Искусство ненавидеть

«Иногда самая опасная встреча — та, которой ты не придаёшь значения. Ты проходишь мимо, уткнувшись в свою усталость, а твоё лицо уже оседает в чужой памяти, как нож в масле.»

Он проснулся за минуту до будильника. Это случилось с ним всегда, сколько он себя помнил: тело просыпалось раньше, чем механизм на тумбочке решал напомнить ему о времени. Сначала пришло дыхание — ровное, глубокое, полной грудью. Потом открылись глаза. Серый потолок пентхауса нависал сверху матовой гладью, без единой трещины, без намёка на фактуру. Кто-то когда-то сказал, что этот потолок сделан из итальянской штукатурки, которую наносили вручную три недели. Чонгук не помнил, кто это сказал. Ему было всё равно. В комнате было темно. Чёрные шторы на панорамных окнах не пропускали ни луча — он заказывал их специально у одной фирмы в Милане, ткань стоила как подержанная машина. Он не любил, когда солнечный свет тревожил его сон. Свет был чужим. Свет вторгался. Он полежал ещё несколько секунд, глядя в потолок. Тело было тяжёлым — не от усталости, а от той пустоты, которая наполняла его каждое утро, как бетон заливают в опалубку. Он знал это чувство. Оно было его постоянным спутником. Чонгук сел. Простыни — чёрный шёлк, мятые, сбитые в комок у его ног — сползли с торса. Он потянулся, и хруст в позвоночнике прозвучал громко в тишине спальни. Спальня была большой — метров пятьдесят, не меньше. Пол из тёмного дерева, покрытый матовым лаком, отражал скудный свет, который пробивался снизу, от двери — там, в коридоре, горел ночник. Стены были голыми, только на одной висела большая чёрно-белая фотография: заброшенный мост где-то в Европе. Чонгук купил её на аукционе, потому что ему показалось, что мост похож на него — такой же заброшенный, такой же никому не нужный. Он поставил ноги на пол. Пол был тёплым — система подогрева работала бесшумно, и температура регулировалась сама, без его участия. Он даже не знал, где находился термостат. Это было не его дело. Его дело было — просыпаться и жить. Чонгук встал. Подошёл к окну, раздвинул шторы ровно на десять сантиметров — полоска серого утреннего света упала на паркет. Он смотрел в эту щель, не открывая шторы полностью. Внизу, далеко-далеко, в сорока двух этажах под ним, Сеул только начинал шевелиться. Машины казались точками, люди — муравьями. Чонгук никого не различал. Он смотрел на город, как смотрит человек на карту — без эмоций, только отмечая, что вот там дороги, а там река. Он отошёл от окна. На тумбочке стоял стакан воды — вчерашний, нетронутый. Он вылил её в маленькое комнатное растение, которое стояло на подоконнике. Фикус. Ему подарил Хосок два года назад со словами: «Ты не можешь жить в пустой квартире, это ненормально». Фикус выжил. Хосок был удивлён. Ванная комната была смежной со спальней. Чонгук зашёл туда босиком, прошёлся по прохладному белому мрамору. Свет включился автоматически — датчики движения сработали идеально, как всегда. В зеркале напротив он увидел своё отражение. Строгое лицо. Это первое, что приходило в голову людям, которые его видели. Строгое. Не злое — строгое. Брови чуть сведены к переносице, даже когда он не хмурится. Глаза тёмные, глубоко посаженные, с тяжёлыми веками. Скулы высокие, острые. Губы — тонкая линия, почти без изгиба. Шрам над левой бровью — белый, тонкий, как нитка. Он появился, когда Чонгуку было шестнадцать. Тогда его ударили бутылкой в какой-то драке. Он не помнил, из-за чего началась драка. Помнил только вкус крови и злость — горячую, неправильную. Он посмотрел на свою правую руку. Татуировка занимала всё предплечье, переходила на плечо, терялась под ключицей. Дракон, обвивающий ствол сакуры, выполнен в чёрно-серой гамме, без единого цветного пятна. Чешуя дракона была прорисована так тщательно, что казалась живой. Чонгук сжал кулак, и мускулы под татуировкой перекатились — дракон ожил, изогнулся. Он разжал кулак. Дракон замер. Чонгук отвернулся от зеркала. Включил воду. Холодную. Всегда холодную. Он встал под душ и стоял так пять минут, не двигаясь, позволяя ледяной воде течь по лицу, по плечам, по груди. Вода была жёсткой — он специально не ставил смягчители. Он любил, когда вода имеет вес. Выключил. Вытерся. Полотенце — пушистое, белое, огромное — он накинул на шею и вышел из душа. Теперь нужно было одеваться. Чонгук открыл шкаф. Шкаф занимал целую стену в спальне — тёмное дерево, матовые фасады, никаких ручек. Он нажал на одну панель, и створка плавно отъехала в сторону. Внутри — ровные ряды вешалок. Рубашки по цветам: белые, серые, чёрные, тёмно-синие. Брюки — только чёрные и тёмно-серые. Толстовки и футболки — на нижних полках, свёрнутые в идеальные квадраты. Чонгук не пользовался услугами стилиста. Он сам выбирал одежду, и она всегда выглядела так, будто сшита на него — потому что так и было. Он шил вещи у портного, которого нашёл через знакомых. Портной работал в старом районе Сеула, в мастерской без вывески. Он шил медленно, дорого и идеально. Чонгук выбрал белую рубашку. Плотный хлопок, идеальный воротник. Надел её, застегнул пуговицы снизу вверх — одну за другой, не спеша. Последнюю, верхнюю, оставил расстёгнутой. Потом выбрал брюки — чёрные, стрелки, сидят безупречно. Ремень — чёрная кожа, простая пряжка. Он подошёл к другому зеркалу — в полный рост, у стены. Посмотрел на себя. Рубашка сидела так, что под ней угадывались плечи — широкие, сильные. Ткань на рукавах была закатана до локтя, чтобы татуировка выглядывала — но не вызывающе, а так, будто это само собой разумеется. Чонгук никогда не прятал татуировку. И не выставлял её напоказ. Она была частью его, как шрам, как его взгляд. Он провёл рукой по волосам. Волосы были чёрными, чуть влажными после душа. Он не сушил их феном — давал высохнуть самим. Они ложились мягкими прядями, без укладки, но выглядели так, будто над ними работал профессионал. Это была генетика. Единственное, за что он мог быть благодарен своим родителям. Чонгук взял с тумбочки часы. «IWC Schaffhausen», тяжёлые, с чёрным циферблатом и кожаным ремешком. Он застегнул их на левое запястье — механический звук, щелчок застежки, — и этот звук показался ему единственным живым в этой комнате. Ключи от байка лежали на маленьком столике в прихожей. Чонгук взял их в руку — металл был холодным, тяжёлым, приятным на ощупь. Он засунул их в карман брюк, накинул на плечи бомбер — чёрный, матовый, почти незаметный на фоне рубашки. Прихожая была узкой и длинной, пол из тёмного камня, стены — серые, без картин. Только одно зеркало в конце. Чонгук прошёл мимо него, не глядя. Лифт ждал его — двери открылись, как только он нажал кнопку. Лифт был частным, только для его этажа. Внутри — зеркала и панель с кнопками. Чонгук нажал на подземный паркинг. Лифт поехал вниз. Сорок два этажа. Никто не заходил, никто не выходил. Тишина. Подземный паркинг был огромным, бетонным, тускло освещённым лампами дневного света, которые гудели на одной ноте. Чонгук вышел из лифта и остановился на несколько секунд, глядя на два места, принадлежащих ему. Слева — «Mercedes-Maybach S-Class», чёрный, длинный, тяжёлый, как броневик. Чонгук не любил эту машину. Она была слишком тихой, слишком плавной, слишком безопасной. В ней не было воздуха. В ней было только стекло и металл, и когда он садился за руль, ему казалось, что он запечатывает себя в консервную банку. Но именно поэтому иногда он её выбирал. Когда мысли в голове становились громкими — а они становились громкими часто, — байк становился опасностью. Чонгук знал это по себе. Стоило на секунду отвлечься на внутренний голос, который шептал что-то злое и липкое, как дорога могла кончиться ограждением, а байк — грудой металла. Он не боялся смерти. Он боялся потерять контроль. Контроль был единственным, что у него оставалось. Поэтому в плохие дни он садился в «Майбах». Заводил двигатель, который не слышно. Включал музыку — громко, чтобы заглушить мысли. И ехал медленно, сжимая руль так, что костяшки белели. В такие дни он никому не звонил и никого не принимал. Даже Чимин с Хосоком знали: если Чонгук приехал на машине — значит, внутри него что-то сломалось. И лучше не спрашивать, что именно. Сегодня он посмотрел на «Майбах» и отвернулся. Правый карман брюк, где лежали ключи от байка, не грел — ключи были холодными. Но Чонгук знал, что сегодня можно. Мысли не шумели. В голове было пусто, как в его спальне. Пусто — значит безопасно. Он подошёл к «Ducati». Байк стоял под чёрным чехлом из плотной ткани. Чонгук снял чехол одним движением — ткань скользнула по бензобаку, выпустив тихий шорох. В тусклом свете паркинга байк блестел чёрным металлом и хромом. Чонгук провёл ладонью по бензобаку — гладко, холодно, правильно. Он всегда делал это перед тем, как сесть. Проводил ладонью. Слушал тишину внутри себя. Если тишина была ровной — он ехал. Если внутри начинало что-то вибрировать — он возвращал чехол на место и брал ключи от «Майбаха». Сегодня тишина была ровной. Он надел шлем — чёрный, матовый, без рисунков. Застегнул ремешок под подбородком. Сел на байк, ощутив, как сиденье принимает его вес. Вставил ключ, повернул. Двигатель зарычал. Звук был низким, густым, таким, что его можно было не только слышать — его можно было чувствовать грудной клеткой. Чонгук закрыл глаза на секунду. Вдох. Выдох. Выжал сцепление. Включил передачу. Байк выехал с места, и бетонные стены паркинга отразили его рык, умножив его на десять. Пандус поднимался наверх, к выходу. Чонгук не оглядывался. В зеркалах заднего вида «Майбах» остался стоять на своём месте — чёрный, тяжёлый, запечатанный. Сегодня он не понадобится. Выезд. Утренний Сеул встретил его свежим воздухом и серым небом, которое ещё не решило, будет ли дождь. Чонгук повернул руль, и байк послушно вошёл в поворот, будто был продолжением его тела. Ветер ударил в лицо. Холодный, резкий, живой. Чонгук прищурился. Скорость — ровно столько, чтобы чувствовать, но не терять контроль. Он ехал по набережной Хангана. Река слева блестела серым металлом, отражая небо. Никто не мешал. Дорога была почти пустой в этот час. Он не думал о том, что Чимин с Хосоком, когда увидят его сегодня, первым делом посмотрят, на чём он приехал. Они никогда не спрашивали прямо. Просто бросали быстрый взгляд на парковку или в окно. Если увидят байк — выдохнут незаметно. Если «Майбах» — переглянутся и станут тише. Чонгук знал это. И никогда не говорил им спасибо. Он просто ехал. Прямо. Поворот. Ещё прямо. Ветер трепал край его бомбера. Рука с татуировкой лежала на ручке газа уверенно и тяжело. Город просыпался за его спиной, но он не оглядывался. Он не знал, куда едет. Просто ехал. Набережная Хангана тянулась вдоль реки, серая лента асфальта, которую город проложил для таких, как он — для тех, кто просыпается раньше всех и не знает, зачем. Чонгук держал скорость ровно на границе разрешённого. Не превышал. В этом тоже был контроль: не дать себе разогнаться, не позволить ветру и двигателю увести его туда, где заканчиваются правила. Он проехал мимо пустых парков, мимо велосипедистов в яркой одежде, мимо одиноких утренних бегунов, которые дышали тяжело и ритмично. Они смотрели на него, когда он проносился мимо — чёрный байк, чёрная одежда, чёрный шлем. Никто не махал. Никто не улыбался. Чонгук не ждал этого. Через сорок минут он свернул с набережной и поехал в сторону района, где находился его спортзал. Не тот, куда ходят все, а частный, на цокольном этаже его же здания. Он редко пользовался им утром — обычно тренировался ближе к вечеру, когда голова была забита делами и требовалась разрядка. Но сегодня он не хотел возвращаться в квартиру. Пустота в груди была слишком свежей, слишком осязаемой. Лучше забить её железом. Он припарковал байк на подземном этаже, снял шлем, повесил его на руль. Ключи из кармана — в замок зажигания. Всё на своих местах. Лифт поднял его на цокольный этаж. Дверь в спортзал открывалась по отпечатку пальца — сенсор среагировал мгновенно, и тяжёлая металлическая дверь со щелчком отошла в сторону. Внутри было темно. Чонгук включил свет — лампы дневного света зажглись не сразу, а с лёгким мерцанием, будто нехотя. Спортзал был небольшим, но идеально укомплектованным. Стойки для приседаний, скамьи для жима, штанги, гантели — всё чёрное, всё немецкое, всё куплено у одного поставщика, который специализировался на оборудовании для профессионалов. Никаких тренажёров с телевизорами. Никаких кардиозон с подогреваемыми полотенцами. Только железо. Чонгук снял бомбер, повесил его на крючок у двери. Рубашка — белая, тонкая — обтянула плечи и грудь. Он закатал рукава ещё выше, почти до локтевого сгиба, чтобы не мешали. Татуировка открылась полностью — дракон, обвивающий сакуру, казалось, дышал вместе с ним. Он подошёл к штанге, снял блины с грифа — вчерашние, тяжёлые — и начал собирать свой вес. Сначала двадцатки, потом пятнадцать, потом мелкие, по пять. Движения были механическими, отработанными до автоматизма. Он не считал килограммы, он чувствовал их спиной. Разминка заняла десять минут. Прыжки, вращения, растяжка. Чонгук делал всё без музыки, без счёта, только слушая своё тело. Где тянет, где ноет, где отзывается тупой болью после вчерашней тренировки. Он знал каждую мышцу, каждую связку. Он строил своё тело сам, год за годом, повторение за повторением. Первый подход — жим лёжа. Чонгук лёг на скамью, взялся за гриф, снял штангу со стоек. Вес был привычным, почти лёгким. Он сделал десять повторений, не торопясь, чувствуя, как кровь приливает к мышцам. Второй подход — тяжелее. Третий — ещё тяжелее. К четвёртому он дышал тяжело, на лбу выступил пот, но он не остановился. Он никогда не останавливался на четвёртом. Потом приседания со штангой. Потом тяга. Потом подъёмы на бицепс, потом отжимания на брусьях, потом пресс. Час, полтора, два. Чонгук потерял счёт времени. Он просто двигался, поднимал, опускал, дышал, потел. Мысли, которые шумели внутри по утрам, стихли окончательно. Осталось только тело — уставшее, ноющее, живое. Когда он закончил, то сел на скамью, наклонил голову вниз и несколько минут просто сидел, восстанавливая дыхание. Пот лил с лица градом. Белая рубашка промокла насквозь, прилипла к груди и спине. Чонгук не обращал на это внимания. Он стянул рубашку через голову, отбросил её на пол, вытер лицо небольшим полотенцем, которое лежало рядом. В зеркале напротив — он сам. Торс: широкая грудь, кубики пресса, татуировка, которая переходила с правой руки на правое плечо и терялась где-то под ключицей. Кожа блестела от пота. Шрамы — несколько тонких белых линий на рёбрах и на животе. Чонгук не смотрел на них. Он знал, откуда они. Он встал, подошёл к небольшой раковине в углу, открыл кран и сунул голову под ледяную воду. Секунд двадцать, не меньше. Потом выключил, тряхнул головой — капли разлетелись по сторонам. Волосы намокли и прилипли ко лбу. В маленьком шкафчике у двери лежала запасная футболка — чёрная, хлопковая, широкая. Чонгук надел её, не вытираясь насухо. Ткань сразу промокла на спине, но ему было всё равно. Он взял телефон, который оставил на полке у входа. Несколько сообщений: от Хосока смайлик, от Чимина короткое «как спалось?» — он ответил бы позже. Одно пропущенное от номера, которого не было в контактах. Чонгук не стал перезванивать. Если важно — позвонят ещё. Он закинул мокрую рубашку в пакет, надел бомбер поверх футболки, взял ключи. Выключил свет. Дверь за ним закрылась с тем же щелчком, что и открылась. Байк ждал его внизу. Чонгук сел, завёл двигатель, выехал из паркинга. Солнце уже поднялось выше, город шумел громче. Люди спешили на работу, автобусы пыхтели на остановках, продавцы открывали ставни. Чонгук скользил между рядами машин, не обращая внимания на взгляды водителей. Он всегда был сам по себе. Он не знал, куда ехать дальше. В офис — рано. Домой — не хотелось. Можно было заехать в маленький ресторан тёти Сук, но она открывалась только к обеду. Чонгук свернул в переулок и остановился у обочины. Заглушил двигатель. Снял шлем, положил на сиденье. Посмотрел по сторонам — обычный район, высотки, деревья, магазины на первых этажах. Ничего особенного. Он не знал, зачем сюда приехал. Просто повернул, когда нужно было повернуть. Он сидел на байке, глядя на серый тротуар, и курил. Одну сигарету, вторую. Неспешно. Никуда не торопясь. Впереди был целый день. Пустой, как и все предыдущие.

***

Он проснулся от того, что диван скрипнул под ним, когда он перевернулся на другой бок. Скрип был старым, надоедливым, с металлической ноткой — пружины внутри матраса давно просились на помойку, но менять было не на что. Тэхен замер на секунду, чтобы не скрипеть дальше, потом медленно выдохнул и открыл глаза. Комната была маленькой. Очень маленькой. В сером утреннем свете, который пробивался сквозь тонкую занавеску, он видел каждую трещину на потолке, каждое пятно на обоях. Ширма с японским рисунком — пожелтевшие цапли на ветке — отгораживала его от половины Юнги. Там, за ширмой, было тихо. Юнги или ещё спал, или уже не спал, но лежал с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Тэхен никогда не угадывал. Диван стоял у стены, вплотную к подоконнику. На подоконнике — горшок с засохшим кактусом, который Юнги забыл полить три месяца назад, и стопка нот, исписанных карандашом. Тэхен протянул руку, коснулся края верхнего листа — пальцы скользнули по бумаге, шершавой, с отпечатками ластика. Он не стал читать. Это было не его. Он сел, и диван снова скрипнул — громко, на всю комнату. Тэхен замер, прислушиваясь. За ширмой тихо. Можно дышать. Он поставил босые ступни на пол. Пол был холодным — линолеум в цвет дерева, дешёвый, поцарапанный, кое-где вздувшийся у плинтусов. Тэхен пошевелил пальцами ног, привыкая к холоду. В квартире никогда не было подогрева пола. И кондиционера тоже не было — летом они с Юнги спали с открытыми окнами и мокрыми полотенцами на лбах. Зимой кутались в два одеяла и пили чай каждые полчаса, чтобы согреться. Тэхен встал, потянулся. Позвоночник хрустнул — один раз, потом второй. Он поднял руки над головой, потянулся выше, до лёгкого головокружения. Тело отозвалось приятной тяжестью — он спал всего часов шесть, но привык к такому режиму. Студент, работа, музыка. Нормально. Занавеска на окне была тонкой, почти прозрачной. Тэхен отдёрнул её и посмотрел на улицу. Двор-колодец — серые стены, мусорные баки у подъезда, кривое дерево, которое посадили неизвестно когда и неизвестно зачем. Небо было молочным, без солнца. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, залаяла собака. Обычное утро. Такое же, как вчера. Такое же, как завтра. Он опустил занавеску и пошёл в ванную. Ванная была совмещённой, размером с телефонную будку — раковина, унитаз, душевая кабина, в которой можно было только стоять. Зеркало над раковиной запотело — кто-то (Юнги) принимал горячий душ ночью и забыл проветрить. Тэхен провёл ладонью по зеркалу, стирая влагу, и увидел своё лицо. Он смотрел на себя несколько секунд, не отрываясь, без улыбки, без хмурости. Просто смотрел. В зеркале был кто-то, кого люди называли красивым. И это была правда — он не мог отрицать. Высокие скулы, ровный нос, губы с чёткой линией, глаза — большие, тёплые, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на щёки даже при таком слабом свете. Кожа была светлой, почти фарфоровой, без единого прыща, без пигментных пятен. Волосы — тёмные, мягкие, чуть вьющиеся на концах — рассыпались по лбу и закрывали уши. Красивый. Ангельская внешность, как говорили некоторые. Тэхен не чувствовал себя ангелом. Он чувствовал себя уставшим парнем, который не выспался и у которого болит спина от старого дивана. Он отвернулся от зеркала, включил воду. Умылся ледяной — как Чонгук, но по другой причине: горячая вода в этой квартире кончалась быстро, и если он потратит её сейчас, Юнги потом будет мыться холодной. Тэхен экономил. Он всегда экономил — воду, еду, деньги, слова. В маленьком шкафчике над раковиной лежала его зубная щётка — синяя, дешёвая, с облезлой щетиной. Рядом — щётка Юнги, чёрная, новая. Тэхен выдавил пасту из тюбика, который почти кончился, и почистил зубы медленно, методично, водя щёткой по каждому зубу отдельно. Ему нравилось делать что-то не спеша. В его жизни почти не было времени, которое он мог бы растягивать. Вернувшись в комнату, он услышал, как за ширмой зашевелились. Юнги проснулся. Или уже не спал. — Ты встал? — голос у Юнги был низким, сонным, чуть хриплым. — Да, — тихо ответил Тэхен, чтобы не нарушать тишину больше, чем нужно. — Который час? — Скоро семь. Юнги выругался — тихо, но со вкусом. Потом зашуршал одеялом, сел на кровати, и Тэхен увидел его силуэт за ширмой: длинные волосы, спутанные после сна, худые плечи, рука, которая чешет затылок. — Ты сегодня в училище? — спросил Юнги. — Да. Первая пара в девять. — А я ко второй вторую. — Юнги зевнул, громко, не прикрывая рот Тэхен услышал, как Юнги встал, прошлёпал босыми ногами к маленькой кухне, которая была в углу комнаты, отгороженная от остального пространства стойкой с отколотой плиткой. Кухня была смехотворной — две конфорки, холодильник, который гудел как трактор, раковина, заваленная немытой посудой, и турка, чёрная от копоти, которую Юнги никогда не мыл как следует. …Он сел на край дивана и начал одеваться. Джинсы — чёрные, потёртые на коленях, но ещё приличные. Свитер — серый, мягкий, с высоким горлом, который делал его шею длинной и красивой. Носки — тёмные, без дырок. Он проверял носки каждый день — дырки означали, что нужно покупать новые, а новые стоили денег, которых и так не хватало. Пока он застёгивал пуговицы на свитере, Юнги поставил перед ним кружку с горячим шоколадом. Не из пакетика, а настоящим — с молоком, какао и щепоткой корицы. Это был ритуал. Юнги не умел готовить почти ничего, но горячий шоколад у него получался идеальным — густым, сладким, тягучим. Тэхен не любил кофе, терпеть не мог его горечь, и Юнги запомнил это с первой же недели их совместной жизни. — Спасибо, — сказал Тэхен, беря кружку обеими руками. Глина была горячей, почти обжигающей, но он не отпускал — ему нравилось чувствовать тепло сквозь пальцы. — Не благодари. — Юнги сел напротив, на единственный табурет, и закурил. Сигарета была тонкой, с ментолом. Юнги курил по утрам всегда, хотя Тэхен сто раз говорил, что это вредно. — Ты вчера поздно пришёл. — Смена закончилась в десять. Потом шёл пешком. — Шёл бы на автобус, деньги бы не убили. — Деньги бы убили, — спокойно ответил Тэхен, делая глоток. Шоколад был сладким, ровно настолько, чтобы согреть изнутри и сделать это утро чуть менее серым. Тэхен закрыл глаза на секунду и просто почувствовал вкус — молоко, какао, немного ванили. Юнги добавил ванили сегодня. Это означало, что у него было хорошее настроение. Или плохое. С Юнги никогда не угадаешь. Они сидели молча несколько минут. Юнги курил, глядя в окно. Тэхен пил свой напиток, глядя на свои пальцы, обхватившие кружку. Пальцы у него были красивыми — длинные, тонкие, с ухоженными ногтями. Пианист. Единственное, в чём он позволял себе не экономить, — это уход за руками. Дешёвый крем, но каждый день. Маникюрный набор из «Daiso», но аккуратно. Руки — это его инструмент. Руки — это его работа, его учёба, его единственная гордость. — Ты сегодня какой свитер наденешь? — спросил Юнги, стряхивая пепел в пустую банку из-под колы. — Серый, с горлом. — Хороший. — Юнги кивнул. — Идёт тебе. Тэхен не ответил. Он не умел принимать комплименты, даже такие простые. Он допил горячий шоколад, сполоснул кружку в раковине (Юнги никогда не мыл посуду сразу, и Тэхен делал это за него — не из вежливости, а потому что грязная посуда его раздражала), надел пальто — чёрное, длинное, почти до колен, которое купил на распродаже два года назад и носил каждый день с осени до весны. Пальто было мятым, но Тэхен отутюжил его вчера вечером, потому что хотел выглядеть прилично. Училище — это почти работа. Нельзя приходить в мятом. Шапку он надел почти машинально — чёрную, вязаную, ту самую, о которой Юнги кричал каждое утро. Тэхен ненавидел эту шапку. Она сминала волосы и делала его похожим на школьника. Но спорить с Юнги было бесполезно. — Шапка? — спросил Юнги, не глядя. — Да, — вздохнул Тэхен. — Молодец. Тэхен взял рюкзак — старый, потёртый, с оторванным ремешком, который он зашил сам кривыми стежками. В рюкзаке лежали тетради с нотами, ручка, наушники (дешёвые, проводные, потому что беспроводные стоят как ползарплаты) и бутерброд — хлеб, масло, кусок сыра, завернутый в полиэтилен. Обед. Он посмотрел на Юнги. Тот всё ещё сидел на табурете, курил вторую сигарету и листал что-то в телефоне. — Я пошёл, — сказал Тэхен. — Удачи, — ответил Юнги, не поднимая головы. Тэхен вышел в коридор. Общий коридор — длинный, узкий, с запахом капусты и старой пыли. На стенах — облупившаяся краска, на полу — кафель, который был положен, наверное, ещё в восьмидесятых. Дверь в квартиру он закрыл тихо, чтобы не тревожить соседей — старуху из тридцать пятой, которая жаловалась на каждый шорох, и молодую пару из тридцать седьмой, которая ругалась каждую ночь так громко, что было слышно через три стены. Лифта в доме не было. Тэхен спустился пешком с пятого этажа, перешагивая через ступеньки по две, не держась за перила. В подъезде пахло кошками и сыростью. На первом этаже, у почтовых ящиков, стоял мужчина в халате и читал газету. Он поднял голову, когда Тэхен проходил мимо, посмотрел на него и покачал головой — то ли одобрительно, то ли осуждающе. Тэхен не понял. Он никогда не понимал соседей. Улица встретила его холодом и шумом. Сеул уже проснулся — машины сигналили в пробке, люди спешили на автобусы, аяжоссы разворачивали газетные киоски. Тэхен втянул голову в плечи, засунул руки в карманы пальто и пошёл в сторону училища. Двадцать минут пешком. Он знал каждую трещину на тротуаре, каждое дерево, каждую вывеску. Мимо круглосуточного магазина, где продавец всегда улыбался ему (Тэхен думал, что продавец гей, но не был уверен и не хотел проверять). Мимо кофейни, где девушка с косичками делала ему скидку каждый раз, когда он заходил (он перестал туда заходить, чтобы не смущать её). Мимо детской площадки, где по утрам было пусто — только качели скрипели на ветру. Он шёл и думал о музыке. Не о чём-то конкретном — просто о звуках. О том, как сегодня будет сидеть за пианино и играть гаммы. Гаммы были скучными, но он любил их. В гаммах не было ошибок. В гаммах была чистота. На перекрёстке он остановился перед красным светом. Рядом стояла девушка в школьной форме — наверное, старшеклассница. Она посмотрела на него, потом отвела взгляд, потом посмотрела снова. Тэхен чувствовал этот взгляд на своей щеке — горячий, любопытный. Он не повернул головы. Зелёный. Он перешёл дорогу быстрым шагом, чувствуя, как девушка смотрит ему в спину. В училище он зашёл за пятнадцать минут до первого звонка. Здание было старым, с высокими потолками и мраморными полами, которые сохранились ещё с японской оккупации. В коридорах пахло деревом и старыми нотами — сладковато-кислый запах, который Тэхен любил больше всего на свете. Он прошёл в класс, где стояло пианино — чёрное, огромное, с пожелтевшими клавишами. Никого ещё не было. Тэхен сел на стул, снял пальто, повесил его на спинку. Открыл крышку инструмента, провёл пальцами по клавишам — без звука, просто почувствовать. Потом закрыл глаза, поставил руки на клавиатуру и начал играть. Тихо. Очень тихо, почти шёпотом. Пальцы двигались сами — сначала правая рука, потом левая, потом вместе. Не мелодия — просто звук. Просто дыхание, переложенное на клавиши. В этом звуке не было ни ненависти, ни страха, ни усталости. Только он и инструмент, и пустота, которую музыка заполняла, как вода заполняет трещины в камне. Он не знал, сколько так просидел. Минуту, десять. Звонок прервал его, и в класс начали заходить одногруппники. Кто-то хлопнул дверью, кто-то засмеялся, кто-то громко спросил: «Тэхен, ты уже здесь?» Он убрал руки с клавиш и открыл глаза. Утро закончилось. Начинался день. Длинный, серый, такой же, как свитер. Занятие шло своим чередом. Преподаватель — пожилой мужчина с седыми висками и вечно недовольным лицом — диктовал ноты, которые нужно было записать в тетрадь. Тэхен писал автоматически, почти не глядя на бумагу. Пальцы сами выводили знаки — штили, флажки, бемоли и диезы. Он мог бы делать это с закрытыми глазами. Он поднял голову и посмотрел в окно. За стеклом было серо. Небо низко нависало над крышами, тяжёлое, ватное, без единого просвета. Дождь ещё не начался, но воздух уже стал липким, и капли висели на ветках голых деревьев за окном. Окно выходило во внутренний двор училища — маленький, замощённый плиткой, с одним чахлым кустом, который никто не поливал. Сейчас куст тоже был серым, как всё остальное. Тэхен смотрел на этот серый куст и думал. Думал о том, что ему двадцать три. Двадцать три — это много или мало? Его отец в двадцать три уже управлял небольшим цехом на мебельной фабрике. Мать в двадцать три родила его. А он — Тэхен — что он сделал к двадцати трём? Ничего. Учится. Работает. Спит на скрипучем диване в чужой квартире. Он перевёл взгляд на свои пальцы, которые продолжали писать ноты. Красивые пальцы. Талантливые. Но талант не приносил денег. Талант не снимал квартиру, не покупал новый свитер, не позволял чувствовать себя уверенно, когда смотришь на ценники в супермаркете и откладываешь рамен обратно на полку, потому что он дороже, чем вчера. Работа. Официант в «Note». Маленькое кафе с венскими стульями и джазовыми постерами. Там пахнет кофе, Тэхен не любил кофе, но запах терпел. Хозяйка добрая, коллеги нормальные, чаевые иногда бывают. Но он не любил эту работу. Не потому, что она тяжёлая — хотя ноги гудели к концу смены, и иногда попадались клиенты, которые смотрели на него как на кусок мяса. А потому, что она отнимала время. Время, которое он мог бы провести за пианино. Время, которое мог бы потратить на сочинение музыки. Время, которое утекало сквозь пальцы, как вода. Но без этой работы не было бы денег. А без денег — ничего. Даже этого места в училище, даже этой тетради с нотами, даже вечернего рамена с Юнги. Он подумал о квартире Юнги. Маленькой, тесной, с облупившимися обоями и вечно забитой раковиной. И о том, что она стала для него домом. Настоящим домом — не тем, большим, в Тэгу, с мебелью из красного дерева и отцом, который не смотрел на него после того разговора. А этим — с продавленным диваном, с ширмой с цаплями, с Юнги, который каждое утро заваривал ему чай и кричал про шапку. Тэхен не говорил Юнги спасибо. Не потому, что не хотел — потому что слова казались слишком маленькими для того, что Юнги для него сделал. Юнги принял его, когда его выгнали. Юнги не спросил, почему он плачет по ночам. Юнги просто поставил на тумбочку чашку чая и молча ушёл за ширму. Но сколько это ещё продлится? Тэхен не мог жить у Юнги вечно. Юнги не жаловался, но у Юнги была своя жизнь, свои планы, свои песни, которые он писал по ночам. Тэхен чувствовал себя обузой — даже если Юнги никогда этого не говорил. Двадцать три. Он посмотрел на свою тетрадь. Там были ноты — какие-то гаммы, упражнения, которые он запишет и забудет через неделю. Ни одного законченного произведения. Ни одной песни, которую он мог бы назвать своей. Только чужие мелодии, которые он разучивал для зачётов, и собственные обрывки, которые бросал на полпути, потому что они казались ему недостаточно хорошими. Он не сделал ничего нормального. Ничего, чем можно было бы гордиться. За соседней партой кто-то засмеялся — девушка с короткими волосами что-то шепнула подруге. Тэхен не обернулся. Он снова посмотрел в окно. Двор был всё так же сер. Воробей сел на подоконник, повертел головой и улетел. Преподаватель что-то спросил у него. Тэхен не расслышал. — Ким Тэхен, вы с нами? — голос был сухим, как осенний лист. — Да, — ответил Тэхен, возвращаясь взглядом в класс. — Извините, задумался. — Не отвлекайтесь, — строго сказал преподаватель и продолжил диктовать. Тэхен опустил голову к тетради. Пальцы снова задвигались по бумаге, выписывая ровные ряды нот. Но мысли не уходили. Они остались где-то там, за окном, в сером небе, которое не собиралось проясняться.

***

Он открыл глаза и посмотрел на часы. 7:04 утра. Офис встречал его тишиной. Не той пустотой, которая была в квартире — там тишина была живой, она дышала и давила. Здесь тишина была мёртвой. Пыльной. Офисной. Большой кабинет на верхнем этаже «Чёрного куба» — так называли здание, в котором Чонгук проводил большую часть своих дней. Стёкла от пола до потолка, серая панорама Сеула за ними, тяжёлые шторы, которые он никогда не закрывал. Стол — огромный, чёрный, полированный до зеркального блеска. На столе ничего лишнего: ноутбук, телефон, стакан с водой, одна ручка. Ни фотографий, ни бумаг, ни сувениров. Чонгук сидел в кожаном кресле, откинувшись на спинку, и смотрел в потолок. Потолок был серым, с точечными светильниками, которые ещё не горели — света из окон хватало. Он знал этот кабинет до мельчайших подробностей: где скрипит половица под ковром, где выцвела краска на батарее, какой угол стола нужно обходить, чтобы не задеть коленом. Он проводил здесь по десять-двенадцать часов каждый день, кроме воскресенья. Иногда больше. Через пятьдесят шесть минут — в ровно восемь утра — появится секретарша. Её звали Кан Соён. Она работала у него уже три года, была тихой, исполнительной и не задавала лишних вопросов. Она принесёт кофе — чёрный, без сахара, крепкий — и положит на край стола распечатанное расписание на день. Чонгук не просил её об этом. Она просто знала. Хорошие секретарши знают такие вещи. Через пятьдесят шесть минут здание начнёт оживать. Сотрудники будут заходить через турникет, здороваться с охраной, подниматься на лифтах. Кто-то будет смеяться, кто-то — пить кофе у автомата, кто-то — украдкой проверять социальные сети. Чонгук не запрещал им ничего, кроме двух вещей: опаздывать и врать. Опаздывающих штрафовал, врунов увольнял. Просто, жёстко, без объяснений. Но сейчас было только 7:04. И тишина. Чонгук закрыл глаза снова. Кресло скрипнуло под его весом — кожа хорошая, дорогая, но ничто не вечно. Он чувствовал, как ноющая боль в плечах после утренней тренировки постепенно утихает. Стоило просто сидеть неподвижно, и мышцы сами начинали отпускать. Он научился этому — ждать, пока тело успокоится. Раньше он заглушал боль работой, но работа не лечила, она только отвлекала. В кармане завибрировал телефон. Одно короткое движение — и он уже смотрит на экран. Чимин: «Ты на байке или на машине?» Чонгук посмотрел на сообщение несколько секунд. Потом убрал телефон в карман, не ответив. Они с Чимином и Хосоком не договаривались о встрече сегодня. Не было планов на вечер, не было повода собраться. Но Чимин спрашивал не из праздного любопытства. Он спрашивал, потому что Хосок, наверное, уже проснулся и начал переживать. Потому что если Чонгук не отвечает на сообщения с утра, это означает, что он либо слишком занят, либо слишком плох, либо и то, и другое. Чимин проверял. Всегда проверял. Никогда не говорил прямо, но проверял. Чонгук не ответил. Ему нечего было сказать. Сегодня он был на байке — значит, мысли в порядке. Но он не хотел, чтобы они знали, что он в порядке. Потому что если они знают, что он в порядке, то перестают волноваться. А если они перестают волноваться, он остаётся совсем один. Глупо. Он знал, что это глупо. Но ничего не мог с собой поделать. Через пятьдесят шесть минут придёт Соён. Она поставит кофе на стол, и Чонгук сделает глоток. Горький, чёрный, почти кипяток. Она скажет: «Доброе утро, господин Чон», и он кивнёт. Потом она перечислит встречи: в десять — с поставщиками, в час — обед, который он пропустит, в три — звонок с партнёрами из-за границы, в пять — отчёт от отдела безопасности. Он скажет: «Хорошо», и она выйдет. И день пойдёт своим чередом. Как вчера. Как завтра. Чонгук открыл глаза и посмотрел на город за окном. Серый. Такой же серый, как небо над Сеулом. Где-то там, внизу, люди, которые не знают его имени, живут своей жизнью. Влюбляются, ссорятся, меняют работу, покупают хлеб, плачут в подушку, смеются до колик. Чонгук не завидовал им. Он просто не понимал, зачем они всё это делают. Зачем жить, если после тебя не останется ничего, кроме денег, которых и так слишком много? Он не знал ответа. И не хотел искать. Он открыл ноутбук. Экран засветился белым, запросил пароль. Чонгук ввёл его — комбинация цифр, которую он менял раз в месяц и никогда не записывал. Рабочий стол был чистым, только три папки и одна иконка. Ни обоев, ни картинок. Только чёрный фон. Он зашёл в почту. Сорок семь новых писем. Чонгук начал просматривать их по одному — быстро, по диагонали. Ответы на то, что можно ответить коротко, остальное — в корзину или в папку «на потом». Три письма он открыл и перечитал дважды: от юристов, от финансистов и от человека, которого он не вносил в контакты, но номер узнавал с первого взгляда. Человек писал о сделке. Сделке, о которой нельзя было писать в электронной почте. Чонгук нахмурился и удалил письмо, не ответив. Он не любил, когда люди нарушали правила. Особенно его правила. Часы на стене показывали 7:48. До прихода Соён оставалось двенадцать минут. Чонгук встал с кресла, подошёл к окну и остановился, глядя на свои растопыренные пальцы, прижатые к стеклу. В отражении он увидел себя — бледное лицо, тёмные круги под глазами, шрам над бровью. Он не был красивым в этот момент. Он был просто уставшим. — Восемь утра, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в пустом кабинете. Через двенадцать минут тишина нарушится. Он ждал этого. И не ждал. В 8:00 дверь не открылась. Чонгук сидел в кресле, глядя на стрелки часов, и ждал. В 8:01 он подумал, что Соён могла задержаться в пробке — хотя за три года она не опаздывала ни разу. В 8:03 он взял телефон, чтобы написать ей. В 8:04 дверь открылась, но вошёл не тот, кого он ждал. Чонгук поднял голову. На пороге стоял Пэк Чунён. Сорок пять лет, короткая стрижка, серый костюм, лицо человека, который не улыбается, потому что забыл, как это делается. Чонгук знал его пять лет. Пэк был его правой рукой в тех делах, о которых не говорят вслух. Он не был другом — Чонгук не считал никого другом, кроме Чимина и Хосока, — но был доверенным лицом. Единственным, кто знал, как работает этот бизнес на самом деле. — Где Соён? — спросил Чонгук, не меняя позы. — Я отправил её по делам, — Пэк закрыл за собой дверь и остался стоять у входа. — Нам нужно поговорить без свидетелей. Чонгук сжал челюсть. Он ненавидел, когда его расписание меняли без предупреждения. В его жизни и так было слишком много хаоса — беспорядочные встречи, ночные звонки, люди, которые внезапно переставали выходить на связь. Работа была единственным, что он держал под контролем. Каждая встреча в строго назначенный час. Каждый документ в строго отведённой папке. Каждый человек — на своём месте. Пэк стоял на месте Соён. Это было неправильно. — Ты написал мне вчера, — сказал Чонгук. — Про сделку. — Да. — Пэк сделал шаг вперёд. — Я знаю, что ты не ответил. Поэтому пришёл сам. Чонгук не пригласил его сесть. Пэк сел сам — в кресло для посетителей, напротив стола. Чонгук смотрел на него, и в его глазах не было ничего, кроме холодного ожидания. Сделка. Эта сделка уже больше месяца жила в его голове, как заноза. Пэк принёс предложение месяц назад — крупная партия, новый покупатель, огромные деньги. Всё, что Чонгук ненавидел в этом бизнесе, собралось в одном конверте: риск, чужие люди, территория, которую он не контролировал. Обычно он говорил «нет» на такое сразу. Слишком много переменных, слишком много шансов, что что-то пойдёт не так. А когда что-то идёт не так в его деле, это означает не только потерянные деньги. Это означает трупы. Его трупы или чужие — разница невелика, когда ты видишь их лица потом во сне. Но в этот раз он не сказал «нет» сразу. И уже месяц прокручивал в голове цифры, маршруты, имена. Слишком много нулей. Слишком большой шаг вперёд. Если получится — можно будет отойти от дел на год, а то и на два. Если не получится — можно будет не отходить никуда, потому что земля в Сеуле дорогая, но кладбища тоже заполняются быстро. — Ты всё ещё думаешь, — сказал Пэк. Это был не вопрос. — Я думаю, — ответил Чонгук, — что ты идиот, раз написал мне об этом на почту. — Я зашифровал. — Ты зашифровал, — повторил Чонгук, и в его голосе появилась сталь. — Но письмо существует. На сервере. Который могут взломать. Ты понимаешь, что если это письмо увидят люди, которым не надо, мы не просто потеряем деньги? Мы потеряем всё. Офис. Тебя. Меня. — Никто не взломает, — Пэк говорил спокойно, но его пальцы на подлокотнике кресла чуть заметно дрожали. Он не боялся Чонгука — он уважал его. А уважение и страх часто идут рука об руку. — У тебя есть десять минут, — сказал Чонгук, взглянув на часы. — Расскажи мне то, чего я ещё не знаю. И если я услышу что-то, что мне не понравится, ты выйдешь из этого кабинета и больше никогда не придёшь. С любыми делами. Пэк кивнул. Он знал, что Чонгук не блефует. Пэк открыл портфель, достал тонкую чёрную папку и положил на стол. Чонгук не притронулся к ней. — Покупатель — не новый, — начал Пэк. — Я проверил. Это тот же человек, который брал у нас партию два года назад. Тогда всё прошло чисто. — Два года назад я не был в этом деле, — сказал Чонгук. — Два года назад ты работал на других людей. — Да, — Пэк не стал отрицать. — Но сделка была. Товар ушёл, деньги пришли, никто не пострадал. — Никто из наших, — уточнил Чонгук. — Пострадавшие были. — Пострадавшие всегда есть. Это не благотворительность. Чонгук замолчал. Он смотрел на папку, чёрную, без надписей, и думал о том, что внутри неё — не просто цифры и схемы. Внутри неё — его решение. Да или нет. Взять или отказаться. Продолжать или остановиться. Он ненавидел такие моменты. В бизнесе, который был прикрытием — налоги, юристы, офисные сотрудники, — всё было просто. Там были контракты, счета, гарантии. А в настоящем деле — том, о котором не знает даже Чимин, — никогда не было гарантий. Только доверие. Слово. И риск. — Десять минут начались, — сказал Чонгук. — Говори. И Пэк заговорил. Пэк Чунён говорил ровно, спокойно, как будто озвучивал отчёт по продажам. Он рассказывал о новом покупателе — старом клиенте, который вышел на связь через цепочку посредников. Товар должен был пойти через три границы, с перегрузкой в нейтральном порту. Чонгук слушал, не перебивая, его лицо оставалось неподвижным, только пальцы правой руки — той, что с татуировкой, — медленно постукивали по подлокотнику кресла. — Сумма, — перебил Чонгук. — Ещё раз сумму. Пэк назвал. Шесть нулей. Доллары. Чонгук не изменился в лице. Он видел такие цифры и больше. Но здесь дело было не в сумме. Дело было в чистоте сделки. В том, как уйти с неё, не оставив следов. В том, кто возьмёт на себя грязную работу, если что-то пойдёт не так. Последний раз, когда что-то пошло не так, Чонгук сам ездил в порт. И оставил там троих. Он не любил вспоминать эту ночь. — Деньги нужно будет отмыть, — продолжал Пэк. — Частично через старые каналы. Но есть ещё один вариант. Свежий. Чистый. Он сделал паузу, и Чонгук поднял на него глаза. — Музыкальное училище, — сказал Пэк. Чонгук замер. Потом медленно, почти по слогам переспросил: — Музыкальное? — Престижное, — уточнил Пэк. — В центре. Старое здание, государственное финансирование урезали. Они ищут частных спонсоров. Мы делаем пожертвование — официально, через фонд. Деньги уходят на стипендии, ремонт, инструменты. Никто не копает. Взамен — имя на табличке, связи с министерством культуры, полная легализация крупной суммы. Чонгук откинулся в кресле. На его лице появилось выражение, которое Пэк видел редко — не гнев, не холод, а почти насмешка. Уголок губ дёрнулся. — Музыкальное училище, — повторил он. — Ты предлагаешь мне вложить мои деньги в людей с диагнозом вечных мечтателей, которые всё смахивают на творческий кризис? Пэк не смутился. Он привык к таким формулировкам. — Они не будут знать, откуда деньги. Для них это благотворительность. А для нас — чистый лист. Чонгук покачал головой. Он встал с кресла, прошёлся по кабинету — три шага до окна, три обратно. Пэк сидел неподвижно, не отрывая взгляда от его спины. — Я знаю этих людей, — сказал Чонгук, глядя в окно. — Они ходят в чёрных свитерах, говорят о высоком и считают себя особенными. А потом оказывается, что их великая музыка не нужна никому, кроме мам. И они идут работать в кофейни и винить мир в своей бездарности. — Это училище даёт гранты, — возразил Пэк. — Не всем везёт, но некоторые… — Мне плевать на некоторых. — Чонгук резко повернулся. — Я не собираюсь содержать оркестр из неудачников. Пэк выдержал его взгляд. Он знал, что Чонгук не любит, когда с ним спорят, но он также знал, что это предложение — лучшее из возможных. Музыкальное училище не проверяют так, как проверяют строительные компании или рестораны. Искусство — это святое. В искусство не лезут. — Рисков мало, — сказал Пэк, делая акцент на каждом слове. — Такое дело приведёт нас не просто на глобальный рынок. Это повысит наш авторитет. Чонгук остановился у стола. Посмотрел на Пэка сверху вниз — не потому, что хотел подавить, а потому что так было удобнее. — Мне хватает авторитета, — сказал он тихо. — Мой авторитет держится на том, что люди боятся меня, а не на том, что моё имя выбито на табличке у входа в музыкальную школу. — Это не школа, это училище, — поправил Пэк, и тут же пожалел: Чонгук взглянул на него так, что захотелось забрать слова обратно. — Разница есть? Пэк промолчал. Чонгук вернулся в кресло, сел, положил руки на подлокотники. Татуированный дракон сжался на его предплечье, когда он чуть согнул руку. Пять секунд тишины. Потом: — Что ещё по сделке? Пэк понял, что разговор про училище закрыт. На сегодня. Он перелистнул страницу в своей голове и продолжил доклад — о маршрутах, о подстраховке, о людях, которых нужно будет задействовать. Чонгук слушал, иногда задавая короткие вопросы — о сроках, о весе груза, о том, кто будет на точке приёма. О музыкальном училище они больше не говорили ни слова. Но Чонгук запомнил. Он запоминал всё, даже то, что отвергал. Через две недели, когда он случайно заедет в этот район и увидит старое краснокирпичное здание с колоннами, в глубине его сознания что-то щёлкнет. Не потому, что он передумал. А потому, что такие совпадения не случаются просто так. Но сейчас — только сделка. Только цифры. Только холодный расчёт. Чонгук взял со стола чёрную папку, открыл её и начал читать. Пэк молча сидел напротив, ожидая вердикта. Чонгук перевернул последнюю страницу чёрной папки. Цифры, схемы, имена — всё улеглось в голове, разложилось по полочкам, как он любил. Риски были. Высокие. Слишком высокие для человека, который ценил контроль больше, чем деньги. Но был ещё кое-что, чего Пэк не знал и не мог знать. Чонгук устал. Не физически — физически он был в порядке, мышцы восстанавливались после тренировки, тело слушалось. Он устал от этой жизни. От серого утра, от пустой квартиры на сорок втором этаже, от необходимости каждое утро выбирать — байк или машина, в порядке его мысли или нет. От взглядов, которые боялись его. От друзей, которые гадали, приедет ли он сегодня живым. От людей, которых он отправлял туда, откуда не возвращаются. Большие деньги в этой сделке означали один большой шаг к выходу. Не сейчас, не завтра. Но если всё получится — через год, через два, он сможет сказать «хватит». Сможет закрыть эту часть своей жизни, оставив её в прошлом, как старый шрам, который ноет только к погоде. Он закрыл папку и поднял глаза на Пэка. — Я согласен. Пэк не вздохнул с облегчением, не улыбнулся. Он просто кивнул, как человек, который не сомневался в ответе, но ждал его с вежливым терпением. — Хорошо, — сказал Пэк. — Тогда я запускаю процесс. Подготовим товар, свяжемся с покупателем… — Стоп. — Чонгук поднял ладонь. Жест был спокойным, но Пэк замолчал на полуслове. — У меня условие. Пэк выжидающе смотрел. — Если будут жертвы, — Чонгук произнёс это медленно, чеканя каждое слово, — если пострадает хотя бы один человек, который не должен пострадать, я выхожу из игры. Немедленно. Без обсуждений. Пэк на секунду задержал дыхание. Потом осторожно сказал: — Ты же знаешь, как работают такие вещи. Иногда люди оказываются не в том месте и не в то время… — Я сказал. — Голос Чонгука стал тише, но от этого только жёстче. — Ни одного человека. Не нашего, не чужого, не случайного. Сделка должна быть чистой. Деньги — без крови. Если ты не можешь этого гарантировать, мы расходимся прямо сейчас, и я забуду твой номер. Пэк смотрел на него несколько секунд. В его глазах промелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, уважение. Он не был сентиментальным человеком, но он понимал, что Чонгук говорит серьёзно. Не потому, что он стал добрее. А потому, что за годы таких сделок у него уже было достаточно трупов, чтобы наполнить маленькое кладбище. И каждый из них снился ему. Пэк знал — Чонгук просыпается по ночам. Он никогда не говорил об этом, но Пэк знал. — Гарантирую, — сказал Пэк. — На этот раз — чисто. Я проверю маршруты сам. Никто не пострадает. Чонгук смотрел на него ещё секунду. Потом отвёл взгляд к окну, где серое небо становилось чуть светлее. — Иди. Работай. Пэк встал, забрал чёрную папку, положил её обратно в портфель. У двери он обернулся. — Чонгук-щи? Чонгук не повернулся. — Ты правильно сделал. Сделка — это наше будущее. — Будущее, — повторил Чонгук без выражения. — Выходи. Пэк вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Чонгук остался один. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене, где свет от окна падал на серую краску. В голове было пусто. Не та пустота, которая приходит после тренировки, когда мышцы гудят, а мысли уходят. Другая пустота — холодная, тяжёлая, как вода в зимнем море. Он только что согласился на сделку, которая могла принести ему свободу. Или уничтожить его. Он не знал, что выбрал. Он никогда не знал заранее. Через минуту он взял телефон. На сообщение Чимина, оставленное без ответа час назад, он набрал коротко: «На байке». Чимин ответил почти сразу: «Хорошо. Не разбейся». Чонгук убрал телефон в карман. Секретарша Соён всё ещё не вернулась. Чонгук подумал, что надо будет сказать ей, чтобы в следующий раз не отлучалась без предупреждения. Потом подумал, что Пэк, наверное, отправил её с каким-то поручением, и это поручение не касалось его. Он встал, подошёл к окну, упёрся ладонями в холодное стекло. Внизу, в сером утреннем городе, кто-то спешил на работу, кто-то вёл детей в школу, кто-то стоял в пробке и ругался. Он сделал выбор. Через все свои противоречия — сделал. А завтра будет новый день. И новое утро, и снова нужно будет выбирать — байк или машина, жизнь или её подобие.

***

Четвёртая пара закончилась. Тэхен вышел из аудитории последним — не потому, что не хотел никого толкать, а потому что ноги почти не слушались. Он стоял в коридоре секунду, прислонившись лбом к холодной стене, и просто дышал. Глаза слипались. После бессонной ночи на скрипучем диване, после трёх пар теории музыки, после того как преподаватель по гармонии заставил их писать диктант на слух — четвёртый подряд — мозг отказывался работать. Он мечтал об одном: упасть на кровать лицом в подушку и забыться. Не думать. Не слышать. Не чувствовать. Но впереди была ещё смена в кафе. Семь часов на ногах с подносами, с дурацкой улыбкой, с чаевыми, которых вечно не хватало. Тэхен выдохнул, отлепился от стены и побрёл по коридору. Староста, девушка с вечно озабоченным лицом по имени Сонми, перехватила его почти у выхода. Сунула в руки белый лист с печатью и казёнными строчками. — Тэхен, пожалуйста, отнеси ректору. Мне нужно на автобус, а ты всё равно здесь. Просто подпись, ничего больше. Он взял лист, даже не глядя. Какая разница. Всё равно. Ректорская находилась на втором этаже, в конце длинного коридора с мраморным полом и портретами старых композиторов на стенах. Тэхен прошёл мимо Бетховена, мимо Моцарта, мимо какого-то корейца, чьё имя он забыл. Дверь была приоткрыта, изнутри доносились голоса. Он постучал — два коротких удара костяшками. — Войдите, — раздался голос ректора, бодрый и чуть слащавый. Тэхен натянул улыбку. Ту самую, дежурную, которой он научился за годы работы в кафе — когда нужно выглядеть вежливым и безобидным, чтобы клиент оставил чаевые. Он толкнул дверь и вошёл. В кабинете было душно. Пахло старыми книгами, пылью и чем-то сладким — может быть, освежителем воздуха. Ректор сидел за своим массивным столом из тёмного дерева. Напротив него, в кресле для посетителей, сидел мужчина. Тэхен не посмотрел на него. Ему было всё равно, с кем ректор пьёт чай и обсуждает какие-то важные дела. — Извините, — сказал Тэхен, подходя к столу. — Можете поставить подпись? Староста попросила. Буквально на секунду. Ректор поднял голову, узнал его, кивнул. — А, Тэхен. Да, да, конечно. Положите сюда. Ректор взял листы, бегло просмотрел и положил перед собой. Потом подвинул ближе, взял ручку и начал расставлять подписи — Мне их у вас оставить? — Да, Да, Ноён завтра заберет. Ректор уже повернулся обратно к мужчине, продолжая разговор, будто Тэхена не существовало. — …мы очень признательны, господин Чон. Стипендиальный фонд давно нуждался в поддержке. Ваше участие — это огромная честь для нашего училища. Мужчина не ответил. Тэхен не смотрел на него, но краем глаза заметил, как тот сидит — прямо, почти напряжённо, положив руки на подлокотники кресла. Тёмная одежда. Тяжёлые часы на запястье. Татуировка, виднеющаяся из-под закатанного рукава рубашки. Чон. Господин Чон. В голове мелькнуло — тот самый спонсор, о котором говорили в училище. Богатый. Страшный. Тот, кого все боятся. Но Тэхену было всё равно. Он устал. Он хотел спать. Он хотел, чтобы этот день закончился. — До свидания, — тихо сказал Тэхен, ни к кому конкретно не обращаясь, и направился к двери. Он не знал, что мужчина в кресле поднял голову, когда он заговорил. Не знал, что тот посмотрел ему в спину — на длинное пальто, на тёмные волосы, на то, как он идёт, чуть сутулясь, будто несёт на плечах тяжесть больше своего веса. Чонгук смотрел ровно три секунды. Потом перевёл взгляд обратно на ректора, который продолжал рассыпаться в благодарностях. Дверь за Тэхеном закрылась. — …и наши студенты, — говорил ректор, — они будут вдохновлены тем, что такой человек, как вы… Чонгук его не слушал. Он смотрел на дверь, за которой только что кто-то вышел. Непонятно кто. Просто студент. Просто парень с красивым лицом и усталыми глазами, который даже не посмотрел в его сторону. Чонгук не знал, почему запомнил его лицо. Такие лица не запоминают. Их пролистывают, как рекламу в метро. Но он запомнил. ——— Тэхен открыл дверь ключом со второго раза — пальцы не слушались. В прихожей было темно, пахло тушёным рисом и табаком. Он скинул ботинки, даже не поставив их аккуратно, просто отшвырнул в сторону, повесил пальто на вешалку мимо, так что оно упало на пол. Тэхен не поднял. Прошёл в комнату. Диван стоял расстеленный — Юнги не убрал постель, потому что знал, что Тэхен всё равно сразу ляжет. На столе, накрытом клетчатой клеёнкой, стояла тарелка с рисом, кусок рыбы и стакан воды. Тэхен опустился на табурет, даже не снимая рюкзака. Лямки врезались в плечи, но он не чувствовал. Он смотрел на еду, но есть не хотелось. Хотелось только закрыть глаза и чтобы всё исчезло. Из-за ширмы послышался шорох. Юнги вышел — волосы растрёпанные, в старой футболке и домашних штанах. Он не спрашивал, как прошёл день. Он просто сел напротив, положил на стол пачку сигарет и зажигалку, и закурил, не спрашивая разрешения. На кухне была открыта форточка, поэтому дым уходил на улицу. — Ешь, — сказал Юнги после первой затяжки. — Не хочется, — ответил Тэхен. Голос был тусклым, безжизненным. — Всё равно ешь. Завтра ноги не унесут. Тэхен взял палочки, подцепил немного риса, пожевал. Рис был безвкусным, как картон. Он проглотил, запил водой. — Пары были дурацкие, — сказал он, глядя в тарелку. — Гармония опять придиралась. Сказала, что я беру фальшивые ноты. Я брал правильные, она просто не слышит. Юнги промолчал. — Погода тоже паршивая. Весь день серое небо, ни одного луча. Когда уже будет солнце? — Тэхен поставил палочки. — А ещё наш ректор нашёл спонсора. Опять. Теперь училище, наверное, снова войдёт в топ три самых дорогостоящих. Как будто от этого нам, студентам, легче живётся. Юнги стряхнул пепел в банку. — Спонсора? — переспросил он без особого интереса. Пятый курс, выпускные экзамены, диплом — у него не было времени думать о спонсорах. — Ага, — Тэхен отпил воды. — Какой-то мужик в дорогом пиджаке. Я не вглядывался, только пиджак заметил — хороший пиджак, наверное, сшит на заказ. И татуировка на руке. Вот и всё. Юнги перестал жевать сигарету. — Татуировка? — спросил он. — Ну да. Странная, на всю руку. Много разных элементов, какой-то дракон или что-то такое. Я не разглядывал, мне было всё равно. Юнги молчал несколько секунд. Потом медленно выдохнул дым и сказал: — Чон Чонгук. Тэхен поднял на него усталые глаза. — Откуда ты знаешь? — Это он. — Юнги прищурился. — Тот, про кого я тебе говорил. Не приближайся к нему. Тэхен отставил стакан. В голосе Юнги появилась жёсткость, которой он раньше не слышал. — Кто он вообще такой? — спросил Тэхен. — Богатый — это видно. Но что он делает? Юнги затушил сигарету, повертел окурок в пальцах, потом бросил в банку. — Никто не знает, — сказал он. — Вот в чём дело. У него блестящая репутация, его имя знает вся Корея. Но откуда у него деньги — никто не может сказать. Нефть? Нет. IT? Нет. Недвижимость? Частично, но не на такие суммы. Его офис — прикрытие. Это все знают. Но никто не может докопаться до сути. Тэхен нахмурился. — Может, он просто бизнесмен? — Бизнесмены не боятся, — ответил Юнги. — А его боятся. Я слышал истории. Он не из тех, кто играет по правилам. Люди, которые переходили ему дорогу, исчезали. Или находились в больницах. Или в моргах. Тэхен помолчал. Потом усмехнулся — коротко, без радости. — И что? Он спонсор нашего училища. Будет сидеть на концертах и хлопать. Мне-то какое дело? Юнги посмотрел на него долгим взглядом. — Просто держись от него подальше, — повторил он. — Такие люди не приносят ничего хорошего. Даже если спонсируют искусство. Тэхен кивнул, но кивок был вялым, почти незаметным. Он и не собирался быть любимчиком у какого-то спонсора Он вернулся к рису, доел его через силу, допил воду. — Я спать, — сказал он, поднимаясь. — Чистить зубы, — напомнил Юнги. — Да, мамочка, — бросил Тэхен через плечо. В голосе мелькнула тень сарказма — усталого, привычного. Он ушёл в ванную, почистил зубы, умылся. Вернулся в комнату, рухнул на диван лицом в подушку. Даже не разделся. Юнги услышал, как диван скрипнул, а потом наступила тишина. Он сидел на табурете ещё несколько минут, глядя в окно, где за тонкой занавеской чернело ночное небо. Потом достал ещё одну сигарету, но закуривать не стал — просто покрутил в пальцах. — Чон Чонгук, — прошептал он одними губами. — Зачем тебе музыкальное училище? Что тебе там нужно? Ответа не было. Только тишина и тяжёлое дыхание спящего Тэхена.