Сон. В его бархатном тоне проскользнула откровенная насмешка. — Похоже, в этой погоне вы забыли, кто здесь охотник, а кто — добыча. Внутренний авантюрист Ки Хуна оскалился. Страх, паранойя и долгие месяцы ожидания вдруг переплавились в дерзость. Ки Хун, хмыкнув, усмехнулся в ответ на этот выпад. — В самом деле? Ты ведь сам пришёл прямо мне в руки. Ки Хун не стал дожидаться ответа. Темнота дарила ему невиданную смелость. Оперевшись ладонями о стол, он уверенно двинул ногой навстречу. Нащупал чужое колено, обогнул его и более смело, плавно повёл подъём ноги выше по внутренней стороне бедра Ин Хо. Поднимал ногу всё выше, пока не упёрся носком в пах, чувствуя чужое тепло. Это был грязный жест. Напротив, во тьме мгновенно воцарилась тишина. Ин Хо замер, задерживая дыхание и не ожидая, что Сон посмеет зайти так далеко. Секунды тянулись. Ки Хун не убирал ноги, продолжая слегка давить, бросая невидимый вызов. Наконец Ин Хо шумно выдохнул. — Смело, господин Сон. Очень смело. Ин Хо не стал церемониться. Опустил руку под стол и перехватил Ки Хуна за лодыжку. Пальцы у Фронтмена были ледяными — контраст с горячей кожей Сона вышел ошеломляющим. Одним скользящим движением Ин Хо задрал штанину Ки Хуна, обнажая лодыжку, и медленно провёл подушечками пальцев вверх. Ки Хун инстинктивно вздрогнул. Попытался отдёрнуть ногу, разорвать этот капкан, но Хван не позволил. Его хватка на лодыжке стала железной, пальцы почти до боли впились в сухожилия. Он с силой потянул его на себя, заставляя Ки Хуна съехать на самый край стула, и ещё сильнее вжал чужую ногу в себя. — Вы не стали рассказывать обо мне моему брату, господин Сон. Поэтому это не я пришёл к вам, а вы ко мне. Ки Хун замер, стиснув зубы. Хван был чертовски прав, и Сону абсолютно нечем было возразить. Он собирался хотя бы попытаться огрызнуться, найти хоть какие-то слова, чтобы защитить остатки своей гордости, но момент прервал внезапный шорох отодвигаемой шторы. В зал вошёл официант, принёсший ужин. Сон поразился тому, как идеально персонал ориентируется в пространстве: на столе без единого стука появились тарелки. Ки Хун вообще не представлял, как можно есть в абсолютной тьме, не видя ни приборов, ни содержимого блюда, но запах, поднявшийся от стола, был просто потрясающим. В ту же секунду Ин Хо разжал пальцы и отпустил его лодыжку. Ки Хун шумно выдохнул, поспешно убирая ногу. Кожа под задравшейся штаниной до сих пор горела, словно от ожога. Сону кусок в горло не лез. Желудок сжался в тугой узел от нервного перенапряжения, но он упрямо пытался есть, наугад нащупывая. Было невыносимо признать свое поражение и просто сидеть неподвижно, поэтому он заставлял себя жевать, едва чувствуя вкус. Время от времени они прерывались на короткие разговоры. Ин Хо комментировал блюда, задавал какие-то отвлечённые вопросы, словно они были обычной парой на свидании, и этот контраст между обыденностью слов и безумием ситуации сводил с ума. В какой-то момент пальцы Ки Хуна наткнулись на тонкую ножку бокала. Нащупав край, он поднёс его к губам. Вино пахло терпко и сладко. Сон выпил его одним большим глотком, просто чтобы заглушить пожар внутри и вернуть себе хоть каплю здравомыслия. Жидкость обожгла горло, и мужчина едва не поперхнулся. Послышался едва уловимый шорох. Почувствовав чужие руки на своих плечах, мужчина вздрогнул. Хван двигался бесшумно, словно призрак, материализовавшийся из темноты. — Аккуратнее, господин Сон, — раздалось прямо над ухом. Ин Хо медленно провёл ребром ладони вниз по позвоночнику Ки Хуна, заставляя того невольно выпрямиться. Чужое горячее дыхание опалило щёку и шею. Вместе с этим выдохом Ки Хун уловил едва заметный дорогой аромат хорошего виски, смешанный с древесными нотами парфюма. Темнота обостряла все чувства. Ки Хун замер, боясь пошевелиться, а в следующую секунду другая рука Ин Хо скользнула с плеча вниз, огладила грудь через ткань рубашки, чувствуя безумный стук сердца, и поднялась выше. Чужие пальцы сжались на горле Ки Хуна, заставляя повернуть голову вбок. Ки Хун не успел даже возмутиться или рвануться прочь, когда чужие губы накрыли его. Ин Хо бесцеремонно ворвался в его рот языком, словно хотел выпить Ки Хуна до самого дна, пробраться под кожу, препарировать изнутри чужие вкусовые рецепторы и выбить на них своё клеймо. У Ки Хуна закружилась голова, алкоголь и чужой напор лишили его опоры, заставляя хвататься пальцами за чужие предплечья. Так же внезапно, как и начал, Ин Хо неохотно отстранился. Напоследок облизал влажную нижнюю губу Сона, чуть оттянув её зубами, заставив того глухо выдохнуть. — До встречи, господин Сон, — прошептал Ин Хо, и Ки Хун почувствовал, как чужие пальцы медленно разжимаются. — Надеюсь, скорой. Шорох шагов отдалился, штора у входа тихо колыхнулась, и Ки Хун остался сидеть в одиночестве, пытаясь заново научиться дышать. Губы горели, а в голове набатом стучала одна мысль: эта игра только что перешла на новый, необратимый уровень.

***

С той встречи в темноте прошло несколько месяцев. Ближе к ноябрю Ки Хун узнал о скором начале нового сезона игр. Ин Хо не стал скрывать это — он прямо сказал об этом в одном из ночных звонков. У них тогда выдался тяжёлый разговор, который заставил Ки Хуна поумерить свой пыл и впервые по-настоящему усомниться в собственных силах. Хван разложил всё перед Соном математически точно, обосновав каждую деталь логически. Объяснил, что Ки Хун может сколько угодно бегать по Сеулу, караулить на станциях метро и выслеживать Вербовщика, но всё это абсолютно бесполезно. Они его не найдут. Ин Хо заблокировал любые зацепки, потому что не желал, чтобы Ки Хун возвращался на остров. И вместо того, чтобы тратить остатки жизни на заведомо проигрышную войну, Хван посоветовал Ки Хуну остановиться. Забыть всё, как страшный сон, сесть, наконец, в чёртов самолёт и улететь в Лос-Анджелес к дочери. Ки Хуну потребовалось ещё пару недель, чтобы признать: ничего не выйдет. Как бы они ни выслеживали, как бы ни всматривались в лица людей в метро — всё было впустую. Вербовщики, вероятно, уже закончили работу, набрали новую партию смертников и бесследно растворились, свернув все сети перед началом сезона. Ин Хо во время очередного звонка спокойно подтвердил эти догадки. А в самом конце разговора добавил, что завтра Сон получит от него особый подарок ко дню рождения. Весь следующий день Ки Хун не находил себе места. Нервы были натянуты до предела. Ожидание выматывало. А ближе к вечеру пришёл курьер. Он молча протянул Сону брендовый конверт и ушёл. Ки Хун вскрыл его прямо на пороге. Внутри лежал билет на самолёт в один конец. Рейс Сеул-Лос-Анджелес. Дата вылета — тридцать первое октября. Ки Хун устало усмехнулся, разглядывая напечатанные на бланке буквы своего имени. Фронтмен просчитал всё до секунды. Это был самый странный и в то же время самый ценный подарок, который ему когда-либо делали. Ин Хо силой выталкивал его из этого ада, даря ему свободу, которую Сон сам у себя отнимал. Ки Хун опустился на край кровати, сжимая в пальцах листок бумаги. Злость куда-то испарилась, осталась только пустота. Он подумал о дочери. Хватит. Действительно, хватит пичкать Ка Ён бесконечными «завтраками», глупыми оправданиями и обещаниями приехать «как-нибудь потом». Она ждала его слишком долго. Пора было, наконец, перестать быть одержимым мстителем и подумать о ней. Стать для неё просто отцом, а не призраком из прошлого.

***

Ки Хун никогда раньше не летал бизнес-классом. Когда он поднялся на борт, его первым порывом было смущённо оглядеться, ожидая, что стюардесса вежливо укажет ему на проход в хвост лайнера, но его посадочный талон вёл именно сюда. Это оказался совершенно иной мир. Места были огорожены высокими перегородками, полностью скрывающими пассажиров от лишних глаз. Если бы Ки Хун не знал наверняка, что это самолёт, который вот-вот поднимется в воздух, то решил бы, что попал в маленький гостиничный номер. Здесь было абсолютно всё для максимального удобства. Раздвижное кресло, индивидуальное мягкое освещение, маленький телевизор, встроенный в панель напротив, и тишина. Ин Хо не просто купил ему билет — он организовал для него личное изолированное пространство, отрезанное от всего остального мира, где можно было, наконец, выдохнуть. Ки Хун осторожно опустился в кресло, чувствуя себя невероятно чужим среди этой роскоши. Вскоре лайнер затрясся, выруливая на взлётную полосу. Ки Хун откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, слушая нарастающий гул турбин. Но эта иллюзия безопасности продлилась ровно до тех пор, пока тихий шорох раздвижной перегородки не заставил его резко открыть глаза. В проёме стоял мужчина. Ки Хун замер, его сердце пропустило удар: до этого момента он ни разу не видел Ин Хо вживую. В темноте ресторана были только звуки, а в аэропорту — лишь удаляющийся силуэт со спины. Теперь же Фронтмен стоял перед ним на расстоянии вытянутой руки, полностью открытый. Немного прищуренный, внимательный взгляд Ин Хо медленно пробежался по Сону. Уголок губ едва заметно дрогнул в мягкой усмешке. Ки Хун против своей воли задержал глаза на манящей асимметрии верхней губы Хвана. — Ин Хо. — Почти беззвучно выдохнул Ки Хун. — Господин Сон, — кивнул Хван. Он спокойно задвинул за собой перегородку, отрезая их мини-номер от остального салона бизнес-класса, и плавно опустился на соседнее кресло. Самолёт уверенно набирал высоту, унося их прочь от Сеула. И они оказались заперты вдвоём в крошечном пространстве на высоте нескольких тысяч метров. — Что ты здесь делаешь? — спросил Ки Хун, не сводя с него напряжённого взгляда. Ин Хо не стал отвечать сразу. Панель между их креслами скрывала мини-бар, откуда Хван достал бутылку и, не торопясь, налил в два тяжёлых стакана виски. Янтарная жидкость мягко плеснулась о стекло. Протянув один стакан Сону, Ин Хо, наконец, ответил: — Решил убедиться, что вы на этот раз окажетесь в нужном месте и вас ничего не остановит. А также… Он потянулся к своей куртке, которую аккуратно снял и повесил сразу, как вошёл, и достал из кармана небольшую прямоугольную коробочку. — ...поздравить с днём рождения. Ки Хун замер, глядя на тёмный бархат. В голове пронеслась безумная мысль отказаться, швырнуть этот подарок ему в лицо, как он поступал с едой и косметикой в мотеле. Но они больше не были разделены километрами проводов или темнотой. Ин Хо сидел напротив, его парфюм заполнял все купе, а асимметричные губы были слишком близко. Чуть поколебавшись, поддаваясь какому-то странному импульсу, Ки Хун принял коробку. Осторожно открыл её. Внутри на шёлковой подложке тускло и благородно блестел хромированный металл. Это были часы. Тяжёлые, безупречной сборки — из тех, чья стоимость измеряется цифрами с множеством нулей. Классическая, убийственно дорогая роскошь. Ки Хун сглотнул, чувствуя, как подарок давит на ладонь своим весом. — Не стоило, — тихо произнёс он, поднимая глаза на Фронтмена. — Стоило, — коротко и веско отрезал Ин Хо. Он приподнял свой стакан с виски, делая приглашающий жест, не сводя глаз с губ Ки Хуна. — Нам предстоит долгий полёт, господин Сон. Давайте проведём его правильно. Ки Хун не стал уточнять, что именно имеет в виду Ин Хо под этим своим «правильно». Он просто не хотел знать ответа раньше времени, позволяя этой туманной неопределенности затопить купе самолёта. Вместо этого попытался расслабиться. Глубоко выдохнув, откинулся на мягкую спинку, чувствуя, как гул турбин где-то за пределами их кокона убаюкивает и отрезает от реальности. Он поднял стакан и пригубил виски. Ки Хун пробовал этот напиток всего один раз в жизни, очень давно, и тогда ему не понравилось — дешёвое пойло обожгло горло, оставив после себя лишь горький привкус. Но в виски, который налил Ин Хо, было что-то другое. На удивление приятный, глубокий вкус раскрылся на языке мягким обволакивающим теплом. В нём угадывались нотки дыма и едва уловимая сладковатая пряность, которая не обжигала рецепторы, а мягко расслабляла скованные спазмом мышцы. Ки Хун сделал ещё один небольшой глоток, чувствуя, как по венам разливается приятная тяжёлая истома, а взгляд Ин Хо, неотрывно следящий за каждым движением его кадыка, становится почти осязаемым. Через некоторое время, когда их неторопливый диалог о чём-то повседневном и незначительном подошёл к концу, Ки Хун покрутил в пальцах стакан, глядя на янтарные блики виски, и, наконец, решился озвучить то, что мучило его больше года. Он спросил о том, как Ин Хо пришёл к своей роли. Эта тема явно была не по душе Хвану. Ки Хун заметил, как на долю секунды лицо Ин Хо словно окаменело, а прищур глаз стал холодным и опасным. Фронтмен явно не собирался выворачивать душу наизнанку посреди океана и постарался изящно избежать этого тяжёлого разговора, перехватив инициативу. Ин Хо опустил свой стакан на панель и с лёгкой, почти хищной усмешкой посмотрел на Сона. — Раз уж вы так хотите узнать мои тайны, господин Сон, давайте сделаем это в духе того места, где мы познакомились. Предлагаю игру. Ки Хун напрягся, но промолчал, внимательно слушая. — Правила просты, — продолжил Ин Хо, качнув головой. — Сыграем в «Правда или глоток». Мы задаём друг другу любые вопросы. Либо звучит правда, либо опрашиваемый молча делает глоток. Начинайте, раз уж вам так не терпится. Сон на секунду замешкался, а потом азартно блеснул глазами. Это был шанс подобраться к Ин Хо ближе, чем когда-либо. — Я уже спросил. — Ах да, — Ин Хо горько усмехнулся, и эта усмешка вышла по-человечески уставшей. Он задумчиво покрутил в пальцах стекло, глядя на виски. Ки Хун на секунду нахмурился от его отрешённого тона, а потом до него дошло, что Ин Хо просто пытается уложить в голове нахлынувшие воспоминания. Хван откинулся на спинку кресла, устремив взгляд куда-то мимо Ки Хуна, словно заново прокручивал перед глазами старую плёнку. Он начал рассказывать о том, как его жизнь начала стремительно рушиться. Проблемы с долгами и работой, внутреннее опустошение, непонимание, как жить дальше — лавина покатилась под откос с бешеной скоростью. Казалось, впереди больше нет абсолютно никакого просвета. Впрочем, как мрачно констатировал Ин Хо, так оно и было на самом деле. Из того болота, в которое превратилось их с женой существование, не существовало нормального выхода. Ки Хун слушал его, затаив дыхание. — А потом, после похорон, старик Иль Нам нашёл меня. Он лично сделал мне предложение, от которого я не смог, да и не захотел отказываться. Предложил мне вернуться на остров. Но уже не в качестве игрока, а как часть механизма. Ки Хун переваривал услышанное, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Но Ин Хо не дал ему времени на сочувствие или долгие размышления. Он подлил виски в оба стакана, возвращая их к реальности игры. — Мой ход, господин Сон, — тихо произнёс Хван, и его взгляд снова стал проницательным, лишая Ки Хуна любой возможности спрятаться. — Я ответил на ваш вопрос. Теперь вы ответьте на мой. Только давайте оставим остров в покое. Мне интересно другое. В какой именно момент ваш брак начал рушиться? Ки Хун вздрогнул, словно его ударили под дых. Этот вопрос застал его врасплох. Сон отвёл взгляд. Перед глазами замелькали обрывки воспоминаний. Ки Хун медлил. Проще всего было молча выпить этот виски до дна, закрыться, огрызнуться. Но Ин Хо только что честно рассказал ему о себе. — После забастовки на заводе. Когда моего друга забили насмерть прямо у меня на глазах. Я... я сломался тогда. Вернулся домой другим человеком. Не мог спать, не мог работать. Ын Джи пыталась тянуть всё на себе, терпела, ждала, пока я приду в себя. Я пытался, честно. Надеялся, что закусочная будет иметь успех, но, увы. После этого я начал проигрывать на скачках последние деньги, надеясь по щелчку пальцев вернуть всё, что потерял. В общем... я сам всё уничтожил. Ки Хун замолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. Он сделал большой глоток виски, но на этот раз не ради правил игры, а просто чтобы заглушить внезапную боль. Ин Хо тяжело вздохнул и тоже отпил виски, не сводя с Ки Хуна понимающего взгляда. На несколько минут воцарилась тишина. Наконец Ки Хун решился продолжить. Ему хотелось уйти от болезненных тем, поэтому он спросил про детство Ин Хо. Сон рассчитывал услышать что-то банальное, обычное, что помогло бы им обоим немного перевести дух. Однако он совершенно не ожидал того, что произошло дальше. На лице Ин Хо на долю секунды проскользнула тень, и, не говоря ни слова, Хван поднял свой стакан и молча выпил виски до самого дна, выбрав по правилам игры молчание. Ки Хун сглотнул: видимо, и там всё было далеко не так просто и гладко. Ин Хо аккуратно поставил пустой стакан на панель, снова наполнил оба до краёв и посмотрел на Ки Хуна. — Назовите ваше самое радостное воспоминание в жизни. Ки Хун открыл было рот, собираясь уверенно ответить, что это рождение Ка Ён, но слова внезапно застряли. В памяти яркой болезненной вспышкой всплыл тот самый день. Сон содрогнулся, когда до него дошло осознание: даже в этот судьбоносный момент его не было рядом с женой. Он торчал на той злополучной забастовке, выл от бессилия и ужаса, пока Ын Джи рожала в одиночестве. Ки Хун перебирал в голове воспоминания, но к своему ужасу понял, что теперь вообще не может вспомнить ничего абсолютно чистого и светлого. Да, все моменты, проведённые с дочерью, были для него самыми радостными и важными на свете, но одновременно с этим они приносили ноющую боль. Он ведь никогда не мог позволить себе сделать для неё те подарки, которые она заслуживала. Он вечно приносил ей фастфуд, дарил дурацкие дешёвые игрушки из автомата, вроде того пистолета-зажигалки, и чувствовал себя ничтожеством. Прошлое оказалось чистым полем. Ки Хун не захотел отвечать. Ему было слишком паршиво и стыдно выворачивать эту изнанку перед сидящим напротив мужчиной. На дальнейшие вопросы были даны честные ответы — они говорили о каких-то мелочах, привычках и глупых бытовых деталях, но от прошлых признаний внутри у обоих остался неприятный осадок. Алкоголь постепенно отбирал ясный рассудок, приятно размывая границы дозволенного и усыпляя бдительность. Защитные барьеры рушились один за другим, и вопросы неизбежно стали чуточку откровеннее, смещаясь в опасную зону. Когда очередь задавать вопрос снова дошла до Ин Хо, он ухмыльнулся самым уголком губ, его прищуренный взгляд потемнел. Мужчина подался чуть вперёд и тихо, с хрипотцой спросил: — Вам понравился наш тот поцелуй в ресторане, господин Сон? Вы после думали о нём? Ки Хун замер, едва не выронив стакан. В ушах зашумело. Он мотнул головой в глупой надежде, что ему это просто послышалось. Ки Хун шумно выдохнул через нос, а затем усмехнулся и вместо ответа сделал глоток, глядя Хвану в глаза. Ин Хо, что-то для себя решив, сократил оставшееся между ними расстояние. Его ладонь легла на затылок Ки Хуна и притянула к себе. Хван поцеловал его. Сначала поцелуй был медленным, почти дразнящим. Ин Хо просто плотно смял чужие губы своими, пробуя их на вкус, изучая податливость. Но это сдержанное давление длилось всего несколько секунд. Ин Хо требовательно толкнулся вперёд, приоткрывая чужой рот, и бесцеремонно ворвался внутрь языком. Огненный дурманящий вкус дорогого виски мешался со сладковатым привкусом чужого дыхания. Ин Хо целовал его так, словно забирал последнее, подчиняя себе каждую чужую мысль. Ки Хун не пытался вырваться, отвечая на этот напор, плавясь в его руках. Ин Хо первым отстранился — медленно, неохотно, с тяжёлым выдохом. Его пальцы ещё секунду скользили по волосам Ки Хуна, прежде чем отпустить. Ки Хун облизал горящие губы, ловя остатки чужого вкуса, и повёл шеей в сторону, пытаясь избавиться от наваждения. Где-то в солнечном сплетении что-то горячо зашевелилось, затягиваясь в тугой узел. Ему нужно было чем-то занять руки. Мужчина в последний раз пригубил виски и решительно отставил стакан в сторону — напиток сделал своё дело. Безумной, граничащей с безрассудством смелости для следующего вопроса ему придал исключительно алкоголь, шумящий в крови. — У тебя когда-нибудь был секс с мужчиной? — тихо спросил Ки Хун, заставив себя не отводить взгляд. В глубине души ему было чертовски стыдно за этот вопрос. Сон никогда не считал себя ханжой, но после того поцелуя в ресторане он действительно иногда — в самые одинокие ночи в мотеле, — позволял себе думать об этом. Но тогда экспериментировать в реальности ему не хотелось: Ки Хун считал, что он уже далеко не в том возрасте, чтобы ввязываться во что-то настолько сомнительное. Ин Хо слегка приподнял бровь. На его лице не отразилось ни тени смущения. Он коротко хмыкнул и ответил: — Нет. В глазах Ки Хуна от этого ответа внезапно блеснуло что-то похожее на азарт. Алкогольный туман нашёптывал, что сейчас — его единственный шанс перехватить контроль, ударить по чужой непогрешимости. Сон подался чуть вперёд, почти касаясь коленом чужого бедра, и спросил тише, едва ли не шепотом: — А ты бы хотел попробовать? Со мной? Над ними мгновенно повисла тишина. Секунда — и весь хмель, вся расслабленность от виски из Ин Хо словно мгновенно выветрились, не оставив и следа. Мужчина изменился в лице. Расслабленная полуулыбка исчезла. — Ки Хун... — негромко произнёс он. Глаза Ин Хо, заглядывающие сейчас Сону прямо в душу, были абсолютно серьёзны. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Ты пьян. Забыл, кем мы друг другу приходимся? Кто я, а кто — ты? Ки Хун на это заявление лишь шире ухмыльнулся. Хмель приятно кружил голову, стирая последние капли здравого смысла и страха перед этим человеком. Прищурившись, Сон придвинулся к Хвану ещё ближе, сокращая расстояние до опасного минимума — так, что можно было почувствовать чужое дыхание на своих губах. — Не забыл, — выдохнул Ки Хун прямо в его приоткрытый рот. — Но при этом этот маленький нюанс ни разу не помешал тебе целовать меня. Ни тогда, в ресторане, ни секунду назад. Слова прозвучали как вызов, как чистая провокация. Набравшись невиданной наглости, Ки Хун опустил ладони на грудь Хвана. Пальцы, слегка подрагивая от адреналина, добрались до рубашки и уверенно, одну за другой, расстегнули несколько пуговиц. Ткань разошлась в стороны, открывая вид на грудь и ключицы мужчины. Кожа Ин Хо под пальцами оказалась обжигающе горячей. — Ты пожалеешь, Ки Хун. — Возможно, — эхом отозвался Сон, даже не думая отстраняться и продолжая гладить пальцами обнажённую кожу на чужой шее. Ки Хун уже не мог остановиться. Хмель окончательно сжёг все тормоза, оставив лишь чистый азарт и желание подчинить себе этого человека. Пальцы скользнули ниже, продолжая неторопливо расстёгивать пуговицы одну за другой. Ки Хун подался вперёд и коснулся чужих губ коротким, смазанным поцелуем, тут же отстраняясь на пару сантиметров, заставляя Хвана ловить его дыхание. — Я думал об этом, — выдохнул Ки Хун, опаляя его кожу, и снова прильнул к губам, подольше задерживаясь на них. Ин Хо сидел неподвижно, но его дыхание становилось всё более тяжёлым, а пальцы намертво впились в подлокотники кресла. Ки Хун снова чуть отстранился, мазнул губами по уголку чужого рта и ощутимо прикусил нижнюю губу. — На трезвую голову, — добавил Сон, переходя короткими поцелуями на челюсть Хвана, ловя тёмный взгляд. — Виски сейчас мне просто развязало руки. Когда последняя пуговица наконец поддалась, Ки Хун запустил ладонь под полы разошедшейся ткани. С нажимом провёл горячей ладонью от пояса брюк, по напряжённому животу, вверх к шее. Ки Хун снова поцеловал его — глубоко, забирая весь воздух, а затем стал постепенно опускаться губами ниже. Он целовал крепкую шею, ямку между ключицами, оставляя за собой влажную дорожку на коже. Ин Хо запрокинул голову, тяжело дыша. Сон спустился ещё ниже. Добравшись до тёмно-розового соска, очертил его языком, а затем ощутимо прикусил зубами. Эта ласка сорвала с губ Ин Хо первый шумный выдох. Ки Хун рвано выдохнул и поднялся выше, возвращаясь к лицу Ин Хо. Их дыхание смешивалось, горячее и прерывистое. Сон с особым томительным нажимом провёл кончиком языка по верхней асимметричной губе Хвана, смакуя ту деталь, которая так долго не давала ему покоя. — Я не предлагаю тебе классический, — шёпотом произнёс Ки Хун, глядя в потемневшие глаза напротив. — К такому даже я не готов. Он чуть прикусил эту манящую верхнюю губу, заставляя Ин Хо втянуть воздух через зубы. Одновременно с этим рука Ки Хуна скользнула вниз и накрыла член Хвана через ткань брюк, слегка сжав пальцы. — Ты меня соблазняешь… — хрипло, едва различимо выдохнул Ин Хо. Он на мгновение зажмурился, теряя ориентацию в пространстве, бёдра непроизвольно толкнулись навстречу ладони, ищущей контакт сквозь одежду. — Хорошо, что ты заметил, — с лёгкой усмешкой ответил Сон. Он тут же прильнул губами к пульсирующей жилке на шее, оставляя там влажный поцелуй, пока его ладонь внизу начала медленно, с ощутимым нажимом двигаться. Ин Хо резко перехватил запястье Сона, останавливая это сводящее с ума движение, и выдавил из себя: — ...но я не хочу, чтобы ты потом жалел об этом. Ещё больше ненавидел меня за то, что я позволил тебе это. Терзать же себя будешь, Ки Хун. Эти слова, сказанные с неожиданной заботой, подействовали как ушат ледяной воды. Ки Хун на секунду замер, глядя на тяжело дышащего мужчину. Вспыхнувшая злость на то, что Ин Хо даже в такой момент пытается читать его, как открытую книгу и решать за него, мгновенно взяли верх. — Прошу, заткнись, — недовольно бросил Сон, отстранившись. Он выругался сквозь зубы и с отдёрнул свою руку, разрывая контакт. Ин Хо хмуро посмотрел на него. Ки Хун со вздохом откинулся назад на свою половину кресла и зарылся пальцами в растрёпанные волосы, сжимая их у самых корней. Самолёт слегка качнуло в зоне турбулентности, и этот толчок будто немного вернул его к реальности. Алкогольная муть в голове, до этого приятно развивающая границы, постепенно растворялась, возвращая способность соображать трезво. Но самое паршивое было в том, что вместе с уходящим хмелем томящее тяжёлое желание внизу живота никуда не собиралось уходить. Напротив, оно стало только острее. Ки Хун с горькой усмешкой бросил: — Боишься, что жалеть буду? Словно я не в состоянии сам отвечать за свои поступки. Он поморщился от собственных слов, и внутри кольнуло неприятное осознание. Ведь если посмотреть правде в глаза, вся его сознательная жизнь — это чисто необдуманные поступки, импульсивные решения и слепой разрушительный азарт. Ин Хо в чём-то был прав, и от этого злило ещё сильнее. Сон перевёл взгляд на расстёгнутую рубашку Хвана, а затем посмотрел прямо в его хмурые глаза. — Но ты ведь и сам готов слететь с тормозов, верно? — Ки Хун хмыкнул, подаваясь чуть вперёд, и в его голосе снова зазвучала прежняя упрямая нота. — Тебя останавливает только то, что я пьяный. Боишься воспользоваться моментом. Ки Хун сделал глубокий вдох, чувствуя, как голова становится тяжёлой, но мысли — пугающе чёткими. — Так вот, половина этой дряни из меня уже выветрилась. Я соображаю, что делаю. И меня до сих пор от тебя штормит. Ки Хун снова придвинулся к нему и зло бросил: — Знаешь что? Я ведь всё равно вернусь в Сеул. Рано или поздно. Продолжу поиски и когда-нибудь всё-таки доберусь до ублюдков, которым ты лижешь зад. Заодно и до тебя. Сделаю всё, чтобы ты получил своё наказание вместе с ними. Ин Хо холодно усмехнулся. В его глазах полыхнуло что-то опасное, тёмное. Он повернулся к Сону и притянул его ближе к себе за затылок. — Так я здесь, господин Сон, прямо перед вами, — прошептал Хван, обжигая кожу дыханием. — Но вместо того, чтобы призвать к ответу, вы зачем-то расстёгиваете на мне рубашку. Не находите это лицемерным? Ки Хун от такой прямоты на секунду захлебнулся воздухом, но упрямо повёл подбородком, отказываясь признавать поражение. — Считай, что у меня отпуск. Инквизиция временно закрыта на перерыв. А с тобой я расплачусь позже. Ин Хо на секунду завис, а затем выругался сквозь зубы и качнул головой. Потянул Ки Хуна на себя, увлекая в глубокий поцелуй, перехватывая за талию и бёдра, заставляя перебраться из своего кресла к Хвану на колени. Ин Хо на секунду отстранился, ловя ртом воздух, и в перерыве между поцелуями хрипло выдохнул в губы Сона: — Кажется... тебя в виде наказания мне уже более чем достаточно. Ки Хун в ответ на эту шпильку лишь больно прикусил его нижнюю губу, заставляя Хвана глухо зарычать. Его ладони скользнули под подол кофты Сона: уверенным движением стянул её через голову и отбросил куда-то на пол. Горячие ладони тут же легли на обнажённую спину Сона, проходясь вверх по лопаткам и прижимая его к своей груди ещё плотнее. Но Ки Хун не собирался так просто уступать. Даже чувствуя, как его собственное тело плавится от этих прикосновений, упрямо не позволял Хвану перехватить инициативу. Это была его игра, его «отпуск», и правила здесь диктовал он. Пока Ки Хун, шумно дыша, опустил руки к поясу чужих брюк и нетерпеливо расправлялся с ширинкой, Ин Хо, отдаваясь этому напору, прильнул губами к его обнажённому плечу. Оставил там горячий поцелуй, а затем двинулся выше, обжигая губами ключицу Сона, заставляя того вздрагивать на своих коленях. В тесноте кресла одежда поддавалась неохотно, но Ки Хун упрямо довёл дело до конца. Он запустил руку в бельё Ин Хо и, наконец, высвободил его, ощущая, насколько тот твёрдый. Провёл подушечкой большого пальца по влажной головке, собирая смазку. Ин Хо от этого короткого прикосновения выгнулся в кресле. С его губ сорвался низкий стон. Ки Хун среагировал мгновенно. Не давая мужчине опомниться и желая заглушить эти звуки, подался вперёд, впиваясь в рот новым поцелуем. Поймал чужой выдох своими губами, заставляя Ин Хо глотать собственный стон. Ки Хун чувствовал, как бешено колотится сердце Ин Хо под его ладонью, как пальцы до боли впиваются в его лопатки, словно этот безумный полёт был их последней ночью в жизни. Сон рвано выдохнул в чужие губы, на мгновение ослабляя напор и позволяя себе просто раствориться в этом моменте, в запахе дорогого парфюма Хвана, перемешанного со вкусом алкоголя. Когда они коснулись друг друга напрямую, без одежды, у Ки Хуна на мгновение поплыло перед глазами. Ин Хо под ним судорожно потянул воздух сквозь зубы. Его ладонь, горячая и слегка подрагивающая, скользнула с плеча вниз по груди, накрывая Ки Хуна в ответ. Сон почти не дышал, полностью сосредоточившись на скользящем тепле чужой ладони и на том, как податливо и одновременно требовательно Ин Хо отзывался на его собственный нажим. Границы между ними окончательно стёрлись: кожа к коже, влажное дыхание на двоих и рваные выдохи, которые они ловили губами друг друга. Ощущения накатывали одна за другой, и в какой-то момент наслаждение стало невыносимым. Ки Хун кончил, зажмурившись, и до боли закусил губу, сдерживая стон. Бессильно уткнулся лбом в плечо Хвана, тяжело дыша, пережидая вспышку, которая отозвалась дрожью во всех мышцах. Ин Хо под ним замер тоже, давая время перевести дух. Немного придя в себя, Сон поднял голову. Взгляд его потемневших глаз был расфокусированным. Мужчина сглотнул, рвано выдохнул Ин Хо прямо в губы и снова опустил руку вниз. Теперь он двигался гораздо быстрее, рванее и несдержаннее, напрочь позабыв о дразнящей неспешности. Жадно, до боли сжимал пальцы, задавая лихорадочный рваный темп, стремясь как можно скорее довести Ин Хо до пика. Ин Хо потянул воздух сквозь зубы, его бёдра непроизвольно дёрнулись, ища спасения от этой сладкой пытки. Напряжение внутри него достигло предела. Хван крепче перехватил Сона за талию, практически вжимая его в себя, словно пытался стать с ним одним целым. Спустя время Ки Хун зашевелился первым. Не глядя на Ин Хо, он поспешно сполз с его колен, едва не споткнувшись, и наощупь отыскал на полу свою кофту. Руки всё ещё слегка подрагивали, пока он натягивал её через голову, возвращая себе привычные границы. Сон застегнул брюки и, наконец, посмотрел на Ин Хо. Тот сидел неподвижно, откинув голову на подголовник и прикрыв глаза. Его дыхание уже выравнивалось, но по плотно сжатым губам было ясно, что он проживает каждую секунду этой тишины. На шее горели свежие пятна, рубашка была в полном беспорядке, но он даже не пытался прикрыться. Сон сглотнул и хрипло бросил: — Это ничего не значит. Ин Хо открыл глаза, фокусируясь на лице Ки Хуна. — И на моё решение добраться до острова это вообще никак не повлияет. Ин Хо молчал несколько секунд, внимательно разглядывая растрёпанный вид мужчины. Потом уголок его губ дёрнулся в едва заметной усталой ухмылке. — Я и не ждал, что вы передумаете, господин Сон.