Амнезия

Прошла неделя. Целая неделя с тех пор, как Лазарев поселился в квартире Ирины. Неделя, которая перевернула её жизнь с ног на голову и вытряхнула из неё весь привычный уклад. Она привыкла к тишине. К идеальному порядку. К тому, что каждая вещь лежит на своём месте. К тому, что утром она пьёт кофе в одиночестве, просматривая новости и планируя день. К тому, что вечером она возвращается в пустую квартиру, принимает душ и ложится спать. Теперь всё было иначе. Лазарев заполнил её пространство собой. Его вещи — немногочисленные, привезённые из его съёмной квартиры — разбросались по всей спальне. Его ноутбук занял её рабочий стол в гостиной. Его музыка — что-то современное, ритмичное, совершенно не её стиль — звучала из колонок по вечерам. Его запах — древесный парфюм, гель для душа, что-то ещё, неуловимое, мужское — пропитал все комнаты. Ирина просыпалась и засыпала с ощущением, что её территория больше не принадлежит только ей. Но самым трудным был не быт. Самым трудным был он сам. Лазарев с амнезией был совершенно другим человеком. Не тем заносчивым, самоуверенным хирургом, который два года изводил её своим присутствием. А кем-то... другим. Нежным. Внимательным. Заботливым. Он готовил ей завтраки — неумело, но старательно. Он ждал её с работы. Он интересовался её днём. Он массировал ей плечи, когда она уставала. И он постоянно, непрерывно, неудержимо к ней прикасался. Для него это было естественно. Для неё — пытка. Пытка, потому что её тело предавало её. Оно отзывалось на его прикосновения. Оно хотело их. И это желание пугало её больше всего. — Ты опять дёргаешься, — сказал он как-то вечером, когда она отстранилась от его руки, лёгшей ей на талию. — Ира, что происходит? Ты уже неделю как на иголках. Они сидели на диване перед телевизором — вернее, он сидел, а она полулежала, положив ноги ему на колени. Эта поза была его инициативой. «Ты устала. Давай я сделаю тебе массаж ступней». Она не смогла отказаться — это выглядело бы подозрительно. И теперь его пальцы медленно, умело разминали её стопы, и это было... божественно. — Ничего не происходит, — ответила она, не открывая глаз. — Просто устала. Трудная неделя. — Врёшь, — сказал он спокойно. — Ты врёшь мне уже неделю. Что случилось, Ир? Ты разлюбила меня? Она открыла глаза. Он смотрел на неё — серьёзно, без тени своей обычной насмешливости. Его голубые глаза в полумраке гостиной казались почти тёмными. Тёмные волосы были взъерошены — он постоянно запускал в них пальцы. На щеках — тень щетины, которую он не сбривал уже пару дней. Он выглядел... уязвимым. — Нет, — сказала она тихо. — Я не разлюбила тебя. Это была правда. Она не могла разлюбить то, чего никогда не любила. Но почему-то её ответ прозвучал искренне. Даже для неё самой. — Тогда в чём дело? — он перестал массировать её стопы. — Ты отстраняешься, когда я к тебе прикасаюсь. Ты спишь в гостевой спальне. Ты... ты словно боишься меня. — Я не боюсь. — Тогда что? Она молчала, лихорадочно подбирая слова. Её светлые волосы рассыпались по подушке. Чёлка упала на глаза, скрывая выражение лица. — Я... переживаю из-за твоей травмы, — сказала она наконец. — Врач сказал, что тебе нужен покой. Никаких волнений. Я не хочу... перегружать тебя. — Перегружать? — он усмехнулся. — Ира, мне двадцать пять лет. Я здоров как бык, если не считать дырки в памяти. Ты меня не перегрузишь. Наоборот, — он понизил голос, и его пальцы снова начали массировать её стопу, поднимаясь выше, к щиколотке, — я хочу, чтобы ты меня перегружала. Я хочу тебя. Постоянно. Это сводит с ума. От его слов по телу пробежала горячая волна. Ирина резко села, убирая ноги с его колен. — Костя, нам нужно... соблюдать режим. Ты ещё не полностью восстановился. Давай... подождём. — Чего подождём? — он смотрел на неё с недоумением. — Мы живём вместе два года. Мы спали в одной постели. Что изменилось? — Ничего. Просто... — Просто что? — он встал с дивана, обошёл его и сел рядом с ней. Близко. Слишком близко. Его бедро прижалось к её бедру. Его рука легла на её плечо. — Ира, посмотри на меня. Она подняла глаза. Его лицо было совсем рядом — она видела каждую ресничку, каждую морщинку в уголках его голубых глаз. — Ты меня ещё любишь? — спросил он тихо. Она смотрела в его голубые глаза и не знала, что ответить. Любит ли она его? Она никогда его не любила. Она его терпеть не могла. Но этот человек — этот нежный, заботливый, влюблённый Костя — он был... другим. И к этому другому Косте она начинала испытывать что-то, чему не могла подобрать названия. — Да, — прошептала она. — Люблю. Это была ложь. И правда. Одновременно. Он выдохнул — словно гора с плеч. И поцеловал её. Этот поцелуй был не таким, как предыдущие. Не лёгким, не почти целомудренным. Он был глубоким, требовательным, полным подавленной страсти. Его язык скользнул между её губ, и она — сама не ожидая от себя — ответила. Её руки легли на его плечи. Пальцы зарылись в его тёмные волосы — они были мягкими, шелковистыми на ощупь. Он застонал и притянул её ближе. — Ира, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Ириша моя. Я так соскучился. Его губы переместились на её шею — туда, где ещё оставался след от предыдущего засоса. Он поцеловал это место с такой нежностью, что у неё перехватило дыхание. Потом прикусил — легонько, играючи. — Не смей, — выдохнула она. — Второго засоса я не переживу. — Переживёшь, — прошептал он ей в шею. — Ты сильная. И поцеловал снова. Его руки гладили её спину, талию, поднимались выше. Одна рука скользнула в её светлые волосы, перебирая пряди. Другая легла на бедро, сжимая его сквозь ткань домашних брюк. Ирина чувствовала, как тает. Как рассыпается в прах её оборона. Как тело берёт верх над разумом. Его прикосновения были... правильными. Именно такими, какие ей были нужны. Именно там, где она хотела их чувствовать. Но где-то в глубине сознания билась тревожная мысль: «Это неправильно. Это не он. Ты пользуешься его болезнью». — Костя, — она упёрлась ладонями в его грудь, мягко отстраняя. — Подожди. Он остановился. Поднял голову. Его глаза были затуманены страстью, но в них читалось и беспокойство. — Что? — спросил он хрипло. — Давай... не сегодня. Я правда устала. И ты тоже. У тебя голова болит? — Голова не болит. Но если ты не хочешь... — Дело не в том, что я не хочу, — солгала она. — Дело в том, что я за тебя беспокоюсь. Пожалуйста, давай подождём ещё немного. Пока ты окончательно не поправишься. Он смотрел на неё несколько секунд. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Но знай: я считаю дни. И когда ты дашь зелёный свет... — он наклонился и прошептал ей на ухо: — Я тебя не отпущу всю ночь. Мурашки побежали по её коже. От его слов. От его тона. От жара его дыхания. Она резко встала с дивана. — Спокойной ночи, Костя. — Спокойной ночи, Иринка-апельсинка, — отозвался он с улыбкой. — Сладких снов. Она ушла в гостевую спальню и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось как сумасшедшее. Губы горели. Кожа помнила каждое его прикосновение. «Что я делаю? — спросила она себя. — Что я, чёрт возьми, делаю?» Ответа не было. --- Следующее утро началось как обычно — с запаха кофе и шума на кухне. Но когда Ирина вошла туда, её ждал сюрприз. Лазарев стоял у плиты в одном полотенце на бёдрах. Его тёмные волосы были мокрыми после душа, капли воды стекали по плечам и груди. Он обернулся, услышав её шаги, и улыбнулся. — Доброе утро, Ируша. Ирина замерла на пороге. Она, конечно, знала, что он молод и в хорошей форме — хирурги вообще следят за собой. Но одно дело знать, а другое — видеть воочию. Широкие плечи. Рельефные мышцы груди и живота. Узкие бёдра. Полотенце держалось на каком-то честном слове. — Ты... почему ты в таком виде? — выдавила она, отворачиваясь. — Жарко, — пожал он плечами. — И я забыл взять одежду в ванную. А ты спишь. Не хотел будить. Она подошла к кофемашине, стараясь не смотреть в его сторону. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, чёлка падала на глаза. Она чувствовала, как краснеет — позор в её-то возрасте. — Я принесу тебе халат, — сказала она. — Не надо. Мне и так хорошо. — он приблизился к ней сзади, и она ощутила жар его тела. Его руки легли ей на талию. Губы прижались к плечу — туда, где халат чуть сполз, открывая кожу. — Доброе утро, Ириша. — Доброе утро, — прошептала она, замирая. Его губы скользнули выше — на шею, на то самое место за ухом, где ещё держался след от засоса. Она вздрогнула. — Ты такая напряжённая, — заметил он. — Тебе нужно расслабиться. — Я расслаблюсь, когда ты наденешь штаны. Он рассмеялся — низко, хрипловато. — Договорились, — он отстранился, но прежде чем отойти, легонько прикусил её плечо — там, где только что целовал. Она ахнула. — Лазарев! — Это чтобы ты помнила, — он уже направлялся к выходу из кухни. — Я скоро. Она осталась одна, дрожащими руками наливая кофе. На плече, там, где он укусил, остался красный след. Ещё один засос? Или просто укус? Она не знала. Но это место горело и пульсировало, напоминая о нём. Через пять минут он вернулся — в домашних штанах и футболке. Слава богу. Они позавтракали, и Ирина начала собираться на работу. — Когда тебя допустят к операциям? — спросил он, наблюдая, как она красится перед зеркалом в прихожей. — Роман Борисович сказал, что ты можешь начать с консультаций на следующей неделе. К операциям — через две, если не будет осложнений. — С ума сойти, — он покачал головой. — Две недели без скальпеля. Я сдохну от скуки. — Потерпишь, — она подвела губы помадой, поправила чёлку. — Здоровье важнее. — А ты? — он подошёл ближе, встал у неё за спиной, глядя на их отражение в зеркале. — У тебя сегодня операции? — Три. Одна плановая, две экстренные. — Береги руки, — он взял её ладони в свои, поднёс к губам и поцеловал каждую. — Они у тебя золотые. Ирина замерла. Этот жест — такой простой, такой интимный — тронул её больше, чем все вчерашние поцелуи. Она смотрела на их отражение в зеркале: она — строгая, в деловом костюме, с уложенными светлыми волосами; он — домашний, взъерошенный, с тенью щетины и голубыми глазами, полными нежности. Они выглядели как пара. Но они не были парой. — Мне пора, — она высвободила руки. — Ты... отдыхай. Читай. Смотри телевизор. Вечером я приду. — Я приготовлю ужин, — пообещал он. — Настоящий. Не омлет. Что ты любишь? — Не стоит... — Что. Ты. Любишь? — повторил он с нажимом. — Пасту с морепродуктами, — сдалась она. — Будет паста с морепродуктами, — он улыбнулся. — Иди. И помни обо мне. — Куда я денусь, — пробормотала она и вышла. --- В больнице было неспокойно. Салам Гафурович ждал её в кабинете с каким-то странным выражением лица. — Ира, присядь, — сказал он вместо приветствия. — Что случилось? — она села, чувствуя неладное. — Вчера вечером ко мне подходила старшая медсестра из реанимации, — он помолчал. — Говорит, в городе поползли слухи. Про тебя и Лазарева. — Слухи? — она напряглась. — Говорят, что ты воспользовалась его амнезией, чтобы заполучить его. Что он никогда не был твоим любовником, а ты играешь роль, чтобы удержать его. Что это... как это по-новому... абьюз. Ирина побледнела. Её зелёные глаза расширились. — Это неправда, — сказала она тихо. — Я не... я не хотела... мне Роман Борисович сказал, что нельзя травмировать его правдой... — Я знаю, — перебил Салам. — Я знаю, Ира. Но люди есть люди. Им нужны сенсации. Главврач и молодой хирург — идеальная тема для сплетен. — Кто это распускает? — Не знаю. Но подозреваю, что это кто-то из тех, кто знал о ваших реальных отношениях. Кто-то, кто видел, как вы ссорились. Ирина задумалась. Кто это мог быть? Вся операционная бригада видела их стычки. Десятки людей. — Что мне делать? — спросила она. — Ничего, — Салам пожал плечами. — Слухи утихнут. Игнорируй их. И будь осторожнее на людях. — Я и так осторожна, — она потёрла виски. — Я не даю ему повода... нигде, кроме как дома. — А дома? — Салам прищурился. — Дома... сложнее, — призналась она. — Он очень... настойчивый. — Настойчивый? — Салам усмехнулся. — Или ты просто не хочешь ему отказывать? — Салам! — Извини, — он поднял руки. — Это не моё дело. Просто будь осторожна. И помни: он вспомнит. Рано или поздно. И когда это случится, тебе придётся отвечать за всё, что между вами произошло. Ирина вышла из кабинета с тяжёлым сердцем. «Он вспомнит. Рано или поздно.» Эта мысль преследовала её весь день. На операциях она отключалась от неё, сосредотачиваясь на работе. Но в перерывах, в короткие минуты тишины, она возвращалась. Она представляла, как Лазарев вдруг посмотрит на неё — и в его голубых глазах больше не будет нежности. Только ненависть. Та самая ненависть, которую она видела раньше — замаскированная под насмешку, но всё равно узнаваемая. «Что ты со мной сделала? — спросит он. — Ты воспользовалась моей беспомощностью? Ты играла со мной?» И она не будет знать, что ответить. Потому что она действительно играла. По необходимости. По рекомендации врача. Но играла. И с каждым днём эта игра становилась всё менее игрой и всё более... чем-то настоящим. --- Вечером она вернулась домой поздно — задержала экстренная операция. Аневризма брюшной аорты, похожий случай на тот, что они оперировали в день травмы Лазарева. Пациент выжил. Ирина вышла из операционной выжатой как лимон, но довольной. В квартире пахло едой. Она вошла на кухню и замерла. Лазарев стоял у плиты — на этот раз полностью одетый, в фартуке поверх футболки. Стол был сервирован: две тарелки, свечи, бокалы с вином. На плите кипела паста, на сковороде шипели морепродукты. — Ты опоздала, — сказал он, оборачиваясь. — Я уже начал волноваться. — Экстренная операция, — она сняла пальто, повесила его в прихожей. — Прости. Не могла уйти. — Понимаю, — он подошёл, обнял её. — Ты устала. Садись. Ужин почти готов. Она села за стол, чувствуя странное, непривычное тепло в груди. Её ждали. Для неё приготовили ужин. О ней волновались. Как давно с ней такого не случалось? Лазарев поставил перед ней тарелку с пастой — выглядело потрясающе: креветки, мидии, черри, базилик. Налил вина. — Пробуй, — сказал он, садясь напротив. Она попробовала. Это было вкусно. Действительно вкусно. — Где ты научился готовить? — спросила она. — Жил один, — пожал он плечами. — Пришлось. Не пиццей же питаться. — Ты помнишь, что жил один? — Смутно. Помню квартиру. Какую-то... съёмную. Но не помню деталей. В памяти провал. Будто смотришь кино и пропустил серию. Ирина кивнула. Она не стала углубляться в эту тему — боялась сказать что-то не то. Они ужинали при свечах. Лазарев рассказывал о книгах, которые читал в её отсутствие — он нашёл её библиотеку и теперь поглощал тома один за другим. Ирина слушала, иногда вставляя реплики. Атмосфера была тёплой, почти семейной. После ужина он убрал со стола — наотрез отказавшись от её помощи — и они переместились в гостиную. — Давай посмотрим кино? — предложил он. — Что-нибудь лёгкое. Комедию. — Давай. Они сели на диван. Лазарев нажал кнопку на пульте, и телевизор ожил. Но вместо того чтобы смотреть на экран, он смотрел на неё. — Что? — спросила она, заметив его взгляд. — Ничего. Просто... ты красивая. Она фыркнула. — Я уставшая, не накрашенная и в домашнем халате. — Именно поэтому и красивая, — он протянул руку и заправил прядь светлых волос ей за ухо. — Настоящая. Без маски. Она не нашлась что ответить. А он уже повернулся к экрану, выбрал какой-то фильм и откинулся на спинку дивана, притягивая её к себе. Ирина позволила себе прижаться к его плечу. Это было... приятно. Где-то на середине фильма она задремала. Последнее, что она помнила — его рука, гладящая её волосы, и его голос, тихо говорящий: — Спи, Иринка-апельсинка. Я рядом. Она проснулась от того, что он нёс её на руках в спальню. Ту самую, главную спальню, где раньше спала только она. — Что... куда ты меня несёшь? — пробормотала она спросонья. — В постель, — тихо ответил он. — Ты уснула на диване. Неудобно. — Я могу сама... — Можешь. Но я хочу так. Он опустил её на кровать — на ту самую, на которой она спала одна долгие годы. Укрыл одеялом. Наклонился и поцеловал в лоб. — Сладких снов. — Костя... — Да? Она хотела сказать: «Не уходи». Но не сказала. — Спасибо за ужин. — Пожалуйста, — он улыбнулся и вышел, тихо прикрыв дверь. Ирина лежала в темноте и смотрела в потолок. Сердце билось быстро-быстро. В постели пахло им — его гелем для душа, его парфюмом, им самим. И ей это нравилось. «Господи, — подумала она. — Я пропала».