Репортаж на двоих

Утро началось с тишины. Я проснулся за тринадцать минут до будильника — тело давно привыкло к режиму и не нуждалось в напоминаниях. Открыл глаза и уставился в потолок: белый, ровный, без единой трещины. Идеальный потолок в идеальной квартире, где у каждой вещи было своё место. Папки с делами на стеллаже, выстроенные по номерам. Ручки в подставке, разложенные по цвету чернил. Чёрные наушники на тумбочке у кровати, лежащие ровно параллельно краю. Ни пыли, ни хаоса, ни случайных мелочей. Порядок был единственной формой контроля, которую я мог позволить себе в мире, где всё остальное контролю не поддавалось. Часы показывали 6:47. Будильник должен был зазвенеть через тринадцать минут, но за долгие годы внутренний хронометр выточился до совершенства. Даже в выходные я просыпался в одно и то же время. Иногда думал, что это не дисциплина, а проклятие. Никогда не знать, что такое валяться в постели до полудня, нежась в тепле одеяла и позволяя дрёме снова и снова утягивать сознание обратно в сон. Никогда не позволять себе расслабиться до конца — до той степени, когда мышцы становятся ватными, а мысли вязкими и необязательными. Никогда не просыпаться с чувством, что сегодня можно ничего не делать. Потому что нельзя. Потому что всегда есть что-то, требующее моего внимания: работа, документы, расследования, дела, которые не ждут. А по ночам — другая работа, тайная, скрытая от посторонних глаз. Та, что не даёт мне спать больше четырёх часов в сутки, но без которой я уже не мог существовать. Я сел на кровати и опустил босые ноги на пол. Тот оказался холодным — осень в этом году выдалась ранней, и отопление ещё не включили на полную. По полу тянуло сыростью, обычной для сеульских квартир в межсезонье. Я поёжился, но вставать не спешил — сидел, глядя на свои бледные ступни на тёмном паркете, и перебирал в памяти вчерашний день. Ничего особенного. Работа, бумаги, совещание у начальника отдела. Кан Дохён снова кричал на кого-то из младших следователей — кажется, на Хван Сокчина, перепутавшего даты в отчёте. Я сидел в углу и молча просматривал документы, краем глаза отмечая, как коллеги стараются не встречаться со мной взглядом. Они всегда так делали. Не из страха — скорее, из неловкости. Я был чужим среди них, и они это чувствовали. Из соседней комнаты донёсся шорох — тихий, но настойчивый. Зифрикс проснулась и требовала завтрака. Я усмехнулся краешком губ: даже мой кролик знал расписание лучше меня и не прощал опозданий. — Иду, — сказал я тихо, поднимаясь. — Подожди. Зифрикс, разумеется, ждать не собиралась. Когда я вошёл в комнату, она уже стояла у дверцы клетки, вытянувшись столбиком на задних лапах, и её нос нервно подёргивался, втягивая утренний воздух. Серый карликовый кролик с белыми пятнами вокруг глаз — единственное живое существо в этой квартире, кроме меня. И единственное, перед кем я мог позволить себе быть настоящим, не опасаясь разоблачения. — Доброе утро, — сказал я, открывая дверцу и насыпая гранулы в миску. — Хорошо спала? Зифрикс не ответила, уткнувшись в еду. Я наблюдал за ней несколько секунд — как она забавно шевелит носом, перемалывая гранулы мелкими зубами, как прядает ушами, если я делаю резкое движение. Простое, незамысловатое создание. Не задаёт вопросов, не ждёт объяснений, не требует эмоций. Идеальный сосед. Я иногда думал, что завёл кролика именно поэтому: он не нуждался во мне как в личности, ему нужны были только мои руки, чтобы насыпать корм, и мой голос, чтобы не чувствовать себя одиноким. С людьми всё было сложнее. Я задержал пальцы на мягкой шёрстке, когда кролик на секунду оторвался от еды и ткнулся в них тёплым носом. Шёрстка была невероятно мягкой — я каждый раз удивлялся этому заново, хотя гладил её уже три года и два месяца. Я помнил день, когда забрал Зифрикс из приюта: мелкий дождь, мокрый асфальт, запах мокрой шерсти из переноски. Она была самой тихой в помёте, сидела в углу и смотрела на меня круглыми глазами, пока её братья и сёстры носились по клетке. Я выбрал её за эту тишину. — Сегодня будет долгий день, — сказал я, почёсывая кролика за ухом. Она дёрнула ухом, но не отстранилась. — Вчера пришло новое дело. Убийство в Йонсан-гу. Придётся ехать на место. Зифрикс зевнула, показав крошечные зубы, и вернулась к еде. Разговор был окончен. Я выпрямился, разминая затёкшую шею, и прошёл на кухню. Квартира встретила меня привычным минимализмом — светлые стены, тёмная мебель, никаких лишних деталей. Только на полке в гостиной стояла старая музыкальная клавиатура, к которой я не прикасался уже несколько лет, да на журнальном столике лежали чёрные наушники — единственное, что связывало меня с внешним миром, когда хотелось отгородиться от него стеной звука. Клавиатуру я купил ещё в университете, на первую стипендию, и какое-то время даже пытался учиться играть. Но потом пошли первые дела, первые расследования, первые ночные бдения за ноутбуком — и музыка отошла на второй план. Теперь клавиатура просто стояла на полке, покрываясь пылью, и напоминала мне о том, кем я мог бы стать, но не стал. Кофе-машина зашумела, наполняя кухню горьковатым ароматом. Я опёрся о столешницу и посмотрел в окно. За стеклом занимался серый рассвет — тяжёлое небо, низкие тучи, лужи на асфальте от ночного дождя. Город просыпался медленно, нехотя, будто тоже мечтал задержаться под одеялом ещё на полчаса. В окне дома напротив зажёгся свет — кто-то начинал свой день одновременно со мной. Интересно, у них тоже есть вторая жизнь, спрятанная от посторонних глаз? Или они — обычные люди, которые просыпаются, идут на работу, возвращаются домой, смотрят телевизор и ложатся спать, не зная, что где-то рядом живёт человек, который не стареет? Мои родители жили в Пусане. Отец — учитель истории в обычной школе, спокойный, рассудительный, немного уставший от жизни, но всё ещё сохранивший тихую иронию. Мать — домохозяйка, тёплая, заботливая, но с обоими сыновьями говорившая по-разному. С младшим — легко и свободно, со мной — осторожно, будто боялась нарушить какую-то невидимую границу. Она так и не поняла, как со мной говорить после того, как я уехал в Сеул в восемнадцать и перестал приезжать чаще раза в полгода. Звонила раз в неделю, спрашивала про здоровье, про работу, про то, не завёл ли я кого-нибудь. Я отвечал односложно — «всё хорошо», «работаю», «нет, никого», — но трубку брал всегда. Это был минимум, который я мог ей дать. Младший брат Джихун — ему сейчас пятнадцать — всё ещё жил с родителями. Он обожал меня, хотя видел редко, и каждый раз, когда я приезжал, ходил за мной хвостом, засыпая вопросами о Сеуле, о прокуратуре, о расследованиях. Он не знал, что я пишу книги. Но пару лет назад случайно наткнулся на открытый файл в моём ноутбуке — откровенную сцену, которую я не успел закрыть, — и с тех пор подозревал, что у брата есть какая-то тайна. Он молчал, но я видел это в его глазах: любопытство, смешанное с осторожностью. Джихун смотрел на меня как на загадочного взрослого из Сеула, которым хотелось гордиться, но которого он не до конца понимал. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал правду? Что его старший брат — не просто прокурор, а ещё и BL-писатель, чьи книги читают тысячи людей? И что он не стареет с восемнадцати лет и будет жить вечно — если, конечно, не встретит кого-то, кто разобьёт ему сердце? Я усмехнулся, представив этот разговор, и налил кофе в чашку. Чёрный, без сахара. Первый глоток — обжигающий, горький, возвращающий к реальности. День начался. Душ занял ровно десять минут. Я стоял под горячими струями, позволяя воде смыть остатки сна, и мысленно выстраивал план на сегодня. Работа. Документы. Совещание в отделе по новому делу. Выезд на место преступления — Кан Дохён сказал, что случай сложный, нетипичный, и я должен осмотреть всё лично. Вода барабанила по плечам, по спине, стекала по волосам — белым, пепельным, единственной странности в моей внешности, которую мир предпочитал не замечать или списывал на модное окрашивание. Когда я учился в университете, меня пару раз спрашивали, где я так классно осветлился. Я не спорил — проще было согласиться, чем объяснять, что это природный цвет, с которым я родился и который никогда не менялся. Я выключил воду и потянулся за полотенцем. Пар оседал на зеркале, размывая моё отражение. Когда я протёр его ладонью, оттуда на меня посмотрел человек, которого я видел каждое утро последние восемь лет. Пепельно-белые волосы, медово-карие глаза, гладкая кожа без единой морщины. Идеальное лицо, лишённое следов времени. Я поднял руку и коснулся пальцами щеки — прохладной, гладкой, как фарфор. За восемь лет на ней не появилось ни одной новой чёрточки, ни одного намёка на старение. Я родился в полнолуние. Пятнадцатого августа, в час ночи, когда луна висела прямо над окнами больничной палаты — огромная, белая, круглая, как начищенная монета. Мать рассказывала, что в ту ночь было так светло, что врачи не включали лампы. И когда я появился на свет с белым пушком на голове, акушерка почему-то не удивилась. Будто ждала чего-то подобного. Мне понадобилось восемнадцать лет, чтобы понять, что со мной что-то не так. Вернее, не «не так» — а иначе. В восемнадцать я перестал меняться. Волосы остались белыми. Лицо — гладким. Тело — таким же, каким было в день совершеннолетия. Сначала я думал, что это просто хорошая генетика. Потом — что это задержка развития. В двадцать я выглядел на восемнадцать. В двадцать два — всё ещё на восемнадцать. Сейчас, в двадцать шесть, я выглядел ровно так же, как восемь лет назад, и единственное, что изменилось, — это выражение глаз. Они стали тяжелее. Темнее. Будто в них поселилась какая-то древняя усталость, не свойственная молодому лицу. Врачи, к которым я тайно обращался, разводили руками. Анализы в норме, генетических отклонений нет, организм функционирует идеально — но время для него застыло. Один из них, пожилой профессор с седыми бровями, долго листал мою карту, а потом сказал то, что я запомнил навсегда: «Вы не больны, Ким Джину-сси. Вы просто... другой. Это редчайший феномен, мы почти ничего о нём не знаем. В научной литературе описано всего несколько случаев. Вас называют первородными — рождёнными в полнолуние, с аномальным долголетием. Не магия, не мистика, просто редкая генетическая особенность. Вы будете жить долго — очень долго, — пока...» Он замолчал тогда, не договорив. А я не стал спрашивать, что значит это «пока». Я и так знал. Знал смутно, на уровне интуиции, что моя вечность не абсолютна. Что есть условие, при котором она может оборваться. Что где-то в этом мире существует ещё один такой, как я — рождённый в полнолуние, бессмертный, нестареющий, — и что наша встреча может изменить всё. Разрушить проклятие. Или убить нас обоих. Я отвёл взгляд от зеркала и начал одеваться. Чёрный костюм — один из трёх одинаковых, висевших в шкафу. Рубашка, галстук, запонки. Часы на запястье — строгие, дорогие, подарок отца на окончание университета. Я покрутил их в пальцах, прежде чем застегнуть ремешок. Отец тогда сказал: «Ты теперь взрослый, Джину. Взрослые носят часы не для красоты, а чтобы помнить — время уходит». Он не знал, что для меня время не уходит. Что оно застыло, заледенело где-то внутри, и с тех пор не двигается. Бедный отец — он хотел дать мне мудрый совет, а подарил вещь, которая каждый день напоминает мне о том, что я не такой, как все. Телефон на тумбочке завибрировал, вырывая меня из размышлений. Я взял его и пробежал глазами сообщение от Кан Дохёна: «Всем срочно явиться на совещание. Дело об убийстве в Йонсан-гу. Жду через тридцать минут. Опаздывать не советую». Я усмехнулся. Кан Дохён никогда не писал «пожалуйста» или «будьте добры». Только приказы, только суть. За это я его уважал. Допив остатки кофе и проверив, что у Зифрикс достаточно воды на день, я вышел из квартиры. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, отрезая меня от единственного места в мире, где я мог позволить себе быть не идеальным, — и впуская в мир, где каждая моя ошибка могла стать фатальной. В прокуратуре было непривычно оживлённо для столь раннего часа. Я прошёл через рамку безопасности, кивнул охраннику — пожилому мужчине с военной выправкой, который помнил меня ещё стажёром, — и поднялся на второй этаж. Коридоры гудели голосами: где-то спорили следователи, где-то хлопали дверьми, где-то звонил телефон и никто не брал трубку. В воздухе висело то особенное напряжение, которое сопутствует только громким делам. Я чувствовал его кожей — как лёгкое покалывание, как изменение атмосферного давления перед грозой. Я зашёл в свой кабинет, чтобы оставить портфель, и на секунду задержался у порога. Маленькое пространство, которое я занимал уже пять лет, было таким же, как его хозяин, — строгим, минималистичным, без единой лишней детали. Стол, компьютер, лампа, стопки дел на стеллажах. На подоконнике — маленький кактус, и наушники в ящике стола: старенькие, чёрные, с потёртыми амбушюрами, которые я включал, когда нужно было заглушить внешний мир и сосредоточиться. Коллеги считали меня холодным. Не жестоким — просто отстранённым. Человеком, который никогда не улыбается, никогда не участвует в офисных посиделках, никогда не делится личным. Они были правы. Я не считал нужным объяснять себя. Моя работа говорила за меня: я брался за самые сложные дела и доводил их до конца, находил улики там, где другие опускали руки, допрашивал так, что подозреваемые путались в собственной лжи не от страха, а от этого ровного, пронзительного взгляда. Этого было достаточно. Большего от меня не требовалось. Я взял папку с пометкой «Йонсан-гу, убийство» — видимо, Минхо уже подготовил материалы и занёс мне в кабинет, пока я ехал из дома, — и направился в конференц-зал. Там уже собрались все: следователи, оперативники, пара аналитиков из младшего состава. Кан Дохён стоял у доски и мрачно разглядывал разложенные на столе фотографии. Он был крупным мужчиной под пятьдесят, с тяжёлым лицом и привычкой хмуриться так, что брови сходились в одну сплошную линию. В прокуратуре его боялись и уважали в равной степени. — Ким Джину-сси, заходите, — бросил он, не оборачиваясь. — У нас труп в Йонсан-гу. Мужчина, тридцать семь лет, одиночка. Нашли сегодня ночью. Соседка с первого этажа услышала шум и вызвала полицию. Криминалисты уже работают. Я занял своё место за длинным столом и придвинул к себе папку. Фотографии с места преступления, предварительный отчёт, первые показания свидетелей — всё было разложено с той скрупулёзностью, которая выдавала руку Минхо. Парень ещё работал над своими аналитическими способностями, но с организацией материалов справлялся отлично. — Причина смерти? — спросил я, открывая папку. — Множественные ножевые ранения, — Кан взял указку и ткнул в одну из фотографий. — Но интересно не это. Посмотрите на характер ран. Криминалисты говорят, что это не спонтанное нападение. Убийца действовал методично, почти ритуально. Восемь ударов, все в верхнюю часть торса. Первые три — поверхностные, как будто он пробовал силу. Остальные — смертельные. В зале повисла тишина. Я перебирал фотографии одну за другой. Тело на полу в гостиной, тёмное пятно на ковре, разбитая ваза у порога. Методично. Ритуально. Это означало одно: убийство было спланированным, и преступник, скорее всего, ударит снова. Если, конечно, мы не найдём его первыми. — Орудие? — спросил я. — Не найдено. Убийца унёс с собой. Предположительно — охотничий нож или заточка с узким лезвием. Точнее скажут после вскрытия. — Свидетели? — Пока трое. Соседка с первого этажа — она и нашла тело. Пожилая женщина, семьдесят два года, живёт одна. Ещё двое соседей с верхних этажей, но они почти ничего не видели. Говорят, что спали и проснулись уже от сирен. Я кивнул, продолжая листать папку. В показаниях соседки значилось, что она проснулась около двух часов ночи от странного звука — «будто что-то тяжёлое упало». Выглянула в глазок, никого не увидела и легла обратно. Труп обнаружила только утром, когда пошла за почтой и заметила приоткрытую дверь квартиры жертвы. Женщина была напугана, её показания — сбивчивыми, но в них чувствовалась искренность. Я читал их и представлял себе эту старушку: как она надевает халат, шаркает к двери, щурится в глазок, ничего не видит и, вздыхая, возвращается в постель, не зная, что в этот самый момент в квартире над ней остывает тело её соседа. — Выезжаю на место, — сказал я, поднимаясь. — Мне нужно осмотреть всё лично. Кан кивнул: — Возьмите Минхо. Парень старательный, пусть учится. Я не стал спорить. Минхо был младшим следователем — двадцать три года, горящие глаза и энтузиазм, который выматывал меня за первые десять минут общения. Но он действительно старался, а я ценил старание больше, чем талант. Талант был врождённым, случайным даром природы. Старание — приобретённым, результатом выбора. И второе говорило о человеке куда больше, чем первое. Минхо ждал меня в коридоре, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя край папки. Увидев меня, он тут же подскочил: — Ким Джину-сси! Я готов! Все материалы собрал, карту района скачал, список свидетелей подбил. Ещё я запросил записи с камер наблюдения в радиусе пятисот метров от дома жертвы — там их немного, всего четыре, но, может, что-то попадётся. И связался с участковым Ли, который первым был на месте. Он обещал подъехать и показать всё лично. И ещё я... — Минхо-сси, — перебил я, спускаясь по лестнице, — вы всегда так много говорите по утрам? Минхо осёкся, потом виновато улыбнулся: — Извините. Волнуюсь. Это моё первое серьёзное дело с выездом. Я промолчал. Когда-то я тоже волновался. Когда-то я тоже был молодым и полным энтузиазма. Но это было восемь лет назад, в другой жизни, которую я почти не помнил. До Йонсан-гу мы добирались сорок минут — пробки в час пик были хуже обычного. Минхо сидел рядом, периодически зачитывая детали из папки: возраст жертвы, место работы, семейное положение. Я слушал вполуха, следя за дорогой, но мозг уже прокручивал возможные сценарии. Мужчина тридцати семи лет, одиночка, работал бухгалтером в небольшой фирме, не имел долгов, не состоял в криминальных связях. Тихий, незаметный человек, каких тысячи в Сеуле. Кому и зачем понадобилось его убивать? Район, куда мы приехали, был старым. Узкие улочки, обветшалые дома, которым было лет по сорок-пятьдесят, ржавые кондиционеры на фасадах, трещины в асфальте. Жёлтая полицейская лента натянулась поперёк проезда, и за ней уже толпились зеваки — соседи, случайные прохожие, вездесущие репортёры с камерами. Я вышел из машины, поднял воротник плаща и направился к подъезду. — Ким Джину-сси, подождите! — Минхо выскочил следом, едва не поскользнувшись на мокром асфальте. — Я с вами! — Не отставайте. Внутри пахло сыростью и старым деревом — тот особенный запах, который бывает только в домах, где десятилетиями живут одни и те же люди. Стены, покрытые пожелтевшей краской, тусклое освещение, ступени, стёртые тысячами шагов. Я поднимался медленно, отмечая каждую деталь: вот здесь на перилах скол, вот здесь на подоконнике — горшок с погибшим цветком, вот здесь дверь в чью-то квартиру приоткрыта на цепочку, и из щели выглядывает испуганное старушечье лицо. Та самая соседка, которая нашла тело. Я кивнул ей, но останавливаться не стал — сначала нужно осмотреть место преступления. На третьем этаже работали криминалисты в белых защитных костюмах. Они снимали отпечатки с дверных ручек, фотографировали каждую поверхность, собирали микрочастицы с ковра. Старший криминалист — мужчина с уставшими глазами и седыми висками — кивнул мне, когда я вошёл. — Ким Джину-сси. Мы почти закончили. Можете осмотреть, пока мы не упаковали последние образцы. Я молча прошёл в квартиру. Тело уже увезли, но следы остались. Тёмное пятно на полу в гостиной, разводы на стенах, разбитая ваза у порога — её осколки ещё не убрали, и они хрустели под подошвами. Я остановился, присел на корточки, разглядывая их. Ваза стояла у двери — теперь ясно, что её задели в процессе борьбы. Борьба началась почти сразу после того, как жертва открыла дверь. Значит, он знал убийцу. Или, по крайней мере, не ожидал нападения. — Минхо, — позвал я, — запишите. Нет следов взлома на входной двери. Жертва открыла сама. Либо знал убийцу, либо это был кто-то, кого он не опасался: сосед, коллега, курьер. Минхо застрочил в блокноте. Я прошёл дальше, в спальню. Кровать заправлена — жертва не ложилась спать. На прикроватной тумбочке — книга, раскрытая на середине. Я взял её, стараясь не сдвинуть закладку, и прочитал название. Детективный роман, старый, потрёпанный, явно перечитанный не один раз. Жертва читала детектив, когда в дверь постучали. Отложил книгу, пошёл открывать — и через пять минут был мёртв. Я вернул книгу на место и вышел на балкон. Утреннее солнце уже поднялось выше, разгоняя остатки тумана, и в его лучах двор выглядел почти мирно. Детская площадка с облупившейся краской на качелях, припаркованные машины, старые лавочки у подъезда. На одной из них сидела старушка — та самая, что нашла тело. А рядом с ней... Рыжие волосы горели в сером утреннем свете, как маленький костёр. Парень сидел на скамейке, подавшись вперёд, и слушал старушку. Не допрашивал — слушал. Кивал, изредка что-то записывал в потрёпанный блокнот, лежащий на коленях. Его диктофон лежал рядом, выключенный. И старушка — та самая, чьи показания в протоколе были сбивчивыми от страха, — сейчас говорила спокойно, размеренно, даже улыбалась уголками губ. В этом было что-то неправильное. Нет, не неправильное — неожиданное. Я привык к репортёрам, которые охотились за сенсациями, как стервятники, — налетали, выспрашивали, перебивали, совали микрофоны в лицо. А этот сидел тихо, будто у него было всё время мира. Будто ему было не важно, попадёт ли эта история в завтрашний выпуск. Будто ему просто хотелось выслушать испуганную старушку, пережившую самую страшную ночь в своей жизни. — Минхо, — позвал я. — Кто это? Минхо подошёл к балконной двери, прищурился: — А, этот... Я узнавал, когда мы подъехали. Репортёр из какого-то онлайн-издания, «Urban Insight» называется, зовут Ли Саджа. Его пустили за оцепление, потому что он первым опросил соседку, которая нашла тело. Сказал полицейским, что поможет систематизировать показания, если они дадут ему доступ. Участковый Ли подтвердил — он уже не в первый раз здесь появляется, когда что-то случается. Говорит, парень безобидный. Безобидный. Это слово резануло слух. Парень внизу не выглядел безобидным — он выглядел... значимым. Как будто его появление здесь было не случайностью, а частью какого-то большего плана, который я пока не мог разглядеть. Я смотрел на него, сам не зная зачем. Рубашка в клетку, расстёгнутая поверх футболки, джинсы, кеды, старый рюкзак на скамейке рядом. На запястье — какой-то браслет, не то кожаный, не то металлический, отсюда было не разглядеть. И волосы — рыжие, горящие в утреннем свете, как пламя свечи, случайно залетевшее в серый городской двор. И вдруг он поднял голову. Наши глаза встретились. У него были ярко-зелёные глаза — такого насыщенного оттенка, какой бывает у молодой листвы, когда утреннее солнце просвечивает её насквозь. Живые. Любопытные. С искрой азарта, которая не угасла даже здесь, на месте преступления. И смотрели они на меня без тени страха или подобострастия — просто с интересом, будто я был не прокурором, стоящим на балконе над местом убийства, а просто человеком, которого стоило рассмотреть поближе. Парень улыбнулся. Улыбка была открытой, тёплой — совершенно неуместной в этих обстоятельствах и оттого ещё более заметной. Люди не улыбаются прокурорам, особенно на месте убийства. Они нервничают, отводят глаза, делают вид, что заняты. А этот улыбнулся так, будто увидел что-то хорошее, что-то, чему стоило улыбнуться. Я отвёл взгляд первым. Это было нетипично для меня — обычно я никогда не отводил взгляд первым, это был один из моих профессиональных приёмов, — но сейчас что-то заставило меня отвернуться и отойти от перил. — Идёмте, Минхо, — сказал я. — Здесь больше не на что смотреть. Нужно опросить соседей и возвращаться в участок. — А репортёр? Может, поговорить с ним? Вдруг у него есть что-то полезное? Он же опрашивал соседку, может, она ему рассказала больше, чем нам? — Позже. Сначала — официальные свидетели. Я ушёл с балкона, не оглядываясь. Но спиной всё ещё чувствовал этот взгляд — лёгкий, тёплый, ни с чем не сравнимый. И это было странно. Я никогда не запоминал случайных прохожих. А этот впечатался в память, как моментальный снимок: рыжие волосы, зелёные глаза, улыбка, адресованная мне. Кто он такой, этот Ли Саджа? Я не знал тогда, что этот вопрос будет преследовать меня весь оставшийся день. Остаток дня прошёл в рутине, которая не принесла ни ответов, ни облегчения. Я опросил соседей — стандартная процедура, — но никто ничего не видел и не слышал, кроме той самой старушки с первого этажа, чьи показания уже были в протоколе. Криминалисты не нашли отпечатков, кроме отпечатков самой жертвы и соседки, обнаружившей тело. Орудие убийства не найдено. Камеры наблюдения в районе — старые, две из четырёх не работали, записи с оставшихся были такими размытыми, что на них едва можно было различить лица. Дело обещало быть сложным, и это одновременно раздражало и... заводило. В прокуратуру я вернулся к трём часам дня и засел за документы. Минхо ещё дважды забегал ко мне с новыми отчётами — он раскопал информацию о том, что жертва за месяц до смерти сменила место работы, и ещё какие-то мелкие детали, которые пока ни к чему не вели. Я слушал его вполуха, кивал, давал указания, но мысли то и дело возвращались к тому моменту на балконе. К рыжим волосам и зелёным глазам. Глупость. Случайный человек. Просто репортёр. Но я уже знал, что вечером сяду за ноутбук и буду писать. И герой моей новой книги — омега Дариус, невинный и смелый, — получит его лицо. В шесть часов я закрыл ноутбук и вышел из кабинета. Коридоры прокуратуры уже опустели — большинство сотрудников разошлись по домам. Охранник кивнул мне на прощание, уборщица мыла пол в дальнем конце коридора. Я спустился на парковку, сел в машину, но заводить двигатель не спешил. Сидел, положив руки на руль, и смотрел на серую бетонную стену перед собой. Рыжие волосы. Зелёные глаза. Улыбка. Почему я не мог выкинуть это из головы? Я тряхнул головой и завёл двигатель. Домой. Впереди — вторая смена. Квартира встретила меня тишиной и шорохом Зифрикс. Я покормил кролика, переоделся в домашнее — джинсы и простую чёрную футболку, — и приготовил ужин. Рис, овощи, зелёный чай. Еда была топливом, не более того, но я съел её медленно, не торопясь, давая мыслям улечься. Зифрикс сидела рядом на полу, смешно подёргивая носом, и я время от времени протягивал ей кусочек чего-нибудь съедобного. — Сегодня был странный день, — сказал я ей. — Труп в Йонсан-гу. Методичное убийство. И кое-кто ещё. Зифрикс склонила голову набок, будто спрашивая: «Кто?» — Репортёр. Рыжий. Сидел на скамейке и разговаривал со старушкой так, будто она его бабушка. Смотрел на меня. Улыбался. Кролик чихнул и ускакал обратно в клетку. Очевидно, мои рассказы его не впечатлили. В восемь вечера я задёрнул шторы в спальне, включил настольную лампу — мягкий, приглушённый свет, — и сел за ноутбук. Не за рабочий. Тот оставался в гостиной, выключенный и забытый до завтрашнего утра. Передо мной стоял личный ноутбук, защищённый паролем, который не знал никто, кроме меня. На нём не было рабочих файлов, не было фотографий, не было ничего, что связывало бы его с Ким Джину — прокурором окружной прокуратуры Сеула. Зато на нём были романы. Три законченных книги, подписанные псевдонимом MOON. Тысячи проданных копий, сотни комментариев на платформе, рейтинг, который стабильно держался в верхней двадцатке жанра. Мои книги покупали, обсуждали, рекомендовали друг другу, не зная, кто их настоящий автор. Для читателей я был загадкой — таинственным MOON, который никогда не даёт интервью, не появляется на презентациях и общается с миром только через редактора. Никто в прокуратуре не знал. Никто из коллег даже не догадывался. Для них я был Ким Джину — холодный, отстранённый, безупречный. Человек без личной жизни, без хобби, без слабостей. Идеальный прокурор. Идеальная функция. Если бы они узнали, что этот человек по ночам пишет о том, как король демонов прижимает к себе юного омегу и шепчет ему на ухо: «Ты моя награда теперь», — они бы не поверили. Рассмеялись бы. Покрутили пальцем у виска. Но они не знали. И никогда не узнают. Я открыл новый файл и уставился на мигающий курсор. Чистый лист. Ничего, кроме названия в верхней строке: «Печать покорности». Эту историю я задумывал уже несколько недель, но всё откладывал — не хватало главного. Лица главного героя. Я перебирал образы, но ни один не подходил: слишком пресные, слишком картонные, слишком неживые. А сегодня утром я увидел его. Рыжие волосы. Зелёные глаза. Улыбка, адресованная мне. Я замер, поймав себя на том, что уже пять минут сижу неподвижно и думаю о репортёре. Потом усмехнулся, покачал головой и положил пальцы на клавиатуру. --- Я писал до глубокой ночи — и слова лились так легко, как не лились уже несколько лет. Король демонов Майкл — чистокровный альфа, в чьих жилах текла сама тьма, — оживал под моими пальцами, обретал плоть и голос. Холодный, словно выкованный из северной стали. Жестокий без колебаний. Беспощадный, как сама вечность. Его красота была страшной, нечеловеческой — той, что заставляет сердце замереть, а кровь — похолодеть в жилах. Миллионы лет мир людей стонал под его пятой, и ни один герой не мог одолеть его. А потом появился омега. Я прописывал его с особой тщательностью, вкладывая в каждую строчку тот образ, что застрял у меня в голове после утренней встречи. Дариус — омега, чья красота расцветала нежным первоцветом среди вечных сумерек этого мира. Очаровательный. С глазами, в которых ещё не погасла детская вера в добро. С сердцем, не знавшим прикосновения тьмы. Его невинность была не просто нетронутой — она была абсолютной. Он жил в маленьком доме на окраине королевства со старшим братом Максом — героем, чьё имя шептали с надеждой. И когда Макс бросил вызов королю демонов и проиграл — закономерно, предсказуемо, сокрушительно, — Дариус вышел вперёд. Встал между братом и чудовищем. И сказал: «Я согласен. Я пойду с тобой». Я писал сцену на площади и чувствовал, как внутри что-то разгорается — то самое чувство, ради которого я когда-то начал писать. Чувство, когда история оживает под пальцами, когда персонажи перестают быть выдумкой и становятся почти реальными. Майкл протягивал руку, и его длинные пальцы, унизанные серебряными кольцами власти, дрогнули — но никто, кроме Дариуса, этого не заметил. Его глаза, цвета запёкшейся крови, горели необычным блеском — не жестокостью, а чем-то новым, незнакомым, почти голодным. «Я ждал этого момента, маленький омега. Твой брат проиграл, но ты... ты — моя награда теперь». Я писал о поцелуе на площади — невинном и смелом, перед всем миром, перед небом и землёй. О том, как Дариус приподнялся на цыпочки, запутавшись пальцами в отворотах тяжёлого плаща Майкла, и поцеловал своего альфу прямо в губы. О том, как король демонов замер на мгновение, потрясённый этой дерзостью, а потом ответил — коротко, собственнически, обещая куда большее, когда они останутся одни. О карете, которая везла их в замок из чёрного обсидиана с башнями, пронзающими багровое небо. О разговоре в полумраке: «Расскажи мне, что ты любишь, малыш. Я хочу знать всё о своём будущем супруге». О том, как Дариус ответил, глядя на него ясными, чистыми глазами: «Я очень люблю писать... я чистый и не тронутый альфами омега. Люблю чувствовать защиту... и не люблю спать один». О каждой чёрточке их лиц, о каждом жесте, о каждом слове. И о том, как Майкл — всемогущий король демонов, чьё имя веками внушало ужас, — склонился к руке омеги и поцеловал её с благоговением, с нежностью, с обещанием, которое было страшнее любых угроз. «Я построю тебе целую библиотеку для твоих книг. Самую большую во всех мирах. И ты никогда больше не будешь один. Каждую ночь, до самого рассвета, я буду рядом, обнимая тебя». В три часа ночи я поставил последнюю точку и откинулся на спинку кресла. Глаза горели от усталости, запястья ныли, но внутри разливалось тепло — странное, почти забытое чувство удовлетворения. Так бывало всегда, когда глава получалась. Когда я знал, что написал хорошо. Я перечитал текст. Все семь страниц. От первого слова до последнего. «Печать покорности» «Глава, в которой мир склоняется перед выбором сердца» «Миллионы лет мир людей стонал под пятой короля демонов. Майкл — чистокровный альфа, в чьих жилах текла сама тьма, — был прекрасен той страшной, нечеловеческой красотой, что заставляет сердце замереть, а кровь — похолодеть. Холодный, словно выкованный из северной стали, жестокий без колебаний и беспощадный, как сама вечность. Ни один герой не мог одолеть его, и каждый павший лишь добавлял новый слой легенд к его чудовищному величию. Ты же был его полной противоположностью — омега, чья красота расцветала нежным первоцветом среди вечных сумерек этого мира. Очаровательный, с глазами, в которых ещё не погасла детская вера в добро, и сердцем, не знавшим прикосновения тьмы. Твоя невинность была не просто нетронутой — она была абсолютной. Ты жил в маленьком доме на окраине королевства со старшим братом Максом — героем, чьё имя шептали с надеждой, и твоей единственной семьёй. Герои приходили и уходили, их мечи ломались о непробиваемую броню Майкла, а имена становились пылью на страницах истории. И однажды, устав от бесконечной череды самоубийственных попыток, король демонов обрушил на мир свой ультиматум: «Ещё один герой — и я сотру человеческое королевство с лица земли». Но Макс, твой брат, чья гордость всегда была сильнее инстинкта самосохранения, не послушал. Он бросил вызов — и проиграл. Закономерно, предсказуемо, сокрушительно. И когда Майкл уже занёс руку, чтобы обрушить на человечество обещанную кару, его взгляд остановился на тебе — затерянном в толпе, дрожащем, но не отводящем глаз. Сердце короля демонов, веками не знавшее ничего, кроме жажды разрушения, пропустило удар. А затем забилось снова — но уже в ином ритме. Ритме твоего имени. --- Сейчас же над площадью повисла звенящая тишина. Ветер, казалось, боялся дышать, когда король демонов возвышался над поверженным героем и коленопреклонённой толпой. Его аура давила, пригибала к земле, заставляла кровь стынуть в жилах. И среди этой всепоглощающей тьмы прозвучал твой голос — чистый, как горный ручей, и твёрдый, как клятва: «Я согласен. Я пойду с тобой». Ты обернулся к брату, всё ещё стоящему на коленях с окровавленным мечом в руке, и в твоём взгляде не было ни страха, ни сожаления. «Брат... позволь мне спасти людей». Твои шаги, мягкие и лёгкие, отозвались гулом в сердцах всех собравшихся. Ты шёл к нему — к своему врагу, к своей судьбе. Король демонов протянул руку. Его длинные пальцы, унизанные серебряными кольцами власти, слегка дрогнули — но никто, кроме тебя, этого не заметил. Красные глаза, цвета запёкшейся крови, горели необычным блеском. Не жестокостью — нет. Чем-то новым, незнакомым, почти... голодным. Толпа замерла, превратившись в соляные столбы шока и ужаса. «Я ждал этого момента, маленький омега». Его голос прокатился над площадью раскатом далёкого грома — низкий, глубокий, пробирающий до костей. «Твой брат проиграл, но ты... ты — моя награда теперь». Одно стремительное, собственническое движение — и его рука обвилась вокруг твоей талии, притягивая тебя к мощному, облачённому в чёрный бархат телу. Ты почувствовал жар, исходящий от него, запах сандала и дыма, и то, как сильно, почти до боли, бьётся его сердце под твоей ладонью. Твой ответ был безмолвным, но оглушительным. Приподнявшись на цыпочки, запутавшись пальцами в отворотах его тяжёлого плаща, ты поцеловал своего альфу прямо в губы — невинно и смело, перед всем миром, перед небом и землёй. На мгновение король демонов замер, потрясённый твоей дерзостью. А затем его губы изогнулись в усмешке — довольной, почти нежной. Он ответил на поцелуй коротким, но ощутимым нажимом, и его хватка на твоей талии стала лишь крепче, словно он боялся, что ты растворишься утренним туманом. Где-то на периферии сознания он отметил, как широко распахнулись глаза Макса — от ярости, боли и полного бессилия. Шёпот, предназначенный лишь твоим ушам, скользнул по коже бархатом: «Смелый мальчик... Покажешь мне свою верность дома, в моём замке». Развернувшись к поверженному герою, Майкл одарил его высокомерной ухмылкой победителя, за спиной которого — весь мир. «Я держу слово. Мир ваш — цел. Наслаждайтесь его сохранностью, оплаченной этим омегой». «Спасибо, дорогой». Ты прижался к нему всем телом, находя странное, парадоксальное успокоение в его разрушительном тепле. Твой альфа. Твой король. Его ладонь, способная сокрушать горы, опустилась на твои волосы с неожиданной, почти благоговейной нежностью. Поглаживая шёлковые пряди, он демонстрировал свою победу — но не миру. Брату. Максу, чей взгляд он чувствовал спиной. Демоны, верные слуги своего господина, в тот же миг окружили вас живой стеной, очертив круг отчуждения между твоим прошлым и вашим общим будущим. «Пойдём, Дариус. Наша карета ждёт». Его рука легла на твою поясницу, направляя к тёмному дракону, который в один миг перетёк элегантной коляской с гербом древнейшего дома демонов — расправившим крылья вороном, пронзённым золотой стрелой. «Вау... какая красота». Твой восхищённый вздох прозвучал так по-детски искренне, что губы Майкла вновь дрогнули в непривычной, тёплой улыбке. Подав тебе руку, он помог взойти в коляску с той учтивостью, какой не удостаивал ни одну живую душу за всё своё существование. Сев рядом, он задернул тяжёлый полог, отсекая вас от посторонних глаз, и отдал безмолвный приказ слугам оставаться снаружи. Коляска плавно тронулась, унося вас прочь от площади, прочь от твоей прежней жизни. Внутри царил интимный полумрак, пахло кожей сидений и им — этим будоражащим ароматом альфы, от которого у тебя сладко кружилась голова. «Теперь только мы». Он повернулся к тебе, и в его алых глазах ты увидел нечто совершенно неожиданное — неподдельный, жадный интерес. «Расскажи мне, что ты любишь, малыш. Я хочу знать всё о своём будущем супруге». Ты поднял на него свои ясные, чистые глаза — два бездонных омута, в которых ему только предстояло утонуть. «Я очень люблю писать... я чистый и не тронутый альфами омега. Люблю чувствовать защиту... и не люблю спать один». Его взгляд смягчился, и на миг перед тобой оказался не король демонов, а просто мужчина, очарованный беззащитной искренностью. «Писатель? Интересно». Он бережно взял твою руку, поднёс к губам и прижался к костяшкам долгим, тёплым поцелуем. «Я построю тебе целую библиотеку для твоих книг. Самую большую во всех мирах». Его большой палец вычерчивал на твоей ладони невидимые узоры. «И ты никогда больше не будешь один. Каждую ночь, до самого рассвета, я буду рядом, обнимая тебя». «Мой дорогой муж... как же я счастлив». Ты позволил себе мечтательную улыбку, чувствуя, как тепло разливается по телу от его прикосновений. «А когда свадьба?» Он усмехнулся — хищно и предвкушающе, его глаза сверкнули алым пламенем. «Завтра же. Я не могу ждать ни дня дольше, чтобы сделать тебя официально моим. Коронация и брачная церемония — одновременно, перед всеми дворами ада и отголосками рая». За окном коляски начал вырисовываться замок — колоссальный, сложенный из чёрного обсидиана дворец, чьи шпили пронзали багровое небо, а подножие омывалось реками адского пламени. Величественный и пугающий. «Добро пожаловать в твой новый дом, принц Дариус». «Принц?» Ты уставился на своего жениха, и это слово — новое, тяжёлое, сверкающее — всё ещё не укладывалось в твоём сознании. Его кивок был исполнен спокойного, непререкаемого величия. «Конечно. Мой принц-консорт. Ты будешь стоять рядом со мной на троне, управляя половиной моего царства». Коляска остановилась, и он вышел первым, подавая тебе руку с той же заботой, что и прежде. Отныне и навсегда. «Твой статус изменится сегодня вечером. И никто, запомни это, Дариус, — никто — больше не посмеет тронуть тебя». «Принц...» Ты повторил это слово, пробуя его на вкус, словно редкое, драгоценное лакомство. Майкл не удержался от смешка и, подхватив тебя на руки, понёс к парадным дверям, словно новобрачную. «Да, ты повторяешься. Теперь запомни это слово, моя прелесть». Слуги, выстроившиеся вдоль мраморной лестницы, склонялись в глубоких поклонах, провожая вас изумлёнными, но лишёнными права голоса взглядами. «Твоя комната уже готова. Или... предпочитаешь спать в моих покоях сразу?» «Если позволишь, я бы хотел спать с тобой рядом. В твоих покоях». Ты прижался к нему крепче, находя уют в его объятиях. Из его груди вырвался низкий, довольный рык, вибрацией отдавшийся в твоём теле. Он коснулся губами твоего лба в самом целомудренном и нежном из поцелуев. «Мудрое решение. Мои покои — наш общий трон теперь». Он внёс тебя в замок, и мрамор коридоров, чёрный с алыми прожилками, казалось, склонялся под вашими шагами. Верхние этажи, королевские апартаменты, распахнули перед вами свои двери. «Завтра увидишь свою свадебную одежду. А сейчас... отдыхай». «Спасибо, дорогой». Ты почти невесомо опустился на огромную кровать, застеленную чёрным шёлком, и стоило голове коснуться подушки, как веки налились свинцовой сладостью. Ты заснул быстро, с безмятежностью человека, наконец оказавшегося на своём месте. Король демонов долго стоял неподвижно, наблюдая за спящим тобой. Его взгляд изменился — вечная мерзлота в алых глазах таяла, обнажая нечто доселе ему незнакомое. Нежность. Сняв тяжёлые украшения, символы власти и вечной войны, он лёг рядом, с бесконечной осторожностью обвивая рукой твою тонкую талию. Ночью он просыпался раньше, ещё до того, как багровое солнце окрасило шпили замка. Лежал без сна, наблюдая за игрой первых лучей на твоём лице, и слушал твоё дыхание. Его шёпот, почти беззвучный, растворился в предрассветной тиши: «Мой маленький принц. Завтра ты станешь моим вечным». Сквозь сладкую дрёму, сквозь пелену сновидений, твои губы тронула лёгкая улыбка, и ты прижался к Майклу чуть ближе, инстинктивно ища источник его тепла. Продолжение следует...» Я перечитал последние строки и медленно выдохнул. Да. Это было оно. То, ради чего я сидел ночами за ноутбуком, жертвуя сном, отдыхом, нормальной жизнью. История, которая ожила под пальцами, потому что у главного героя наконец появилось лицо. Лицо человека, которого я видел всего раз в жизни, но который уже запечатлелся в памяти ярче, чем люди, с которыми я работал годами. Я сохранил файл, упаковал в письмо и отправил редактору. Короткое сообщение в теле письма: «Первая глава новой книги. Жду правок». Через минуту пришёл ответ — редактор, видимо, тоже не спал: «Прочитал на одном дыхании. Это лучшее, что вы писали за последние два года. Образ омеги поразительно живой, просто сходит со страниц. Кто был вашей музой на этот раз?» Я усмехнулся и набрал короткое: «Никто. Просто выдумка». Редактор не поверил — я знал это. Он всегда чувствовал, когда я врал. Но правды он не узнает, потому что правду я сам ещё не до конца осознал. Я и сам не понимал, почему случайная встреча на месте преступления так глубоко засела в мыслях. Почему лицо этого парня стало лицом моего персонажа. Почему я писал сцену поцелуя — и представлял его улыбку. Я нажал кнопку «Опубликовать» на платформе и захлопнул ноутбук. В комнате было темно и тихо, только Зифрикс едва слышно дышала в клетке, свернувшись пушистым серым комочком. Я встал, разминая затёкшие плечи, и подошёл к окну. Раздвинул шторы — и замер. За окном висела луна. Полная. Огромная. Заливающая город холодным белым светом, от которого всё казалось нереальным, будто вырезанным из серебряной фольги. Полнолуние. Второе за последние дни — редкое астрономическое явление, которое случается раз в несколько лет. Я смотрел на луну и чувствовал странное беспокойство. Она всегда напоминала мне о том, кто я есть. О том, что я родился в такую же ночь — пятнадцатого августа, в час, когда луна висела прямо над окнами больничной палаты. О том, что с восемнадцати лет я не изменился ни на день. О том, что где-то в этом городе, под этой же луной, существует ещё один такой, как я. Нестареющий. Бессмертный. Первородный. Я не знал, встречу ли его когда-нибудь. Не знал, что будет, если встречу. Но что-то внутри меня — то самое древнее чутьё, которое редко ошибается, — говорило: что-то начинается. Что-то важное. Что-то, что изменит всё. Я задёрнул шторы и лёг на диван. За окном светила луна. Первая ночь новой книги. Первая ночь после встречи, которую я не мог выбросить из головы. И где-то там, в другом районе Сеула, под этой же луной, рыжий репортёр, возможно, тоже не спал. Слушал свои записи на диктофоне. Или играл на лире. Или просто смотрел в потолок и вспоминал странного прокурора, который стоял на балконе над местом убийства и смотрел на него сверху вниз — но отвёл взгляд первым. Я закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. --- Конец главы 1