bitter sweet

Утро среды встретило Намгю запахом гари за окном — где-то жгли прошлогоднюю листву, и горьковатый дым просачивался сквозь щели в раме, смешиваясь с холодным воздухом незакрытого балкона. Он лежал, глядя в потолок, и думал о том, что послезавтра превратилось в «сегодня». Су Бон возвращался в Сеул. Телефон на тумбочке молчал — было всего полдень, и Су Бон, скорее всего, ещё спал после вчерашнего концерта в Тэгу. Намгю не стал писать первым, хотя пальцы чесались. Вместо этого он встал, прошёлся босиком по холодному полу на кухню, включил чайник. Кофе. Сегодня — крепкий, чёрный, без сахара. Организм требовал встряски. В ванной он долго разглядывал себя в зеркале. Лицо осунувшееся, но не больное — просто уставшее. Под глазами лёгкие синяки, которые можно замазать консилером. Губы сухие — он машинально потянулся за бальзамом. Сегодня хотелось чего-то простого, без жемчужин, страз и серебряных звёздочек. Никакой эльфийской нежности и шифоновых бантов. Просто работа. Он выбрал тёмно-зелёную рубашку из плотного шёлка — глубокого, бутылочного оттенка, который делал его кожу ещё бледнее. Рубашка была свободной, мужского кроя, но он заправил её только спереди, оставив заднюю часть навыпуск, и закатал рукава до локтей, открывая дракона на левом предплечье и какую-то абстрактную херню на правом. На шею — ничего. Никаких чокеров, цепочек, бантов. Просто открытый ворот, простая серебряная серьга в ухе — маленькое кольцо, которое он почти никогда не носил, предпочитал всегда что-то более элегантное. Брюки — чёрные, прямые, с идеальными стрелками. Туфли — матовые дерби без шнурков. Волосы он стянул в низкий хвост на затылке, выпустив пару прядей у висков. Образ был таким…мужицки-строгим, вот не деловой, но какой-то грубый, без какой либо элегатности. Намгю чувствовал себя не в своей тарелке, хотелось переодеться. И одновременно ему страшно нравилось чувство физического комфорта. — Ты похож на гробовщика. — сказал он отражению. Отражение не ответило. В клуб он приехал к четырём. Мен Ги уже был на месте — сегодня в какой-то дурацкой футболке с принтом в виде кота, играющего на саксофоне. Он нарезал лайм и напевал под нос что-то из репертуара начала нулевых. — О, — сказал он, увидев Намгю. — Ты сегодня... мужик. — Я всегда мужик. — Ну да, конечно. Просто иногда ты мужик в пайетках и жемчугах, а сегодня — мужик, который собирается продать мне страховку. Что случилось? Твой фиолетовый отменил возвращение? — Ничего не случилось. Просто захотелось простого. — Простое тебе не идёт, — Мен Ги пожал плечами. — Я скучаю по стразам. Они были весёлыми. А еще твои глупые банты. — Могу подарить тебе пару. Будешь клеить на лоб. — Я подумаю над этим. — Мен Ги подвинул ему стакан воды. — Четвертинка сегодня? — Половина. — Ого. Половина. Тяжёлый день предвидится? — Тяжёлая ночь. Мы закрываемся поздно, а потом... — Намгю осёкся. Он ещё не решил, рассказывать ли Мен Ги о том, что Су Бон возвращается. Это делало всё слишком реальным. — А потом что? — бармен поднял бровь. — А потом я поеду домой и высплюсь. — Врёшь. — Мен Ги, отвали. Тот поднял руки в знакомом жесте и вернулся к лайму. Среда в клубе была рабочей лошадкой — не тихий понедельник и не шумная пятница, а что-то среднее. Завсегдаи приходили к восьми, к десяти подтягивались компании помоложе. Музыка была ровной, без экстремальных басов, свет — приглушённым, тёплым. Намгю проверил поставки, принял звонок от бухгалтера, разрулил небольшую ссору между двумя танцорами, которые не поделили место в гримёрке. Всё шло гладко. Слишком гладко. К полуночи, когда зал наполнился достаточно, чтобы гул голосов перекрывал музыку, Намгю поймал себя на том, что пятый раз проверяет телефон. Су Бон прислал короткое: «вылетаю через час. буду в Сеуле утром. хочу тебя видеть. можно?» — на что Намгю ответил «можно», стараясь, чтобы голос в голове звучал равнодушно. Но пальцы дрожали. К часу ночи он сидел в кабинете, откинувшись в кресле, и смотрел в потолок. Работа была сделана. Счета проверены. Охрана на месте. Танцоры отработали свои выходы. Можно было ехать домой, лечь спать, дождаться утра и... И что? Увидеть Су Бона? От одной мысли об этом внутри всё скручивалось в тугой узел — не страх, не радость, а что-то среднее, чему он не знал названия. Волнение, пьянящее, тягучее. Он ждал его, прикосновений, дыхания. Голос, запах. Всё. В дверь постучали. — Открыто. Мен Ги вошёл, держа в руках два стакана — в одном что-то тёмное, в другом вода. — Ты домой собираешься? — спросил он, ставя стаканы на стол. — Пока не знаю. А что? — Да ничего. Просто смотрю на тебя и вижу, что ты опять себя накручиваешь. — Мен Ги сел на диван, закинул ногу на ногу. — Ты когда последний раз нормально отдыхал? Не спал, а именно отдыхал? С людьми, с разговорами, без вот этого всего? — он обвёл рукой кабинет. — Я отдыхаю. — Ты работаешь, нюхаешь и спишь. Иногда плачешь в трубку своему рэперу. Это не отдых, это какой-то эмо-марафон. Намгю хотел послать его, но осёкся. Мен Ги был прав. Он не отдыхал. Он не позволял себе расслабиться, потому что расслабление означало потерю контроля, а потеря контроля — это срыв. Но сегодня... сегодня что-то было иначе. Может, половина таблетки любимого лакомства сделала своё дело, может, мысль о возвращении Су Бона грела изнутри, а может, он просто устал быть один. — Поехали ко мне. — сказал он внезапно, даже для самого себя. Мен Ги удивлённо поднял брови. — Что? — Поехали ко мне. Выпьем. Поговорим. У меня есть виски и я знаю интересную игру, которая тебе явно будет по душе. Ты прав, я хочу отдохнуть. Но не один. Мен Ги смотрел на него несколько секунд, потом его лицо расплылось в улыбке — не ехидной, не насмешливой, а какой-то почти тёплой. — Ты приглашаешь меня в гости? Ты, который никогда никого не пускает в свою квартиру, кроме фиолетового принца? — Ты не никто. Ты мой бармен. — Я твой друг. Скажи это. — Ты мой друг. Доволен? — Очень. — Мен Ги встал. — Тогда поехали. Только я плачу за такси. — Я получаю зарплату в три раза больше тебя, я могу позволить себе оплатить такси для себя и друга. — Да, но ты предложил выпить твой виски. Значит, такси за мной. — Это не логично. — Это барменская математика. Не спорь. Намгю закатил глаза, но спорить не стал. Через сорок минут они уже сидели на полу в гостиной Намгю, скрестив ноги, как два студента в общаге. Стеклянный журнальный столик был заставлен бутылками — виски, который Намгю держал на случай особенно хреновых дней, какой-то ром, купленный в дьюти-фри ещё год назад и забытый на полке, и пара банок пива, которые Мен Ги выудил из своего рюкзака со словами «профессиональная привычка». Рядом с бутылками стояли два стакана — не парные, потому что у Намгю отродясь не было полного набора посуды, — и открытая пачка чипсов для вида. — За встречу — Мен Ги поднял стакан с виски. Без льда, как любил Намгю. — Мы виделись целый день, идиот. — Это не считается. Тогда мы были на работе. Сейчас мы... — Два придурка на полу? — Два старых друга, которые слишком редко говорят по душам. — Мен Ги чокнулся своим стаканом о стакан Намгю и выпил. Виски обжёг горло, потёк теплом в грудь. Намгю зажмурился, выдохнул, откинулся спиной на диван, с которого они предусмотрительно скинули подушки на пол. MDMA уже почти отпустила, оставив после себя только лёгкую расслабленность, и алкоголь ложился на неё мягко, не агрессивно. — Знаешь, — начал Мен Ги, вертя стакан в пальцах, — я иногда вспоминаю, как мы познакомились. И каждый раз думаю: «Бля, как я вообще выжил тогда?» — Я тоже об этом думаю, — Намгю прикрыл глаза. — Ты был жалким. — Эй! — Был. Лежал в переулке, весь в крови, с разбитым лицом. Я думал, ты труп. — Это была не кровь, это был кетчуп, — фыркнул Мен Ги. — Шучу. Крови было много. И денег ты мне занял тогда. Помнишь? Намгю помнил. Два года назад. Он возвращался из клуба под утро, пьяный в хлам, злой на весь мир. В переулке за клубом, возле мусорных баков, лежал кто-то, скрючившись в три погибели. Намгю сначала хотел пройти мимо — какое ему дело до чужого тела в канаве? Но тело застонало, и он, споткнувшись о собственную туфлю, наклонился. Парень был молодой, худой, с разбитым носом и заплывшим глазом. Одежда грязная, но не дешёвая — видно, что не бомж. На запястье — татуировка в виде цепочки бинарного кода. Намгю почему-то запомнил именно её. — Ты жив? — спросил он, тряхнув парня за плечо. — Жив, — прохрипел тот. — Но кошелёк спиздили. — Кто? — Какие-то ребята. Я им должен был. За крипту. Намгю хмыкнул. Крипта. Ну конечно. — Встать можешь? — Не знаю. — Пробуй. Парень попытался — и зашипел от боли в рёбрах. Намгю, выругавшись, подхватил его под мышки, дотащил до круглосуточной аптеки, купил бинты и антисептик, а потом, сам не зная зачем, отвёз в свою квартиру — ту самую, на восьмом этаже. Там он обработал его раны, налил чаю и спросил: — Как тебя зовут? — Мен Ги. А тебя? — Намгю. Так началась их дружба. — Ты тогда сказал: «Если тебе нужна работа, у меня есть место бармена», — Мен Ги отпил ещё виски. — Я подумал: «Бля, этот мужик меня подобрал с улицы и теперь предлагает работу. Он либо ангел, либо идиот». — Идиот. — сказал Намгю. — Скорее, ангел. Только злой и с наркотиками. — Я не ангел. Я просто увидел татуировку на твоём запястье и подумал, что ты программист. А программисты умеют считать деньги. Мне нужен был бармен, который не ворует из кассы. — Я не программист. Я просто любитель крипты. И да, я проебал состояние. Ты знал об этом, когда брал меня на работу? — Догадывался. Но ты был жалким, а я был пьяным. Это показалось мне достаточным основанием. Мен Ги рассмеялся — громко, запрокинув голову. Смех у него был хороший, заливистый, совершенно не сочетающийся с его обычно циничным видом. — Ты спас меня, Намгю. Серьёзно. Те уебки, которые меня избили, — они потом приходили. Помнишь? Намгю помнил и это. Через неделю после того, как Мен Ги начал работать в клубе, трое парней завалились на порог — спортивного вида, с наглыми ухмылками. Они требовали денег, которые Мен Ги якобы остался должен после какой-то крипто-аферы. Мен Ги стоял за баром, бледный как полотно, и молчал. Намгю вышел из-за стойки, скрестив руки на груди. На нём была синяя шёлковая блузка и туфли с острыми носами. Выглядел он как пидор с обложки, но голос у него был ледяной, как сталь. — Это частная собственность, — сказал он. — У вас есть тридцать секунд, чтобы уйти. — А то что? — спросил один из парней, щерясь. — А то охрана вынесет вас вперёд ногами. — Охрана? Этот доходяга? — он кивнул на Мен Ги. — Нет. Другая охрана. — Намгю нажал кнопку вызова на своём телефоне, и через минуту в зал вошли два амбала из службы безопасности — бывшие военные, которые работали на клуб по контракту. Парни переглянулись и слились, но перед уходом пообещали «вернуться позже». Они вернулись. Но Мен Ги уже жил во временной комнате за клубом — Намгю договорился с владельцем, чтобы бармену разрешили ночевать там, пока не уляжется. А через месяц парней повязала полиция за другое, и проблема решилась сама собой. — Ты тогда был готов драться с ними, — сказал Мен Ги, разглядывая стакан. — В своей шёлковой блузке и с накрашенными губами. Я стоял и думал: «Бля, этот человек — мой герой». А потом ты сказал мне: «Не трясись, идиот, наливай клиентам». И я пошёл наливать. — Ты был никчёмным барменом первые полгода, — заметил Намгю. — Ты путал ром с текилой. — Я учился! — Ты плакал в подсобке, когда какой-то клиент назвал тебя «криворуким». — Я не плакал. У меня просто глаза вспотели. Они оба рассмеялись, и Намгю почувствовал, как внутри отпускает — медленно, по миллиметру. Он редко говорил с кем-то вот так. С Мен Ги они общались каждый день, но это были обрывки фраз, шутки, указания по работе. Они редко сидели и просто разговаривали. И сейчас, в полутьме его квартиры, с виски в стакане и спиной, прижатой к дивану, это было... хорошо. — А помнишь, — начал Мен Ги, наливая себе ещё, — как ты проебался? По-настоящему? Намгю замер. Веселье схлынуло, оставив лёгкий холодок внутри. Он знал, о чём Мен Ги. Год назад. Героин. Он тогда сорвался — после двух лет чистой жизни, после того как думал, что победил. Сорвался глупо, банально: тяжелая неделя, долги, одиночество, и кто-то из старых знакомых подвернулся с дозой. Он не смог отказаться. И потом его не было трое суток — Мен Ги нашёл его в какой-то ночлежке на окраине, грязного, невменяемого, с пустыми глазами. — Ты меня вытащил, — тихо сказал Намгю. — Буквально. На себе. — Ты лёгкий был, — пожал плечами Мен Ги. — Я дотащил тебя до такси, привёз сюда, посадил в ванну. Ты блевал мне на кроссовки. — Прости за кроссовки. — Да ладно, они были старые. — Мен Ги отмахнулся. — Важно другое. Ты тогда хотел сдохнуть. Ты говорил это вслух. Я сидел рядом и думал: «Бля, если я сейчас уйду, он умрёт. А я не хочу, чтобы он умирал». — Почему? — Потому что ты — единственный, кто дал мне работу, когда я был никем. Единственный, кто не отвернулся. Единственный, кто не сказал «сам виноват». — Мен Ги посмотрел ему прямо в глаза. — Я не умею спасать людей, Намгю. Я умею только смешивать коктейли и терять деньги на крипте. Но тебя я пытался спасти. — У тебя получилось, — Намгю отвёл взгляд. — Я жив. — Ты жив. И ты почти не употребляешь героин. — Совсем не употребляю. Уже год. — Я знаю. Я горжусь тобой. В горле встал ком. Намгю сглотнул, залпом допил виски и налил ещё. Он не любил говорить об этом — о героине, о срыве, о том, как Мен Ги сидел с ним в ванной, пока его выворачивало наизнанку, и повторял: «Дыши, придурок, просто дыши». Но сейчас, в темноте, с алкоголем в крови, это было... правильно. Как будто они оба должны были это сказать. Признать, что они не просто коллеги, не просто друзья по несчастью. Они — единственное, что удерживало друг друга на плаву. — Ладно, хватит соплей, — Мен Ги шмыгнул носом. — Мы тут не затем собрались. Ты сказал, у тебя есть игра. — Есть. — Намгю встал, чуть покачиваясь, подошёл к полке и вытащил коробку. — «Две правды, одна ложь». Игра для вечеринок. Мне подарил наш бывший бухгалтер, перед тем как уволиться. — Тот, который воровал? — Он не воровал, он просто творчески подходил к отчётности. — Понятно. — Мен Ги взял коробку, открыл, вытащил карты. — Правила простые: говоришь три факта о себе, два правдивых, один ложный. Если я не угадываю — пью. Если угадываю — ты пьёшь. — Это не по правилам. — Это барменская версия. Она лучше, потому что ведёт к алкоголизму. — Ладно, — Намгю сел обратно, скрестил ноги. — Только давай без банальностей. Никаких «я родился в таком-то году» или «я люблю собак». И забудь нахуй про эти карточки, там просто темы, не ебу зачем я их достал, из головы придумаем. — Договорились. Только жёсткая правда. — Только жёсткая правда. Мен Ги потёр руки, разлил по стаканам новую порцию виски — на этот раз добавив лёд, потому что игра обещала быть долгой, — и задумался. — Ладно. Поехали. Три факта обо мне. Первый: я однажды переспал с женой директора игорного дома. Второй: я три года играл на бас-гитаре в инди-группе, и у нас даже был концерт в Хондэ. Третий: я всё ещё держу биткоины и верю, что они вырастут. Намгю уставился на него. — Жена директора игорного дома? Это правда? — Я не скажу, пока не угадаешь. — Ладно... — Намгю прищурился. — Бас-гитара звучит правдоподобно. У тебя пальцы длинные, и ты любишь музыку. Крипта — это очевидно, ты до сих пор в это веришь, я знаю. Значит, ложь — это жена директора игорного дома. Мен Ги улыбнулся — медленно, коварно. — Не угадал. Пей. — Что?! — Намгю поперхнулся. — Ты реально спал с женой директора?! — Это было давно и глупо. Мне было двадцать, она была старше, он узнал и послал за мной тех самых парней, которые потом избили меня. Так что технически я здесь из-за неё. — Мен Ги развёл руками. — А биткоины я продал два месяца назад. Я больше не верю в крипту. Так что ложь была про биткоины. — Ты продал биткоины? — Намгю всё ещё пытался переварить информацию. — Ты? Человек, который говорил, что крипта — это будущее? — Я повзрослел. Пей. Намгю покачал головой и опрокинул стакан. Виски обжёг горло, и он закусил чипсиной. — Ладно. Теперь я. — Он задумался. — Первый факт: я ни разу не был на море. Второй: я однажды ударил клиента так сильно, что сломал ему челюсть. Третий: я умею играть на пианино. Мен Ги задумался, вертя стакан в пальцах. — То, что ты не был на море, — звучит как твоя трагическая романтика. Мол, я сложный, у меня не было детства и всё такое. Я верю. Сломать клиенту челюсть? Ты? В шёлковой блузке и с накрашенными глазами? Звучит как пиздёж. Ты орёшь, но не дерёшься. А пианино... — Он прищурился. — У тебя пальцы как у пианиста. Я скажу, что ложь — это драка. — Не угадал. — Намгю улыбнулся краешком губ. — Что?! — Я сломал челюсть одному мужику в VIP. Он полез ко мне под блузку, а я был на какой-то тяжелой хуйне, очень зол. Ударил его бутылкой. Охрана потом выносила его через чёрный ход, а я стирал кровь с дракона. Это было год назад. Так что драка — правда. А пианино — ложь. Я не умею играть. Пей. Мен Ги выругался, но выпил. — Ты полон сюрпризов, менеджер. — Как и ты, бармен. Игра продолжалась. С каждым шотом факты становились всё более дикими. Мен Ги признался, что однажды угнал велосипед у священника (правда). Намгю рассказал, что его первый поцелуй был с парнем, который потом стал священником (тоже правда). Мен Ги пытался убедить его, что говорит на трёх языках — оказалось, что на двух с половиной, и ложью было «свободно». Намгю признался, что татуировку дракона набил в пятнадцать лет в подпольном салоне, и это было правдой, а вот история про то, что он «всегда ненавидел клубную музыку», — ложью. К тому моменту, как бутылка виски опустела на две трети, они оба были пьяны — не в хлам, но достаточно, чтобы язык заплетался, а смех становился громче. — Давай ещё одну, — сказал Мен Ги. — Три факта. Только на этот раз... про твоего фиолетового. Намгю напрягся. — Это не по правилам. — Плевать на правила. Я хочу знать. — Ладно. — Он глубоко вздохнул, чувствуя, как алкоголь развязывает язык. — Первый факт: Су Бон — первый человек, которому я сказал «я тебя люблю» по своей воле, а не потому что от меня этого ждали. Второй факт: я боюсь, что он меня бросит. Третий факт: я не хочу, чтобы он приезжал завтра. Мен Ги смотрел на него долго, молча. Потом тихо сказал: — Третий — ложь. — Почему ты так думаешь? — Потому что ты идиот, который врёт сам себе. Ты хочешь, чтобы он приехал. Ты ждёшь этого с того самого грёбаного воскресенья на балконе. — Мен Ги наклонился вперёд. — А первый и второй — правда. Ты сказал ему «люблю», я знаю. Ты мне не рассказывал, но я видел твоё лицо на следующий день. И ты боишься. Ты всё время боишься. Это твой режим по умолчанию: страх, злость, наркотики. Но сейчас... сейчас ты боишься меньше, чем раньше. Я вижу. Намгю молчал. В груди что-то дрогнуло, разжалось. — Я не хочу всё испортить. — прошептал он. — Не испортишь. Ты — сложный, он — настойчивый. Вы, блядь, идеально друг другу подходите. — Мен Ги отсалютовал стаканом. — Я угадал. Значит, ты пьёшь. Намгю выпил. — Ещё одна, — сказал Мен Ги, наливая остатки. — Только теперь моя очередь. Про нас. — Он выпрямился, и его взгляд стал чуть более трезвым. — Первый факт: я никогда не жалел, что ты меня подобрал в том переулке. Второй факт: я считаю тебя своим единственным настоящим другом. Третий факт: я... Он осёкся. Намгю ждал. — Третий факт: я никому не говорил этого, но я хочу, чтобы ты знал, — Мен Ги медленно выдохнул. — У меня никого нет, кроме тебя. Вообще никого. И если с тобой что-то случится... я не знаю, что буду делать. Тишина повисла плотная, как туман. — Второй — правда, — сказал Намгю тихо. — И третий — правда. Ты говоришь искренне. Ложь — первый. Ты жалел. — Не угадал, — Мен Ги смотрел ему в глаза, не мигая. — Первый — правда. Я ни разу не пожалел. Пей. Намгю выпил. Горло обожгло, но внутри стало тепло — не от виски, а от чего-то другого. От того, что Мен Ги сказал: «Я считаю тебя своим единственным настоящим другом». И это было важнее, чем все факты, все игры, все выпитые шоты. — Ладно, — сказал он, ставя стакан на стол. — Теперь моя очередь. Про нас. Три факта. — Давай. — Первый: ты — единственный, кто видел меня в ломке. Второй: я ни разу не пожалел, что дал тебе работу. Третий... — Он помолчал, глядя в пустоту. — Третий: я завидую тебе. Мен Ги нахмурился. — Чему? Моей крипто-карьере? — Твоей лёгкости. Ты умеешь смеяться над собой. Ты не боишься быть уязвимым. Ты говоришь то, что чувствуешь. А я... — он запнулся, — я как камень. Внутри всё горит, а снаружи — ничего. Я не умею быть... таким. — Каким? — Таким, как ты. Открытым. Мен Ги долго смотрел на него, потом медленно сказал: — Первый — правда. Второй — правда. Третий — ложь. — Почему? — Потому что ты не камень. Ты просто боишься. И ты не завидуешь мне. Ты хочешь быть мной в чём-то, но не завидуешь. Зависть — это когда ты хочешь, чтобы у другого этого не было. А ты... — он запнулся, — ты просто хочешь научиться. Но ты уже учишься. Ты плакал мне в трубку, ты сказал своему рэперу «люблю», ты позвал меня сегодня к себе. Это не камень. Это человек, который медленно тает. Намгю хотел возразить, но не мог. Язык не слушался. Вместо этого он просто кивнул, опустил голову на руки и закрыл глаза. Они сидели так в тишине несколько минут. Потом Мен Ги тихо сказал: — Знаешь, есть ещё одна история. О Су Боне. Намгю поднял голову. — Какая? — Как мы прятали его в кладовке. Намгю усмехнулся — он помнил это. Полгода назад, когда Су Бон ещё не раскрылся, он пришёл в клуб глубокой ночью, запыхавшийся, с безумными глазами. За ним гнались фанаты, которые случайно увидели его входящим в гей-клуб и подняли шум в соцсетях. Мен Ги тогда схватил его за шкирку и затащил в подсобку, пока Намгю отвлекал толпу у входа. — Я помню, — сказал он. — Ты запер его там с ведром и шваброй. — Он сказал: «Это очень унизительно, я рэпер». А я ответил: «Лучше быть униженным в кладовке, чем разоблачённым в твиттере». И он сидел там два часа, пока всё не утихло. — А потом он вышел и сказал: «Я вам должен». И ты ответил: «Купи мне новый шейкер, старый протекает». — И он купил! — Мен Ги заржал. — На следующий день! Прислал курьера с набором профессиональных барных инструментов. Там был шейкер за триста баксов. Я его до сих пор храню. — Ты хранишь шейкер? — Я храню всё, что связано с твоей романтической драмой, — Мен Ги ухмыльнулся. — У меня есть коллекция. Шейкер — экспонат номер один. — Ты больной. — Возможно. Но я заботливый больной. — Он откинулся на подушки. — На самом деле, я тогда понял, что он к тебе неровно дышит. — Когда? — Когда он вышел из кладовки. Ты стоял у лестницы, злой как чёрт, и орал на него за то, что он опять явился без брони и чуть не угробил репутацию клуба. А он смотрел на тебя и улыбался. Так улыбаются, когда человек нравится до скрежета в зубах. Я тогда подумал: «Бля, вот оно». — Ты мне не сказал. — А ты бы послушал? Ты бы послал меня. Намгю не стал спорить. Послал бы. Они допили по последней — на сегодня — порции виски, и Мен Ги потянулся было за телефоном, чтобы вызвать такси, но Намгю вдруг мотнул головой и выставил ладонь: — Стоять. Игра ещё не закончена. Ты хочешь свалить, пока я пьяный и размякший? Не прокатит. — Я думал, ты спать хочешь, — Мен Ги удивлённо опустил руку. — Хочу. Но сначала я хочу узнать, что ты скрываешь. Мы дошли до самого интересного, а ты в кусты. Давай ещё по кругу. Без задних мыслей,просто слова. И без всяких «я устал». Ты начал эту тему про Су Бона — теперь моя очередь вытаскивать из тебя правду. Мен Ги хмыкнул, отложил телефон и плеснул в стаканы остатки рома — виски закончился. — Ладно. Только предупреждаю: я пьяный. Если ты узнаешь что-то, что тебе не понравится, — сам виноват. Поехали. Он задумался на минуту, покрутил стакан в пальцах и, глядя в потолок, медленно проговорил: — Первый факт: я однажды целовался с парнем. И это был не эксперимент «по пьяни». Второй: я на полном серьёзе коллекционирую пробки от пивных бутылок, и у меня их уже больше трёхсот. Третий: я могу отличить двадцать сортов виски по запаху с закрытыми глазами. Намгю моргнул. Один из этих фактов был настолько неожиданным, что он даже на секунду забыл, как дышать. — Пробки от пива? — переспросил он, пытаясь собрать мысли в кучу. — Не спеши. Думай. Намгю отпил рома, поморщился — ром был дешёвый и приторный — и прищурился. — Двадцать сортов виски по запаху... Ты бармен. Ты работаешь с алкоголем каждый день. Я видел, как ты нюхаешь бокалы, прежде чем подать. Это может быть правдой. Пробки... Мен Ги, у тебя в подсобке стоит банка с пробками, я сам видел. Ты их не коллекционируешь, ты их просто хранишь, потому что тебе лень выбросить, но ты мог обычную лень выдать за коллекцию. А поцелуй с парнем... — Намгю осёкся. Мен Ги смотрел на него с непроницаемым лицом. — Значит, двадцать сортов виски — правда. Коллекция пробок — ложь? Или правда? — Угадывай. — Ты коллекционируешь пробки. Это по-идиотски, но в твоём стиле. Ты отличаешь виски — это тоже в твоём стиле. А парень... — Намгю замялся. — Я думаю, это ложь. Ты никогда не говорил, что тебе нравятся парни. — Ты тоже много чего не говорил о себе, просто пидорство твое видно за километр. – пожал плечами Мен Ги. — Ладно, подсказка: два факта — правда, один — ложь. И это не обязательно тот, который кажется самым невероятным. Намгю задумался. Он знал Мен Ги давно, но никогда не спрашивал о его личной жизни. Мен Ги всегда был тем, кто слушает, а не рассказывает. — Виски — правда. Пробки — ложь. Ты их просто не выбрасываешь, а коллекционирование — это когда с душой. У тебя душа не лежит к пробкам. А парень... Чёрт. Я не знаю. — Скажи. — Парень — правда, — выпалил Намгю и тут же пожалел. Мен Ги медленно улыбнулся. — Не угадал. Ложь — это виски. — Что?! — Я не различаю двадцать сортов. Я различаю четыре. Виски, ром, текила, водка. Всё остальное — по этикетке. Пей. Намгю поражённо выпил. — Погоди. То есть... парень — правда? И пробки — правда? — Я коллекционирую пробки с двадцати лет. У меня в квартире целая стена. Когда ты придёшь ко мне в гости — а ты никогда не приходил, кстати, — я тебе покажу. А парень... — Мен Ги отвёл глаза. — Это было давно. Мы работали вместе в одном баре в Инчхоне, ещё до крипты. Он был старше, и это длилось месяца три. Потом он уехал, а я остался. С тех пор у меня ничего не было — с парнями, девушки периодически маячили. Так что технически я не гей, не би. Просто один раз случилось. — И ты молчал? — Намгю всё ещё не мог закрыть рот. — А ты когда-нибудь спрашивал? Ты вообще никогда не спрашивал о моей личной жизни. Ты только орал на меня за пересортицу и просил налить виски. Намгю осознал, что это правда. Он никогда не спрашивал. Ему было стыдно. — Прости, — тихо сказал он. — Забей. — Мен Ги махнул рукой. — Я не держу обид. Но теперь твоя очередь. И я хочу что-то такое же сочное. Про Су Бона. — Опять? — Да. Потому что мне интересно. Давай, три факта. Только честно. Намгю налил себе ещё рома — уже не закусывая, потому что чипсы кончились, — и задумался. Алкоголь шумел в голове, мысли путались, но где-то на дне этого тумана было отчётливое понимание: он может сказать то, чего не говорил никому и никогда. — Ладно. Первый факт: я думал о том, чтобы уволиться из клуба и уехать из Сеула, после того как Су Бон первый раз меня поцеловал. Мне казалось, что если я останусь — я сломаюсь. Второй факт: я храню его записку в ящике стола и перечитываю каждое утро. Третий факт... — Он запнулся. — Третий факт: я его хочу. Не просто «люблю» или «скучаю». Я хочу его до скрежета в зубах. До боли в животе. И это пугает меня больше, чем героин. В комнате повисла тишина. Мен Ги не смеялся. Он смотрел на Намгю серьёзно и как-то по-новому — не как на друга, а как на человека, который только что вывернул себя наизнанку. — Первый — правда. Ты реально думал сбежать. Я помню, ты тогда три дня ходил сам не свой, — тихо сказал Мен Ги. — Второй — правда. Я видел эту записку, случайно, когда ты выходил в туалет. Она лежала в ящике, и я заглянул. Прости. Но я заглянул. Третий... Он сделал паузу, покрутил стакан в пальцах и вдруг улыбнулся — не ехидно, а как-то тепло. — Третий — тоже правда. Потому что если бы ты врал, ты бы не краснел так сильно. Намгю не чувствовал, что краснеет, но спорить не стал. Он просто выдохнул и опрокинул ещё один шот. — Ты угадал. Я смухлевал. Прости. Ты же хотел фактов, а не правил, так ведь? — Чёрт, ты хорош— Мен Ги ухмыльнулся. Они помолчали. — Знаешь, — вдруг сказал Мен Ги, — я рад, что у тебя есть он. Ты становишься... не знаю, живым, что ли. Когда ты орёшь на меня — это привычно. Когда ты мурлыкаешь в телефоне — это новое. И это хорошо. — Я не мурлыкаю. — Мурлыкаешь. Как кот. Я слышал. — Ты подслушивал! — Я случайно оказался рядом с дверью кабинета. Чисто случайно. Три раза. — Ты невозможен. — Намгю покачал головой, но уголки губ всё равно дрогнули вверх. — Зато я умею отличать настоящие чувства от фальшивых. И твои — настоящие. А теперь давай ещё один круг. У меня есть ещё одна история, которую ты не знаешь. — Давай. Мен Ги налил остатки рома в стаканы, поднял свой и, глядя куда-то в стену, начал: — Первый факт: я присутствовал при твоём первом разговоре с Су Боном один на один. Второй: я тогда подумал: «Вот сейчас эти двое либо убьют друг друга, либо... что-то другое». Третий факт: я специально тогда не вмешался, хотя ты звал охрану. Потому что мне было интересно. Намгю замер. Он вспомнил тот вечер — когда Су Бон ворвался в кабинет и прижал его к стене. Его голос, его губы, его запах. И то, как Мен Ги... не пришёл. — Ты слышал? — прошептал Намгю. — Стоял за дверью. Ты кричал «Отпусти, сука! Я вызову охрану!». Я подумал: «Вызовет. Через минуту». Но ты не вызвал. И тогда я понял. — Что? — Что ты на него запал. Что как бы ты ни орал, ты не хочешь, чтобы он уходил. — Мен Ги пожал плечами. — Так что первый факт — правда. Второй — правда. Третий — правда. — Но по правилам один факт должен быть ложью! — А по моим правилам — нет. — Мен Ги ухмыльнулся. — Это был раунд-бонус. Все три правдивые. Ты просто выпей. Сам так же делал. Намгю выпил. Ему было уже всё равно. — Ты вообще следил за мной всё это время, да? — спросил он, вытирая рот. — Как сталкер. — Не как сталкер. Как друг. Который видит, что его лучший друг влюбился в фиолетового придурка, и боится за него. Но теперь... теперь я уже не боюсь. — Почему? — Потому что Су Бон, как бы он ни бесил, — он настоящий. Он не исчез после каминг-аута. Он не зассал. Он приходит, пишет, звонит. Он тратит на тебя время. Рэперы так не делают. Они эгоисты. А он... он выбрал тебя. И это о чём-то говорит. Намгю опустил голову. Внутри разливалось что-то тёплое, благодарное. Он хотел сказать «спасибо», но не мог — язык заплетался, да и не умел он этого. — Ладно, — сказал он наконец. — Последний раунд. Мой. — Давай. Он глубоко вздохнул. — Первый факт: я благодарен тебе за то, что ты меня вытащил из того притона год назад. Второй факт: я ни разу тебе этого не говорил. Третий факт: я думаю, что без тебя я бы уже умер. Мен Ги замер. Его рука, тянувшаяся к стакану, дрогнула и застыла в воздухе. — Первый — правда, — сказал он глухо. — Второй — правда. Ты никогда не говорил. Ты вообще не умеешь говорить «спасибо», «люблю» и «прости». Ты показываешь это поступками. Например, когда ты отправляешь танцоров домой, потому что у них болит голова. Или когда ты даёшь мне выходной вне очереди, хотя сам работаешь сутками. Или когда ты защищаешь меня от тех уебков. Третий... Он замолчал. В горле у него, кажется, встал ком — Намгю видел, как дёрнулся кадык. — Третий, — повторил Мен Ги, — я не знаю. Если бы ты умер, я бы не смог с этим жить. Но ты жив. И я хочу, чтобы так было и дальше. Так что не смей говорить такие вещи, даже когда ты пьяный. Понял? — Понял. — Тогда пей. Потому что ты проиграл. Третий факт — ложь. Ты бы не умер. Ты слишком злой, чтобы умирать. Намгю выпил. Сил спорить не было, да и не хотелось. Мен Ги был прав — или, может, он просто хотел, чтобы это было правдой. В любом случае, сейчас это не имело значения. Важно было другое: они сидели на полу в два часа ночи, пьяные, опустошённые, но не одинокие. И это было больше, чем Намгю когда-либо позволял себе желать. — Знаешь, что я сейчас хочу? — спросил Мен Ги, нарушая тишину. — Что? — Хочу, чтобы твой Су Бон приехал. Хочу увидеть твоё лицо, когда ты откроешь дверь. Хочу убедиться, что он тебя не обидит. Хочу сказать ему: «Если сделаешь ему больно — я разобью твой шейкер за триста баксов об твою фиолетовую башку». — Ты это уже говорил. — Повторю при нём. Это будет эффектнее. Намгю фыркнул и откинулся на подушки, которые они скинули с дивана. В голове всё плыло, но на душе было на удивление спокойно. Завтра приедет Су Бон. Завтра всё изменится. Но сегодня — сегодня он был просто человеком, который сидит на полу со своим единственным другом и допивает последний глоток дешёвого рома. — Останешься до утра? — спросил он, не открывая глаз. — Останусь. Только ты не храпи. — Я не храплю. — Откуда ты знаешь? Ты же спишь. — Мен Ги, заткнись. — Ладно. Тишина. Потом: — Намгю. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что позвал меня сегодня. Намгю не ответил. Он просто протянул руку и неуклюже, не глядя, хлопнул Мен Ги по плечу. Тот хмыкнул, и они затихли — два пьяных, уставших, но не сломленных человека, которым завтра предстояло встретить новое утро. А пока — просто быть рядом. Утро ударило в окно ярким, почти наглым солнцем. Намгю проснулся первым — в своей кровати, не раздетый, но без туфель. В голове гудело, во рту пересохло, а где-то в районе виска пульсировала тупая боль. Он сел, поморщился и прислушался: из гостиной доносился храп — негромкий, ритмичный, с лёгким присвистом. Мен Ги. Живой. Он встал, пошатываясь, прошёл на кухню и выпил три стакана воды подряд. Потом ещё один. Потом заварил кофе — две кружки, одну себе, одну для гостя. В висках постепенно прояснялось. Мен Ги проснулся от запаха кофе. Он сел на диване, взъерошенный, с отпечатком подушки на щеке, и долго моргал, пытаясь сфокусироваться на реальности. — Сколько времени? — прохрипел он. — Полдень. У тебя смена через четыре часа. У меня тоже. — Блядь. — Мен Ги потянулся, хрустнул шеей и принял из рук Намгю кружку с кофе. — Ты выглядишь... на удивление хорошо для человека, который вчера выпил полбутылки виски и полбутылки рома. — Я пил воду между шотами. — Я тоже. Но я всё равно чувствую себя как мешок с дерьмом. — Ты и выглядишь как мешок с дерьмом, — Намгю сел в кресло, скрестив ноги. — Но это нормально. Ты всегда так выглядишь по утрам. — Спасибо за поддержку. — Мен Ги отхлебнул кофе и зажмурился от удовольствия. — Ты помнишь, о чём мы вчера говорили? — Всё помню. К сожалению. — И про парня из Инчхона? — Помню. — И про пробки? — Помню. — И про то, что ты хранишь его записку в ящике? — Это ты уже знал раньше, ты подглядывал. — Ах да, точно. — Мен Ги зевнул, почесал затылок и вдруг ухмыльнулся. — Кстати, о твоём фиолетовом. Он сегодня приезжает, да? Сердце Намгю пропустило удар. Он старался не думать об этом с самого пробуждения, но Мен Ги, как всегда, бил в самое больное. — Вечером. После моего рабочего дня. Может, даже ночью. Я не знаю точно. — А ты уже написал ему? — Нет. — Почему? — Потому что я гордый идиот, ты знаешь. — Знаю. — Мен Ги сделал ещё глоток. — Но ты мог бы хотя бы спросить, во сколько у него самолёт. — Он сам напишет. Он всегда пишет. — А если не напишет? — Тогда я его убью. — Вот это наш Намгю. — Мен Ги хмыкнул и откинулся на спинку дивана. Намгю допил кофе и встал. — Мне нужно собираться. У меня на это уходит... время. — Время? Ты красишься дольше, чем моя бывшая девушка. И она была визажистом. — Заткнись. — Не заткнусь. Можно я пойду с тобой? В ванную? Хочу посмотреть на процесс. Обещаю не ржать. — Нет. — Ну пожалуйста. Мне скучно. Намгю закатил глаза, но спорить не стал. В конце концов, Мен Ги был его другом. И после вчерашнего — как-то особенно. В ванной он выстроил перед зеркалом свой арсенал: тонер, сыворотка, база под макияж, лёгкий тон, консилер, пудра. Мен Ги сидел на краю ванны, болтая ногами, и с интересом наблюдал. — Ты реально делаешь это каждый день? — спросил он, когда Намгю начал растушёвывать консилер под глазами. — Почти. В выходные — нет. Иногда пропускаю, если очень устал. — А сегодня что за образ? Ты вчера был как гробовщик. Сегодня будешь как... кто? — Не знаю пока. Что-то лёгкое. Су Бон, может, заедет в клуб после возвращения. Не хочу выглядеть как пугало. — А, ну да. Ради Су Бона. Не ради себя. Конечно. — Мен Ги кивнул с серьёзным видом. — Я рад, что ты понимаешь. — Я издеваюсь, если что. — Я знаю. Намгю нанёс на веки персиковые тени — почти незаметные, просто чтобы выровнять цвет. Подвёл глаза тонкой линией, без стрелок, только по межресничному краю. На скулы — лёгкий персиковый румянец, на губы — помаду оттенка «пыльная роза», которую он не носил уже месяц. — Эта помада пахнет цветами? — спросил Мен Ги. — Нет. Просто помада. — А выглядит так, будто пахнет. Ты похож на французского актёра из старого кино. — Это комплимент? — Не знаю. Я просто констатирую факт. Намгю хмыкнул. Волосы он решил не убирать — просто расчесал, сбрызнул текстурирующим спреем и оставил свободно спадать на плечи, лишь закрепив одну прядь у виска крошечной невидимкой с жемчужинкой. Маленький намёк на его обычный стиль, но без излишеств. — Ты помнишь, — вдруг сказал Мен Ги, пока Намгю выбирал между двумя рубашками, — как Су Бон впервые пришёл в клуб? Не как Танос-рэпер, а просто как парень, который прячется? — Помню, — Намгю достал бледно-розовую рубашку из льна, прикинул к себе и отложил. — Он был в какой-то дурацкой кепке, надвинутой на пол-лица, и в огромной толстовке, хотя на улице было плюс тридцать. — Да! — Мен Ги заржал. — Я его сначала не узнал. Думал, какой-то школьник забрёл. А потом он заказал пиво, и я увидел его татуировки на пальцах. Думаю: «Бля, это же тот самый рэпер». А он мне: «Тише, пожалуйста, я инкогнито». Инкогнито! В кепке за пятьсот баксов! Намгю усмехнулся. Он помнил. Су Бон сидел в углу, сжимая стакан с пивом, и старался не привлекать внимания. Но даже тогда, в дурацкой кепке и мешковатой толстовке, от него исходила какая-то магнетическая уверенность, которая выдавала его с головой. — Я тогда подошёл к нему, — сказал Намгю, застёгивая рубашку цвета слоновой кости — шёлковую, с длинным бантом на шее, завязанным в свободный узел. — И сказал: «Если ты хочешь прятаться, сними кепку. В кепке ты выглядишь как рэпер, который прячется. Без кепки ты просто парень в баре». — И он снял? — Снял. И улыбнулся. И сказал: «Ты первый, кто говорит мне правду в лицо». А я ответил: «Я всем говорю правду в лицо. Это не комплимент. Это просто жизнь». — Ты был груб с ним с самого начала, — заметил Мен Ги. — Я был собой. — Ну да. И он влюбился в эту грубость, как последний мазохист. Намгю не ответил. Он поправил бант, закатал рукава до локтей — дракон на левом предплечье выглядывал из-под шёлка — и шагнул из ванной в гостиную. — О, — сказал Мен Ги. — Ты выбрал белое. Или это слоновая кость? Я не разбираюсь в оттенках. — Слоновая кость. И это не белый. — Ну да, конечно. Ты похож на... на что-то красивое. На цветок типа, шаришь..бля, я хз, мы ж друзья, а я тебе как баба комплименты делаю. Ну ты прям похож на лилию какую-то. — Спасибо. — Не за что. Я говорю как есть. Мен Ги тоже привёл себя в порядок — умылся на кухне, пригладил волосы влажными руками, позаимствовал у Намгю чистую футболку, потому что его собственная провоняла ромом. Футболка была с принтом в виде черепа — не самый подходящий вариант для работы в баре, но Мен Ги это не волновало. — Знаешь, что я ещё вспомнил? — сказал он, пока Намгю завязывал шнурки на лаковых туфлях без каблука. — Как мы прятали его на складе, месяц спустя. Не в кладовке, а на продуктовом складе. Помнишь? Намгю замер. Эту историю он не вспоминал уже давно. — Это когда пришли журналисты? — Да! Они пронюхали, что Танос ходит в гей-клуб. Какая-то сволочь сфоткала его у входа, и на следующий день примчались три репортёра с камерами. А он был внутри, в зале, без охраны, потому что отпустил их на выходной. И ты... — Я затащил его на склад и запер, — закончил Намгю, качая головой. — Среди коробок с апельсинами и бутылок с сиропом. Он сидел там два часа, пока я разбирался с журналистами. — А я стоял на шухере! — Мен Ги гордо ткнул себя в грудь. — Я сказал репортёрам, что Танос ушёл через чёрный ход. Они побежали туда, а там были только мусорные баки и пара кошек. Они ждали час, потом уехали. А ты выпустил Су Бона, и он был весь в апельсиновой кожуре. — Он сказал, что никогда больше не будет есть апельсины. — Намгю невольно улыбнулся. — Но на следующий день прислал ящик апельсинов в клуб. Со смешной запиской. — Какой? — «Это чтобы вы помнили, что я всё ещё ваш VIP». И смайлик. Три смайлика. — И ты сохранил записку? — Нет. Выбросил. — Пауза. — В ящик стола. Рядом с остальными. — Ты безнадёжен, — Мен Ги рассмеялся. — Ты сохраняешь все его записки, как влюблённая старшеклассница. У тебя там целый архив, да? — Это не твоё дело. — Конечно, не моё. Но я знаю. Ты хранишь даже ту, где он написал «XOXO». А это даже не записка. Это идиотизм. Намгю промолчал. Возразить было нечего. — Ладно, — Мен Ги поднялся, потянулся. — Скоро выходить. У тебя всё? Ты готов? — Почти. Ещё духи. — О, духи. Ну конечно. Какие? «Отчаяние и надежда»? Или «Жду своего рэпера»? — «Шипр и бергамот». Заткнись. Он нанёс пару капель на запястья, потёр их за ушами, поправил бант в последний раз. Из зеркала в прихожей смотрел аккуратный, элегантный, бледный парень в шёлковой рубашке, которую он выбирал в дорогом бутике, а не сэконде, которая была самого заумного оттенка. Не так как пару лет назад, когда доза была дороже всего. Выглядел он так, будто собрался на свидание. И, чёрт возьми, так оно и было — пусть и не прямо сейчас, но где-то на горизонте этот вечер маячил. — Ну всё, — объявил он. — Выходим. Они спустились на лифте, вышли из подъезда и направились к стоянке такси. Улица была залита послеполуденным солнцем, воздух пах бензином и нагретым асфальтом. Мен Ги что-то рассказывал — очередную историю про крипту и бывшую девушку, которая ушла от него к бармену из конкурирующего клуба, — и Намгю почти слушал, кивая в нужных местах, но мысли его были далеко. Мысли были о Су Боне. О том, как он приедет. О том, что он скажет. О том, как Намгю откроет дверь и... Перед входом в клуб, прямо у дверей, стояла знакомая чёрная тонированная машина. Намгю замер на полпути. Сердце ухнуло в живот. — О, — тихо сказал Мен Ги. — Кажется, кто-то приехал раньше. Дверца машины открылась. Из неё вышел Су Бон. Он был в чёрных джинсах с завязанными поверх платками, ярко желтого и красного цвета, кислотной майке с нарисованным на ней котом, у которого из глаз палили искры, куча цепей висели на шее, браслеты на руках, ноги были в каких-то крутых кроссовках, коллаба лимитированная серия, и лёгкой куртке, накинутой на плечи. Фиолетовые волосы растрёпаны, под глазами мешки после перелёта, но улыбка — широкая, наглая, счастливая — сияла на всё лицо. В руках он держал букет. Огромный, нелепый, вызывающий букет из тёмно-бордовых роз и каких-то белых цветов, которые Намгю не мог опознать. — Yo, baby! — крикнул он через всю улицу и быстрым шагом направился к Намгю. Намгю открыл рот, чтобы сказать что-то едкое, но не успел. Су Бон преодолел расстояние между ними в три широких шага, схватил его свободной рукой за талию и впился в его губы поцелуем. Поцелуй был не нежным. Он был жадным, требовательным, полным двухдневной разлуки и всего того, что они говорили друг другу по телефону. Намгю охнул в чужие губы, пошатнулся, попытался ухватиться за куртку Су Бона, но равновесие уже было потеряно. Они рухнули на тротуар — прямо у входа в клуб, на глазах у шокированного Мен Ги и двух случайных прохожих. Су Бон оказался сверху, букет упал рядом, рассыпав несколько лепестков по асфальту. Он всё ещё целовал Намгю — глубоко, мокро, не сдерживаясь, — пока тот пытался вырваться и одновременно не перестать отвечать. — Су... Бон... блядь... — выдохнул Намгю, отрываясь на секунду. — Отпусти... там... Мен Ги рядом! Су Бон замер. Медленно поднял голову. Посмотрел налево — на Мен Ги, который стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди, и смотрел на них с выражением глубочайшего торжества на лице. — О, — сказал Су Бон. — Привет. Я тебя не заметил. — Да ладно, — ответил Мен Ги, широко улыбаясь. — Продолжайте. Не обращайте на меня внимания. Я просто тут... коллекционирую моменты. Это войдёт в мой архив. Экспонат номер два. — Я тебя убью, — прошипел Намгю, пытаясь вылезти из-под Су Бона. Его рубашка сбилась, бант развязался, волосы растрепались, а помада была размазана по всему подбородку и частично по щеке Су Бона. — Ты прекрасен, даже когда орёшь, — Су Бон ухмыльнулся и, прежде чем встать, быстро поцеловал его в кончик носа. — Я скучал, baby. — Я тебя сейчас ударю. — You will. Но потом. Сначала дай мне посмотреть на тебя. — Он встал, протянул Намгю руку. Тот принял её с крайне недовольным видом, поднялся, одёрнул рубашку и попытался заново завязать бант. — Ты размазал мою помаду. — буркнул он. — Я куплю тебе новую. A thousand новых помад. — Су Бон поднял с асфальта букет, отряхнул его и торжественно вручил Намгю. — For you, kitten. Sorry for that... за падение. Я не планировал. Просто ты выглядишь слишком красиво, и я не сдержался. — Ты идиот. — Твой идиот. — Су Бон повернулся к Мен Ги. — glad to see you, бармен. Ты, я смотрю, жив и здоров. — Ага, — Мен Ги кивнул. — Шейкер, кстати, всё ещё цел. Но я слежу за тобой. — За мной? — За тобой. Если обидишь его... — Я знаю, знаю. Ты разобьёшь шейкер об мою голову. Он мне говорил. — Су Бон кивнул на Намгю. — Я запомнил. Но я не обижу. Я лучше умру. — Ну, это уже крайности, — заметил Мен Ги. — Ладно. Я пойду внутрь. Открою бар. А вы... догоняйте. — И он скрылся за дверью клуба, насвистывая какой-то раздражающе весёлый мотив. Намгю и Су Бон остались вдвоём на тротуаре. Букет пах розами и чем-то сладким. Су Бон смотрел на Намгю сверху вниз, и в его глазах было столько тепла, что Намгю захотелось спрятаться. — Ты приехал раньше, — сказал он наконец, вертя букет в руках. — Я думал, ты будешь вечером. — Я не мог ждать. Поменял билет. Прилетел утром, поспал пару часов и сразу к тебе. — Су Бон шагнул ближе, провёл пальцем по его щеке, стирая размазанную помаду. — Ты ещё красивее, чем на фото Мен Ги. — Я убью Мен Ги. — Не убивай. Он делает отличные кадры. У меня целая папка в телефоне. Называется «Мой менеджер». — Это жутко. — Это романтично. — Су Бон наклонился и поцеловал его — на этот раз мягко, едва касаясь, словно извиняясь за предыдущий натиск. — Я дома, baby. Наконец-то. Намгю закрыл глаза, чувствуя, как внутри что-то разжалось окончательно. Его рука сама нашла ладонь Су Бона — тёплую, шершавую от микрофонной работы. — Добро пожаловать домой. — тихо сказал он. И пошёл к дверям клуба, таща своего фиолетового идиота за собой.