Что-то вроде любви

***

Ноябрь — паршивый месяц. Тео никогда не любил ноябри. Если бы тогда, в самом начале этой истории кто-то сказал ему, чем все закончится, он бы, возможно, попытался вмешаться. Возможно. А, возможно, и нет. Кто его знает? Может, аргументы «против» не показались бы ему достаточно убедительными, или он решил, что рассказчик преувеличивает и приукрашивает, как это обычно делают все рассказчики. Никто ещё не умирал от любви. Во всяком случае, не буквально. Ведь так? Все началось с совершенно безобидной шутки, которая не должна была зайти так далеко. Кто же мог знать, что девчонка окажется до такой степени доверчивой и впечатлительной. Кто же мог знать, что она действительно в него влюбится, черт возьми. В голову пьяным избалованным подросткам, считающим, что весь мир им по плечу, могло прийти много плохих идей. Такое случается. Не редко. Как всегда говорила Макгонагалл, когда класс шумел больше положенного: они всего лишь глупые дети. Тео не был уверен, становилось ли кому-то от этого легче также, как и ему — но себя он оправдывал именно так. Он не в полной мере осознавал, что творит, как и все присутствующие в той комнате. Как назло, в тот вечер все складывалось идеально, чтобы наделать глупостей и воплотить в жизнь очень, как потом оказалось, очень плохую идею. Старый заброшенный класс астрономии на самой высокой точке Хогвартса всегда был их святым секретом. А на утро, когда они все очнулись, по кускам воссоздавая события минувшей ночи в треснувшей памяти, этот класс стал точкой невозврата. Той самой точкой, после которой их секрет уже нельзя было спрятать обратно — только наблюдать, как он медленно расползается и разрушает всё, к чему прикасается. Самой настоящей братской «связью», в которой теперь оказались переплетены трое. Нет, четверо: Драко Малфой, Теодор Нотт, Блейз Забини и их секрет, который впоследствии мог стоить жизни одной девчонке. Но поймут они это ещё не скоро.

***

Поцелуй переходит границу, которую хотелось бы сохранить. Нет, даже не так. Ее нужно было сохранить. Ясного ответа на вопрос «почему» не находилось, это было что-то на уровне ощущений, автоматического сопротивления тела и, господи-боже-мой, интуиции. Гермиона отстраняется и осторожно делает поцелуй более поверхностным, пока в конце концов не разрывает касание. Выпрямляется и прерывисто дышит, отползая в крайний угол кровати. Срочно нужно чем-то занять руки и придумать повод создать дистанцию. Девчонка поправляет съехавший от прелюдии лифчик и распрямляет кофту. Опускает ноги на пол и почти встает, но чувствует настойчивое прикосновение ладони на шее. — Почему ты постоянно пытаешься от меня убежать? Гермиона коротко усмехается, и это звучит слишком натянуто. Слова не находятся. Ни одного, которое не было бы либо ложью, либо чем-то, что лучше не произносить вслух. — Расслабься. Он наклоняется ближе, касается её губ легко, почти невесомо. Как будто ничего не произошло. Как будто она снова не сделала шаг назад. — Мне правда пора. Завтра очень рано тренировка по квиддичу. Придёшь? Она кивает почти сразу. — Да. Постараюсь не проспать. Он покидает ее комнату, как обычно — тайком и после отбоя, закутанный в мантию невидимку, чтобы не нарваться на неприятности. Какое-то время Гермиона смотрит на закрытую дверь, зачем-то продолжая обнимать себя за плечи. Телесное возбуждение дает о себе знать влажностью между ног, и вдруг волна отвращения к самой себе накрывает с такой силой, что девчонке хочется сорвать с себя всю одежду и сжечь, чтобы больше не ощущать предательство собственного тела. У всех есть двойное дно. И иногда Гермионе кажется, что она так и не сможет оттолкнуться от своего. Потому что ее любит правильный, хороший парень, созданный для нее. Почти фантазийный, идеальный гибрид человека, которого она так сильно любит в ответ. Так сильно любит Рона Уизли, и так сильно ненавидит себя за то, что не понимает, почему хочет держать дистанцию. Дистанцию.

***

Одна из весомых причин, по которым Тео не любил осень — дождь. А в тот ноябрь он шел настолько часто, что волей-неволей становился неотъемлемым участником нашей истории. Тео не припоминал, когда в последний раз Британию накрывала настолько дождливая осень, но факт оставался фактом: небо плакало практически ежедневно, тучи висели над головой серым ватным полотном, а обратная сторона брюк каждый день пачкалась брызгами с ботинок. Последнее, признаться, раздражало сильнее всего. После того случая — ну, когда Малфой сцепился с Грейнджер на уроке Бинса, а потом облил её водой в библиотеке — холодная война между ними стала только ожесточённее. Что, в общем то, было весьма ожидаемо. Уизлик мрачнел с каждым днём. Поговаривали, что дело в серьезном разломе его отношений с Грейнджер. Не то чтобы он знал все подробности гриффиндорских дел, но слухи по Хогвартсу разлетались с быстротой, достойной самой желтушной магической хроники, и, разумеется, долетали и до него. Говорили, что Гермиона больше не любит Рона. Другие утверждали, что Рон больше не любит её. Третьи хихикали, что девчонка просто ему не даёт — что, в целом, было не так уж далеко от истины. Но, как это обычно бывает, правда находилась где-то посередине. В целом, дела в школе шли привычным, предсказуемым образом. Но какое-то время назад трое пьяных друзей придумали одну очень, очень плохую шутку. И, к сожалению, оказались решительно настроены воплотить её в жизнь, особо не задумываясь о последствиях. Всё-таки Хогвартс был бы не Хогвартсом, если бы где-то на горизонте не назревал новый виток драмы. Тео был бы не Тео, если бы не устроил масштабную, громкую вечеринку — официально посвященную дню рождения Малфоя, — которую без преувеличения ждала вся школа. Малфой был бы не Малфоем, если бы упустил шанс как следует повеселиться и заодно грязно поиздеваться над девчонкой, которая, по-хорошему, этого не заслужила. А Блейз… ну, как сказать. Блейз вообще не умеет отказываться от плохих идей. И был бы не самим собой, если бы с легкостью не согласился поучаствовать в этой паршивой затее. Более того — именно он станет тем, кто ловко подольет бензина и чиркнет спичкой. Втянет девчонку в игру, из которой будет только один выход. И из которой у нее не останется шансов выбраться без потерь. Плохие истории часто начинаются с вечеринки. Так начнется и наша. История про её вдребезги разбитое сердце и его светлое завтра, в котором ей уже не будет места. Про тушь, размазанную по щекам, и желание больше не просыпаться. Так вот оно и было на самом деле. Только вот не одно. Не одно — два вдребезги разбитых сердца, ее пульсирующая от удара ладонь, его холодный взгляд, искусно скрываемый пожар внутри, и начало нашей истории. И начало свое она возьмет здесь. Выручай-комната. Вечеринка. Первая любовь. Ну, или что-то вроде любви.

***

Как там было? Малфой был бы не Малфоем, Тео — не Тео, Блейз — не Блейзом… да! Был ведь ещё кое-кто. Уизли был бы не Уизли, если бы не лоханулся и не уехал из школы на пару дней по официальному разрешению директора — аккурат перед той самой ночью. Семейные обстоятельства, как назло, идеально совпали с днём вечеринки: Чарли, старший брат Рона, участвовал в закрытых соревнованиях по драконьим боям. Фред, Джордж и Рон, разумеется, долго не думали. Поттер — тем более. В конце концов, не каждый день выпадает шанс посмотреть на закрытые соревнования с участием одного из самых свирепых видов драконов в мире. Девчонок, естественно, оставили в школе. Два дня — не срок, а наблюдать, как огромные драконы рвут друг друга на части, — удовольствие, мягко говоря, на любителя. Так и вышло, что в тот самый день Грейнджер осталась без присмотра Уизли… и, сама того не ожидая, влипла по самое не хочу. Одно единственное плохое решение — пойти на поводу у подруги, проигнорировать это мерзкое предчувствие и всё-таки согласиться на эту чёртову тусовку. Одно. Всего одно. И с тех пор она будет ненавидеть двадцатое число каждого месяца. Поцелуи в шею. Светлые глаза. Блондинов. Маленькую родинку над губой. Красные розы. Ночь. Осень. И… его.

***

Двадцатое ноября. Ночь.

У всех есть какой-то талант. И талант Нотта — за один день организовать настолько масштабную вечеринку, что легко можно было подумать: здесь собираются не напиваться и творить херню, а как минимум играть свадьбу. Ещё один важный талант Нотта — он, чёрт возьми, умел договариваться. Вечеринка была официально разрешена. Тео позаботился об этом заранее, согласовав всё со Снейпом. Формально даже обошлось без вранья. Он просто… не договорил. Хорошие отношения с деканом делали своё дело: разрешение отметить день рождения Малфоя снимало кучу лишних вопросов. Например, какого чёрта после отбоя по школе шляются разодетые студенты. Скромные украшения в понимании Нотта включали серебристые ленты, свисающие с потолка, как подтаявший лёд, сотни свечей с живыми тенями и прозрачные шары с золотыми искрами, превращающие зал в звёздный вихрь. Флаги Слизерина сияли между колоннами. В центре стоял стол с пуншем, закусками и местом под торт, над которым Тео полдня выстраивал свечи в узор дракона с зелеными светящимися глазами. Несмотря на вечную вражду факультетов, в такие ночи правила стирались. Враги становились не друзьями, конечно, но чем-то ближе к союзникам. Выручай-комната превращалась в нейтральную территорию — без напряжения и старых обид. Одна ночь без правил. Почти без. Тусовки Тео всегда были про это: отключиться, забыться, позволить себе лишнего. Иногда — слишком лишнего. Никто никого не осуждал, и действовало простое правило: всё, что происходит на вечеринке Нотта — остаётся на вечеринке Нотта. Так было. Так есть. И, по идее, так должно было быть дальше. И было бы. Если бы не эта их плохая идея. Нотт не подпускал к залу никого. Почти весь день ушёл на приглашения, декорации, напитки, сверку каждой детали. Тео терпеть не мог хаос, но обожал управляемый беспредел. Отдельной задачей со звёздочкой стало главное поздравление для Драко, а ещё — координация Крэбба и Гойла, чтобы те, как обычно, не превратили все в катастрофу. Иногда Тео жалел, что не может себя размножить: при всей подготовке он был уверен, что кто-нибудь всё равно обязательно накосячит. Первой зал увидела Пенси. Она помогала левитировать часть подарков для Драко от однокурсников — Тео заранее выделил под них отдельный стол, чтобы яркие коробки в разных обертках не раздражали глаз. Пенси с интересом рассматривала зал. А Тео — её. Он никогда не видел людей с такой прямой осанкой. Она стояла к нему спиной, подняв взгляд к сверкающему потолку, и Нотт механически скользил глазами по её силуэту. Обтягивающая черная футболка особенно ярко подчеркивала контраст между талией и бедрами, прикрытыми короткой юбкой. И Тео вдруг поймал себя на странном — ему не хотелось действий. Ни слов, ни прикосновений. Только содрать с нее всю одежду и сожрать глазами вот прямо здесь и сейчас. Не трахаться — нет. Только смотреть. Наслаждаться, впитывать, жрать ложками. С девчонками у Тео всегда было просто: они его не интересовали. С детства он был уверен, что большинство из них — дуры и шумный фон. Помнится, однажды у него был неприятный разговор с папой-Ноттом, который прямо спросил, нравятся ли ему девочки в принципе. Ну, вот просто. Нравятся или нет? Было довольно унизительно доказывать родному отцу, что нет, папа, я совершенно точно не гей. У меня просто другие приоритеты. Папка, наверно, вздохнул с облегчением, когда в один момент сын признался в порыве каких-то крайне отчаянных чувств, что, кажется, сходит с ума по Паркинсон. Пенси была его идеалом. Ему в ней нравилось абсолютно все — и даже то, что не нравилось. Эта симпатия зрела так долго, что в конце концов приобрела статус его руки. Ну, или ноги. Ладно. Нет, серьезно. Тео так долго сох по Паркинсон, что эта влюбленность вросла в него как дополнительная часть тела. Но эта проблема решилась даже не приняв статус настоящей проблемы. Потому что им не быть вместе, пока жив Малфой. Тео ничего не оставалось, кроме как смириться с тем, что ему никогда не перебить этот девичий интерес к блондинчику, отвести взгляд от ее задницы и, черт возьми, вернуться к делу! Нотт отнесся к организации с хирургической точностью. Тайминг, дресс-код, музыка, фейерверк — всё было расписано по секундам. В приглашениях он жестко прописал правила дресс-кода: тёмно-зелёный, чёрный и серебро. Блёстки не просто разрешались — поощрялись. Чем больше, тем лучше. Нотт хотел, чтобы зал выглядел как живая иллюстрация настроения: тьма, зеленое мерцание, серебряные вспышки света. Чтобы люди растворялись в пространстве, а пространство — в них. Чтобы невозможно было понять, где заканчивается декор и начинается человек. Когда первые гости начали стекаться в Выручай-комнату, Тео сразу почувствовал это — щелчок внутри. Волнующее предвкушение ночи. Дверь открывалась и закрывалась, впуская волны тёмно-зелёного, чёрного и серебра, блестки на коже, веках, волосах. Кто-то приходил парами, кто-то стайками, кто-то делал вид, что ему ни до кого нет дела — но всё равно заинтересованно скользил взглядом по залу. Стол с подарками быстро заполнялся разноцветными коробками, раздражая Тео хаосом красок. Впрочем, если не смотреть в его сторону слишком долго, это было вполне терпимо. Как и короткая пауза перед тем, как Крэбб с Гойлом вынесли в центр торт — тот самый, которым Тео гордился больше всего. Это был лучший момент всего дня. Момент, когда хаос еще красивый, а впереди — целая ночь, в которой может случиться что угодно. На следующий день все снова разойдутся по своим местам и сделают вид, что ничего не было. Но на вечеринках Нотта люди всегда сближаются, пусть даже на пару часов. И эту магию чувствовали все. Даже Грейнджер, которая слишком старательно не смотрела в сторону главного стола. Голоса хором отсчитывали секунды до того, как с Драко снимут повязку. И ровно в момент, когда ткань соскользнула с его глаз, драконий узор на торте вспыхнул зелёным светом. Комната погрузилась в мрачное, блестящее таинство. Глаза дракона горели, а Драко улыбался так искренне, как Гермиона, кажется, никогда не видела. И это почему-то мгновенно выбило её из равновесия. Не потому что ей было дело до Малфоя. Конечно нет. И не до его дня рождения, и уж точно не до торта — она вообще не любила сладкое. А вот до Паркинсон, стоявшей за его спиной как личная тень, — почему-то…да. Это ведь…унизительно, Пенси. Гермиона усмехнулась собственным мыслям, закатила глаза и отвела взгляд в сторону, где Джинни уже махала ей рукой. И вот тут начинается самое интересное. Потребовался примерно час, чтобы гости выпили и окончательно растворились в настроении. Ещё пара — чтобы компании начали ломаться и собираться заново, уже по каким-то своим, странным законам притяжения. И ещё немного — чтобы начался тот самый третий этап, когда наступает пора воплощать все самые плохие идеи в жизнь. На одном из диванов уже образовался коктейль из людей, в котором оказались и Гермиона с Джинни. Никто даже не заметил, в какой момент это превратилось в плотную, шумную массу, где новые лица появлялись очень естественно. Секунда за секундой компания разрасталась, а переплетение голосов и смеха не давало тревоге подняться в груди — всё, вроде как, шло по плану. Смех глушил мысли. Алкоголь размывал границы. Они на вечеринке, черт возьми. И весьма веселой, отдать должное Нотту. Гермиона давно не чувствовала себя такой расслабленной — пусть для этого и пришлось напиться среди слизеринских змей. Факт оставался фактом: тревога дремала где-то глубоко, выпуская наружу только лёгкое, приятное ожидание того, что будет дальше. Она не ждала удара. Конечно, зря. Гермиона даже близко не представляла, насколько глубоко может быть чужое дно. И что она сама едва на нем не захлебнется. Девчонка этого ещё не знает, но каждое последующее событие было однажды предусмотрено тремя выпившими подростками. Не потому что они злые. Нет. Просто потому что в восемнадцать лет мы все принимали очень плохие решения. Иногда — цепочкой. И, к сожалению, Гермиона оказалась эпицентром одного из них. Нотт, Забини и Малфой переглянулись. Пора. Пенси ни о чём не подозревала: Малфой заранее строго-настрого запретил друзьям ей что-либо говорить. Всё должно было выглядеть естественно. И, впрочем, так оно и выглядело. Никого не удивило, когда компания из трёх самых популярных старшеклассников оказалась на диване, полном девчонок. Никого не удивило и то, когда Нотт предложил игру в «правду или действие». И, конечно, не вызвало вопросов, когда Забини материализовал пустую бутылку, взмахнул палочкой и начал перечислять фамилии. Магический поток обвивал стекло с каждым именем, толпа с предвкушением следила за происходящим, будто это обещало лучший момент вечера. Все до единого. Все. Даже чёртова Джинни Уизли, которая позже станет большой проблемой Забини. Но только не Грейнджер. Во-первых, зануда не любила настолки. Во-вторых — и это было очевиднее всего — ненавидела Малфоя, а значит, добровольно в «правду или действие» с его участием не полезла бы ни при каких обстоятельствах. А в-третьих — и именно это сыграло с ней самую злую шутку — она хреново разбиралась в правилах дурацких игр. Отдать должное Уизли. Она была хорошей, очень хорошей подругой и честно попыталась ее спасти. Потому что, в отличие от Гермионы, понимала правила. Она наклонилась к уху подруги, стараясь перекричать музыку и гул толпы, но прежде чем та успела разобрать хоть что-то, Блейз Забини уже произнес два роковых слова: — Гермиона Грейнджер. Правда или действие? Действие, Грейнджер. Конечно, действие.

***

Толпа загудела еще сильнее, хотя казалось бы, куда ещё? Гермиона нервно огляделась, пытаясь понять, в какой момент всё это вообще успело начаться. Джинни услышала свою фамилию. Блейз произнёс её последней — и сразу же взмахом палочки освободил центр стола, заставив бутылку приземлиться ровно в середину. — Джинни, что происходит? — крикнула Гермиона, снова приближаясь к подруге. — Ты в игре, Грейнджер, — ответил за нее Нотт, перекрикивая шум. Гермиона резко повернула голову на источник звука. Она этого не хотела, но глаза сами споткнулись о его взгляд — довольный, с хитрым прищуром и, как обычно, вызовом. Но было в нем что-то такое, чего она ранее никогда не видела. Малфой сидел практически в центре, рядом с Тео. И...черт. Его было слишком хорошо видно. Руки свободно лежали на спинке дивана, а к левому боку привычно жалась Паркинсон. Гермиона отчетливо видела очертания ее задницы, потому что Пенси была не из стеснительных. И ее юбка была еще короче, чем у самой Грейнджер. И, кажется, была мала на пару размеров — уж слишком анатомически обтягивала все. Почему-то эта картина заставила Гермиону на секунду задуматься о своих собственных отношениях. Она не могла представить себя на месте Паркинсон — весёлой, расслабленной, той, что вот так спокойно сидит рядом со своим парнем и, возможно, ждет от вечера продолжения. Испытав очень странное чувство внутри, Гермиона заставила себя отвести взгляд от этой парочки и наконец посмотрела на Тео. — Я не соглашалась играть ни в какие игры, — Гермиона покачала головой, скрестила руки на груди и откинулась на спинку дивана, перекидывая ногу на ногу. Со стороны она выглядела уверенно. Даже вызывающе. И это было главное. То, что внутри у неё всё сжалось — можно было решить позже. — Гермиона, когда ведущий активирует твоё участие, выйти из игры можно только через три круга, — прошептала Джинни ей на ухо, ближе, чем нужно, чтобы перекричать шум. — Круг действия. Круг правды. И снова действие. Все, сидящие рядом, застыли в волнующем предвкушении. «Правда или действие» было любимой игрой всех «нормальных» людей: огневиски отлично развязывал язык, а вместе с ним — и всё остальное. И под конец вечера шанс, что твой язык окажется занят чужим, стремился к ста процентам. И, если честно, именно за этим сюда и приходили. Повеселиться. Переступить границы. Пососаться с тем, на кого в трезвом состоянии смотришь с показным презрением. На трезвую ведь принято ненавидеть друг друга. Малфой, конечно, не мог промолчать. — Вау, Грейнджер, — он усмехнулся, сверкнув глазами прямо на неё. — Удивлён, что ты вообще здесь. Мы думали, ты так и продолжишь покрываться пылью в обнимку с Уизли. Гермиона ничего ему не ответила. Словесно, во всяком случае. Средний палец оказался куда красноречивее любых реплик. Всё внутри звенело от волнения, но она ни за что в жизни не смогла бы себе простить, если бы хоть капля настоящих эмоций прорвалась сквозь уверенную маску. Игроков было слишком много, гул стоял такой, что ей казалось — этот рой голосов останется с ней ещё минимум на сутки. Правила оказались простыми. Бутылочка крутилась, указывая горлышком на того, кто выбирал: правда или действие. Стоп-слов у Слизерина не существовало. Как и нормальных ограничений. Желания могли быть любыми. На самый крайний случай существовал штрафной ход, пользоваться которым считалось позорной трусостью: три стакана огневиски залпом. Нельзя было выйти из игры так просто. Как и сказала Джинни, магия держит тебя в круге минимум три раунда. Ты обязан доиграть любыми путями — иначе игра преследует тебя, пока ты либо не сойдешь с ума, либо не выполнишь то, что тебе загадали. До этого вечера Гермионе всегда везло. Она, хоть и не любила настолки, в «правду или действие» пару раз всё-таки играла. И ни разу не натыкалась на унизительные или пошлые желания. Но эта «правда или действие» не имела ничего общего с тем, во что обычно играют в нормальной компании. Это Слизерин — а значит, ждать пощады было бы глупо. Гермиона уже заранее готовилась к чему-то похуже предыдущего «действия», когда бутылочка снова остановилась напротив нее. Крутил Нотт. И он не задумывался над желанием ни секунды. Когда девчонка выбрала «действие» — больше не имея возможности выбрать «правду» или выпить штрафной, потому что уже использовала его ранее — он тут же выдал: — Поцелуй Малфоя. Взасос. Толпа загудела, а Гермиона, кажется, побелела. На неё уставились десятки пар глаз, но почти сразу она поймала взгляд Малфоя. Он не шелохнулся, продолжая сидеть в той же позе, лениво и нагло удерживая её взгляд. Рядом с ним всё так же сидела Паркинсон. И если бы не плотный слой пудры на ее лице, Гермиона бы заметила у них кое-что общее. Потому что побелела не только Грейнджер. И это было почти смешно — если бы не было так грустно. Все вокруг знали, что Пенси сохнет по Драко всю школу. Никто толком не понимал, почему они так и не начали встречаться по-нормальному. Под «нормально» Гермиона подразумевала полноценные отношения, а не то странное, что происходило между ними. Хотя, если честно, она и сама не была до конца уверена, что там вообще можно назвать отношениями. Не то чтобы она была глубоко посвящена в их личную жизнь, но по Хогвартсу неизбежно ползли всякого рода слухи. И по этим слухам у Малфоя с Паркинсон было что-то вроде свободы без обязательств. Что, по сути, означало, что Малфой делал всё, что хотел. А Паркинсон — делала вид, что это её устраивает. Хотя на деле всё было куда проще и хуже. Она смотрела на него так, будто это было единственное направление, в котором вообще стоило смотреть. И он это либо не замечал, либо слишком хорошо делал вид, что не замечает. Ситуация была паршивой. Для Паркинсон — очевидно. Как и для Нотта. Потому что Нотт, как оказалось, тоже смотрел не туда, куда стоило бы. На ту, которая, в свою очередь, отчаянно хотела себе Малфоя. — Ей в жизни не хватит смелости, — усмехнулся Драко, ни к кому конкретно не обращаясь. Но до Гермионы мгновенно долетела его провокация. — Грейнджер, ты хоть целоваться-то умеешь? Она резко выдохнула. — Забудь, — холодно сказала девчонка, подавляя нарастающее внутри волнение. — Я хочу штрафной. — Нельзя, — ехидно отрезал Тео. — Не стоило пропускать ход, когда тебе загадали пойти на романтическое свидание с Крэббом. Это было бы куда безобиднее, Грейнджер. — Плевать, — она равнодушно пожала плечами, всё ещё стараясь держать лицо. — Можете отрезать мне язык, я ни за что не стану целовать Малфоя. — Ты прекрасно знаешь, что так нельзя, — довольно продолжил Нотт. — Хотя… это было бы довольно эффектно. Всех сидящих рядом эта ситуация веселила. Всех, кроме Гермионы, Джинни и, очевидно, Паркинсон. Её беглый взгляд то на Драко, то на Гермиону говорил больше любых слов. Пенси выпрямилась, как струна. Больше не прижималась к нему — просто ушла в стакан огневиски, сжимая его тонкими пальцами и делая глотки слишком медленно, будто пыталась удержаться хоть за что-то. И только сейчас Гермиона по-настоящему поняла, во что она влипла, придя сюда. Это была не просто дурацкая игра. Это была магическая петля, из которой нельзя выйти, пока не выполнено желание. И выход из нее — поцеловать Малфоя. Взасос. Поцеловать Малфоя взасос. Блять. — Я пропускаю ход, — равнодушно бросила Гермиона, стараясь больше не смотреть на Драко. На Драко, который не выглядел ни капли удивленным. Скорее — довольным. Её реакцией. Нотт приподнял бровь, переглянувшись с Забини, и снова положил ладонь на бутылку. Поднял взгляд на Гермиону. — Всё равно ты это сделаешь, Грейнджер, — произнес он с дьявольски спокойной уверенностью. Все равно ты это сделаешь, Грейнджер. Ты все равно поцелуешь Малфоя.

***

После вечеринки не стало хуже. Потому что хуже уже было некуда. — Гермиона, — послышался тихий шепот Джинни, когда они уже лежали в ее постели после не самой удачной, прямо сказать, вечеринки. — Спишь? — Нет. — Что ты будешь с этим делать? — Я не знаю, — также тихо ответила она. — Я ненавижу это твоё «не знаю». — Знаю, Джинни. Но я что-нибудь придумаю. — Ты же понимаешь, что это невозможно? Нельзя так просто отменить дурацкое желание. — Не говори так. — Но это правда. И что мы скажем Рону? — Ничего, — резко сказала Гермиона. — Пожалуйста, Джинни, ничего ему не рассказывай, пока я не решу, что делать дальше. — Мы это уже обсудили, — выдохнула Уизли. — Единственный путь — это оборотное. И даже если представить, что мы каким-то чудом добыли волос Малфоя, оно варится целый месяц. Гермиона тяжело вздохнула, ничего не сказав. Она нырнула так глубоко в свои мысли, что даже не заметила, в какой момент Джинни мирно засопела рядом. Она осторожно повернулась на бок, чтобы не разбудить подругу, и сама попыталась провалиться в сон. И если бы она только знала, что это будет последняя спокойная ночь в её жизни на ближайшее время. Если бы только знала.

***

Беспокойной была ночь не только у Гермионы. Пенси тоже плохо спала, на повторе прокручивая всё, что происходило в её жизни. Она была влюблена в Драко и, к сожалению, ничего с этим не могла сделать. И это чувство унижало ее. Не один раз — постоянно. С тех самых пор, как она поняла, что интересует Малфоя исключительно в горизонтальном смысле. Пенси. Пенси Паркинсон — принцесса Слизерина, красивая настолько, что нравилась даже девчонкам — и не нравилась одному единственному парню, который, черт возьми, так сильно запал ей в душу. Один единственный парень, который даже не собирался в нее влюбляться. Пенси стерпела множество рандомных симпатий Драко до тех пор, пока он вдруг не обратил на неё внимание. Это вознесло её до небес ровно на один день — пока на следующий он не стал вести себя так же, как раньше. А на попытку выяснить, что не так, он спокойно сказал что-то вроде: «Мы ведь друзья, Пенс». Мы ведь друзья, Пенс. Так они и дружили по сей день. Были всегда рядом, всегда близко. Но всегда горизонтально и никогда душевно. Любовь имеет множество форм, и иногда она унизительна. Пенси не повезло оказаться именно в этой версии — где ты ничего не можешь изменить и ничего не можешь прекратить. Где остаётся только жить с этим. Жить с чувством полного бессилия перед отсутствием чувств у другого. Потому что а что ещё делать? Сердцу не прикажешь. Оно иногда идиот — выбирает не тех людей и позволяет влюбиться в такого, как Малфой. — На тебе нет лица, — Драко шутливо уткнулся носом ей в волосы, забросив руку на плечо, когда они вышли с вечеринки. — Весело ведь было. — Да. Наверное. — Ну что с тобой? Он дернул ее на себя, вынуждая остановиться. Пенси нехотя повернулась к нему лицом, упрямо избегая взгляда. Его пальцы медленно скользнули по ее руке, пока не сомкнулись на запястье. Драко сделал шаг назад, упираясь бедром в мраморный подоконник. Два силуэта утонули в темном углублении витража, освещаемого только дрожащим светом факела. На его скулах все еще поблескивали блестки какой-то очередной девчонки, теревшейся об него во время игры. Девчонки, которую он полвечера зажимал в темном углу, едва не трахнув у всех на виду. На лице у Пенси не было и намека на свет. Идеально матовая кожа. — Ничего. — Я же вижу, что что-то не так, Пенс. Хорошо тебя знаю, — Драко покачал головой, улыбнувшись так легко, будто в воздухе не повисло ядовитое напряжение. — Что мне сделать? Она не имела права на эти чувства. Не имела права разваливаться на куски, видя, как он целует другую. Ненавидеть блестки на его щеках и заодно ту тупую девку — одну из десятка ей подобных. И уж тем более не имела права произносить это вслух. — Ты весь в блестках, — Пенси сглотнула, осматривая его лицо. — Не делай этого при мне. Мне больно на это смотреть. Пальцы, всё ещё чуть напряжённые, медленно разжались окончательно. Он сглотнул — резко, сухо, как будто это слово застряло где-то в горле и не хотело проходить дальше. Взгляд на мгновение ушёл в сторону, мимо неё, в темноту коридора, в свет факела, да во что угодно — лишь бы не оставаться в этом липком ощущении ответственности за чужие чувства. — Хорошо. Она не ответила сразу. Секунды тишины показались вечностью. — Ладно. И в этот момент он почему-то перестал смотреть на неё вообще. Пенси выдохнула. — У тебя день рождения. Пауза повисла между ними чуть мягче, чем раньше. Драко снова посмотрел на неё — коротко, осторожно, без привычной легкости. — Я хотела тебе кое-что отдать. Твой подарок. Не хотела дарить при всех. Не думала, что вечер закончится…так. — Завтра, — тихо сказал Драко прочистив горло. — Отдай мне его завтра. Завтрашний вечер будет гораздо лучше, я обещаю.

***

Следующий день.

Пенси не могла перестать думать о желании Нотта. Внешне холодная и спокойная, Пенс тонула в тревоге и чувстве несправедливости. И без того тугой узел в животе закрутился ещё сильнее, когда на завтраке она случайно пересеклась взглядом с Грейнджер. Идиотка Грейнджер. Кто просил тебя играть в эту игру? От публичной авады девчонку спас Тео. Тео, который легонько пихнул Пенси в плечо, заметив её замешательство. — Чего ты? — Ничего, — мгновенная ложь. — Ревнуешь? — Тео забросил в рот виноградинку и кивнул в сторону гриффиндорского стола. — К кому? — слишком правдоподобно возмутилась Пенс. — К Грейнджер? Таким тоном, будто сам вопрос был оскорблением по умолчанию. Если бы Тео не знал её так хорошо, он бы почти поверил. Но он знал. Знал, что она ревнует. Знал, что влюблена в Малфоя. И знал, что её трясёт из-за дурацкого желания, которое теперь висело в воздухе, как приговор. Очередная, ещё одна девчонка во рту Малфоя. Пора бы уже привыкнуть. — Ну да. — Мне плевать на нее. И на твои придурочные шутки тоже. — Тебе не идёт ревновать, малышка, — усмехнулся Нотт. — Я никого не ревную. — Ладно, — не без сарказма согласился Тео. — Нотт, — предупредительно сказала Пенси, снова заставив его широко улыбнуться. — Хорошо-хорошо, — он кивнул и закинул в рот ещё одну виноградинку. — Сядешь со мной на зельях? Эти двое, видимо, не придут. — Да, — ответила она, с трудом удержавшись от комментария, что Драко никогда не пропускает зелья без уважительной причины. Впрочем, сегодня Тео окажется прав. Ни Малфой, ни Забини не придут на зелья. Блейз — из-за похмелья, что Нотт считал вполне уважительной причиной. А вот Малфой — другое дело. Потому что причиной его прогула станет Грейнджер. Он просто не сможет пройти мимо. Мимо девчонки, которая столько лет не давала ему покоя — и теперь, кажется, уже не даст его никогда.

***

Впервые, наверно, за все годы учёбы в Хогвартсе Гермиона осознанно и без уважительной причины прогуляла первый урок. Джинни так и не смогла её растолкать, выторговав лишь обещание, что Гермиона как штык появится на травологии. Гарри и Рон возвращались завтра, и у неё оставался всего день, чтобы придумать оправдание своим глупым поступкам. Еле открыв глаза, она ужаснулась собственной новой реальности. Вспомнила всё: количество выпитого, игру, желание… Малфоя. О, господи. Она не знала, что с этим делать. Ни одного внятного решения в голове не находилось. Гермиона машинально прислушалась к себе, пытаясь понять — как вообще должно ощущаться невыполненное магическое желание? В её знаниях на эту тему зияла дыра. Не каждый день, в конце концов, проигрываешь поцелуй. Малфою. Она решила, что после уроков пойдёт в библиотеку. Если не найдёт решение — хотя бы поймет, с чем имеет дело. Про Рона она старалась не думать. План казался простым. Привести себя в порядок. Отсидеть занятия. Найти информацию. А потом — уже разбираться с последствиями. Рабочий план. Рабочий ровно до того момента, пока Гермиона не вышла из замка и не направилась к теплицам, перебирая в голове рой неутешительных мыслей. И ровно до того момента, пока не почувствовала это. Тепло. Оно появилось внезапно, сосредоточившись где-то в груди. Странное, мягкое и очень приятное. Будто на грудь легло что-то тёплое, живое и заурчало. Тепло медленно растекалось по телу, вязко, обволакивающе, проникая под кожу тонкими нитями. Мягко и правильно. Гермиона замерла посреди коридора. Прошло, может, секунд тридцать, прежде чем до неё начало доходить. Она резко обернулась. Не совсем по своей воле. Как будто кто-то другой внутри неё уже знал, что делать. Когда из-за поворота показалась высокая фигура Малфоя, Гермионе захотелось ударить себя, прийти в себя, остановиться — но она уже сделала шаг. Навстречу. К нему. Он заметил её сразу — ещё до того, как на лице девчонки отразился ужас от осознания происходящего. На губах Малфоя тут же заиграла довольная ухмылка. Он замедлился, нарочно растягивая шаги, не сводя с неё взгляда. С Гермионы, застывшей посреди коридора. Она боролась. Это было видно. И Малфой знал, с чем. Потому что, в отличие от Грейнджер, был осведомлен о нюансах невыполненного магического желания. Гермиона отчаянно пыталась заставить себя отвернуться, пойти дальше, сделать хоть что-нибудь — но он продолжал приближаться. Медленно. Спокойно. Уверенно. И с каждым его шагом внутри неё нарастало чужое, навязанное, неправильное желание идти ему навстречу. Драко остановился, когда между ними осталось не больше метра. Её выдержки хватило на минуту и тридцать секунд. Гермиона знала это до миллисекунды — внутри будто тикала бомба. Кто-то украл у неё волю. И она отсчитывала секунды до взрыва. На тридцать первую — сделала шаг. На тридцать вторую — почувствовала его парфюм. На тридцать третью — опустила взгляд на губы. На тридцать четвёртую — уже ненавидела себя, занося ногу для следующего шага. И в этот момент магия оборвалась с его самодовольным смешком. Гермиона резко отшатнулась, будто он облил её кипятком. Посмотрела на него — с отвращением, почти с ужасом, слишком остро ощущая разницу между тем, что только что было…и тем, что осталось от нее настоящей. Она не могла захотеть этого сама. Никогда. Ни за что. — Отрезать тебе язык, Грейнджер? — лениво бросил он. — Заодно могу предложить просверлить дыру в башке. Может, полегчает. — Ты больной, — прошипела Гермиона, задыхаясь от невысказанных проклятий, которые почему-то не могла вытолкнуть наружу. — Если тебе это нравится — ты реально больной, Малфой. Он усмехнулся и сделал шаг вперёд. Маленький. Почти незначительный. Но этого хватило. Хватило, чтобы Гермиона проследила за движением его губ одними глазами — и на секунду забыла, как дышать. Его близость усилила это проклятое тепло. Теперь оно уже не было приятным — скорее, обжигающим, почти невыносимым. Мысли рассыпались. И осталось только одно. Желание. Поцелуй его, Грейнджер. Ты ведь так сильно этого хочешь. Блять. — Это я то больной? Ты чем думала, скажи, играя в такие игры? — Не подходи ко мне, — скорее взмолилась, чем попросила девчонка. Гермиона попыталась заставить себя отойти, но все, что выдали ее собственные ноги — ничтожный полушаг назад. Настолько жалкий, что она уже не просто себя ненавидела — она себя презирала. — Я не собиралась ни во что играть, и ты это прекрасно видел! Забини втянул меня во всё это. А теперь ты это исправишь, Малфой! Он рассмеялся. Легко. Нахально. Будто всё это его искренне забавляло. — Ну что я могу сказать? У тебя два варианта, — протянул он. — Дыра в башке или твой язык у меня во рту. Выбирай. Гермиона шумно выдохнула, опуская руки. — Это просто мерзость. Ты… отвратительный. — Не более мерзко, чем трахаться с Уизли. — Я ни с кем не…— на эмоциях выпалила Гермиона. Вовремя осознав, что она только что собиралась сказать, девчонка оборвала саму себя на полуслове. — Чего ты добиваешься? — Я? Это ты налетела на меня в коридоре как одержимая. Гермиона нервно усмехнулась и провела рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. Глубоко вдохнула и, сама не веря, что делает это, сказала: — С каких пор тебя перестала волновать чистота моей крови, Малфой? Зачем тебе язык… грязнокровки во рту? Драко засунул руки в карманы и чуть наклонил голову, внимательно разглядывая её лицо. — Помучайся ещё и с этим, — он усмехнулся и, развернувшись, пошел в противоположную сторону. С каждым его шагом это проклятое тепло отступало, позволяя злости снова заполнить тело в достойном объеме, чтобы крикнуть вслед: — Я ни за что не стану тебя целовать! — Правда? — он обернулся через плечо, скривив притворно грустное лицо. — Подойду ближе — повторишь то же самое? — Пошел нахер! — И тебе хорошего дня, Грейнджер. Перед тем как уйти, он окинул её взглядом — таким самодовольным, что сразу же захотелось врезать. Догнать и хорошенько отхлестать по щекам. Так, чтобы больше никогда в жизни не видеть это ехидное, самодовольное выражение.

***

Как только Драко исчез из виду, Гермиона снова смогла начать соображать здраво. Разумная ее часть прекрасно понимала, что единственный выход в этой паршивой ситуации — договориться. Неразумная все еще хотела ему врезать, ну, а третья, новая, дурацкая часть нее мало того, что знала, куда он пошел — так еще и хотела пойти за ним. Безумие. Ладно. Ладно. Как бы сильно он ее не раздражал, нужно было хотя бы попробовать. Девчонка собрала всю свою волю в кулак, мысленно согласившись с разумной Гермионой, которая считала, что недальновидно было слать нахер человека, который нужен для того, чтобы сварить оборотное и попробовать обойти желание. Коридор постепенно заполнялся их однокурсниками, делая атмосферу менее интимной, а мысли Гермионы все более ясными. Она с облегчением отметила, что внешний шум, посторонние действия или поганое поведение самого Малфоя ослабляли желание близости, а это было уже что-то. Драко обернулся и, увидев, что Грейнджер следует за ним, намеренно ускорил шаг. Она этого не увидит, но на его лице отразится легкая, победная улыбка. Это было так просто. И так предсказуемо. Урок зелий проходил в другой части замка, но Драко ничего не стоило сложить дважды два и случайно оказаться в нужном ей крыле. В коридоре, который ведет на травологию. Быть может, если бы Гермиона не была так озадачена проблемой загаданного ей желания, тоже смогла бы сложить два и два. Но она об этом не подумала. Не заметила ничего странного в этой неслучайной встрече. Драко свернул вправо и пошел вверх по лестнице. В верхней части замка почти не было задействованных в учебе кабинетов — в основном тут проводились дополнительные занятия и факультативы, а потому в учебное время здесь можно было встретить лишь парочек, которые желают уединиться. Он приблизился к одному из высоких окон, украшенных витражами и, наконец, обернулся. Гермиона проследила за его взглядом, который сканировал помещение на наличие посторонних ушей. Ну, конечно. Конечно, Малфой. — Сначала шлешь на хер, а потом бегаешь за мной по школе? — с сарказмом спросил Драко. — Не смей больше делать этого на людях. — О, как здорово, — скривилась Гермиона, выдерживая внушительную дистанцию. — Сначала тебе нравится внимание, а потом ты боишься, что кто-то доложит папочке, что тебя видели в компании кого-то, кого не одобряет Малфой старший? Кажется, неразумная Гермиона плохо поняла их план. Видит дьявол, она хотела выражаться грубее. Чертовски хотела, но не могла. И — о боже — он улыбнулся. Снова. — Скажи, тебе хочется, чтобы я снова тебя облил? Или, может, мне придумать что-нибудь поинтереснее? Щеки Гермионы моментально вспыхнули при воспоминании о том, что Малфой сделал в библиотеке. Ей так сильно хотелось сложить на него все ругательства, которые ей только были известны, но все, что она смогла выдавить из себя — чертово ничего. Ничего, блять. Одна единственная его полуулыбка завязала язык в узел, снова наращивая тепло изнутри. Наверно, было бы куда лояльнее бросить в нее Авадой прямо там, в выручай комнате. Куда лояльнее, чем это. — Ладно, хватит. Я здесь не за этим. Ты же наверняка знаешь…как это убрать. — Гермиона чуть было не подавилась словами. Чувство было чертовски странное. Прозвенел звонок. Началась травология. Начались зелья. Коридоры резко опустели, забирая с собой весь фоновый шум, и Гермиона только сейчас осознала, что пропустит и этот урок тоже. Ей так сильно хотелось сделать хоть что-то, что было бы в ее характере. Послать, накричать, бросить в Драко каким-нибудь заклинанием, чтобы поумерить его гребанный пыл, но она могла только стоять напротив, еле выдерживая дистанцию, где-то на краю сознания благодаря Малфоя за то, что он больше не улыбался и, о господи, не пытался подойти ближе. — Убрать что? — Вот это. — Что «вот это», Грейнджер? — Ты издеваешься? — Ты разговариваешь, как умственно отсталая. — Боже, просто заткнись. Неразумная часть Грейнджер совершенно точно не поняла план. — Заткнуться? — Драко подтянул рюкзак, свисающий с одного плеча, и улыбнулся уголком губы. Он отчетливо видел, как она заерзала на месте, нервничая. И захотел еще — еще унизительнее, еще мстительнее, — а потому сделал короткий шаг навстречу, которого хватило для того, чтобы Гермиона снова возненавидела саму себя за свои же желания. — Хватит. Давай договоримся, — теперь тон ее голоса был лишен ехидства и сарказма. Теперь она просила. Просила Малфоя, черт возьми. — Желание загадали тебе, — сказал он таким тоном, будто разговаривает с глупым первоклашкой. — Ты знаешь, что сделать, чтобы это убрать. — Мне это не подходит. — Тогда мучайся. — Просто помоги мне с оборотным. Мне нужен только твой волос. — Вау, Грейнджер, — Драко искренне рассмеялся и сбросил рюкзак с плеча, опираясь бедрами на край подоконника. — Что ещё мне сделать? Может руку ради тебя отрезать? — Я понимаю, что тебе доставляет удовольствие надо мной издеваться, — сказала Гермиона. — Но это перебор. Я в отношениях. И искренне не понимаю, зачем тебе это? — Что же «это», Грейнджер? — Зачем тебе со мной целоваться, — резко выпалила Гермиона, невольно шагнув вперед. Отвратительное, опасное тепло растекалось по грудной клетке, наращивая и без того сильное желание сделать ещё шаг. Драко с интересом наблюдал за ее борьбой, осматривая снизу вверх. Девчонка нервно переминалась с ноги на ногу и сжимала лямки рюкзака в руках. Внутри все ещё тикала бомба. — Может, хочу? — Драко скрестил руки на груди и легко пожал плечами, продолжая смотреть ей в глаза. Это его «хочу» не означало для нее ничего хорошего. Гермиона выдохнула весь воздух из легких и едва не заскулила от желания сделать это. И следом от желания сброситься с обрыва за эти мысли. — Это не смешно. Даже для тебя это слишком. Он усмехнулся, закусив губу. — Оборотное варится месяц. Допустим, я соглашусь на твою просьбу. Что будешь делать все это время? — Это второстепенный вопрос. — А вот тут ты ошибаешься. — Что-нибудь придумаю, ясно? — Гермионе становилось все труднее себя контролировать. И как бы она ни старалась вложить в тон голоса хоть каплю дерзости, получалось довольно…плохо. — Скажи, что поможешь. — Скажу, что подумаю, — Драко загадочно улыбнулся и подцепил рюкзак, забросив его на плечо. Он отшатнулся от подоконника и медленно подошел к Гермионе. С каждым его шагом внутри девчонки множились бабочки. Нагло щекотали ее крылышками, вызывая ощущение, что она сама вот-вот взлетит от эмоций. — Что ты… — выдохнула она сквозь приоткрытые губы, когда он подошел настолько близко, что Гермионе удалось рассмотреть каждую его ресницу и небольшую родинку над губой, которую она никогда раньше не замечала. Драко смотрел на ее приоткрытые, пухлые губы, а затем легко улыбнулся и вернулся к глазам. Все это время Гермиона, кажется, не дышала. Все внутри звенело от непонятных чувств, узел внизу живота закручивался все туже с каждым ее медленным вдохом. — Если ты думаешь, что хуже не будет, то у меня для тебя плохие новости, — Драко подцепил длинную волнистую прядку у ее лица и провел по ней подушечкой пальца. Все ее тело покрылось мурашками с головы до ног. — Не сделаешь это сейчас — и будет хуже. Быть может, ничего плохого бы не случилось. Поцелуй она его тогда, на чертовом верхнем этаже — и не было бы этого «хуже». Быть может, вложи он в свое предупреждение чуть больше намека, чуть больше привычной мерзости, она смогла бы понять, в насколько грязную историю на самом деле влипла. Быть может, быть может. Но у Гермионы только и хватило сил, чтобы прикрыть глаза, опустить голову и дышать. Дышать, концентрируясь на окружающих ее предметах по памяти. Дышать, перебивая мысли о его близости мыслями о том, какие картины висят рядом и сколько факелов тут зажжено. Дышать, когда он делает шаг назад и улыбается, покачивая головой. — Я тебя предупреждал. Будет хуже. Хуже. Хуже. Будет хуже, Грейнджер.

***

— Ты не сможешь прятаться в спальне вечность, — сказала Джинни, плюхаясь рядом с Гермионой. — Что ты делаешь? — Ищу информацию по магическим играм, — Гермиона аккуратно сгребла с кровати пергаменты и книги, выровняла стопки так, будто это могло вернуть контроль над ситуацией. — И как успехи? Нашла что-то, чего я тебе ещё не рассказала? — с ленивым сарказмом уточнила Джинни, подпирая голову рукой. Гермиона сделала вид, что не услышала. — Что ты сказала мальчикам? — Что ты спишь. — пауза. — Они не поверили, конечно. Особенно Рон. Гермиона уткнулась лицом в подушку. — Мне придётся ему сказать. Я не смогу врать ему месяц. Джинни резко выдыхает и переворачивается на спину. — Он не просто убьёт нас. Он сначала убьёт меня, потом воскресит и убьёт ещё раз — уже из принципа. — Джинни… — Ладно, — она повернула голову. — Разберёмся с моим братом потом. Что ты вообще пытаешься найти? — Расскажи мне ещё раз, — Гермиона отняла лицо от подушки и села в позу лотоса. — Что может ослабить…желание игры? Джинни закрыла глаза. Сколько раз. Уже сколько раз она это повторяла. — Оно не «ослабляется» в прямом смысле, — наконец сказала она. — Его можно только вытеснить. Переключить. Найти что-то, что забьет тебе голову сильнее, чем оно само. — Например… — Гермиона задумчиво нахмурилась. — Если создать достаточно сильный физический отвлекающий фактор? — Нет, — резко. Слишком резко. — Гермиона, нет. — Сломанная нога, допустим, если… — Ты сейчас серьёзно? — Джинни даже приподнялась от возмущения. — Ты сейчас реально рассматриваешь сломанную ногу как план? — Я ищу решение. — Это не решение. Помфри срастит твой перелом за одну ночь, — Джинни усмехается, но уже без прежней легкости. — И что дальше? Будем ломать тебе по одной кости в день? — Тогда что ты предлагаешь делать? Джинни устало провела рукой по лицу. — Всё, что мы с тобой сейчас перебираем, в итоге всё равно упирается в Малфоя. Гермиона вздернула бровь. — Тебя не смущает, что я встречаюсь с твоим братом? — Смущает, — честно говорит она. — Очень. — Нет, Джинни, это точно не вариант, — Гермиона отодвинула ящик своей прикроватной тумбочки и вытащила из него небольшую коробку с зельями. — Ты же знаешь Малфоя, — продолжала Уизли. — Он не даст тебе так просто доварить оборотное. Весь этот спектакль не просто так. — Рано или поздно это ему наскучит, — Гермиона откупорила крышку ярко-розового зелья с едким запахом детской жвачки. — А завтра я пропущу уроки, потому что у меня будет температура. Она залпом выпила зелье, поморщившись от его приторного вкуса. — Завтра начнем варить оборотное. У нас как раз будет совместная пара со Слизерином. Мне нужно, чтобы ты достала флюс-порошок и кожу бумсланга. Остальные ингредиенты у меня есть. Сможешь? — Ты будешь должна мне, Гермиона Грейнджер, — рассмеялась Джинни. — Я попробую. — Ты права. Рон убьёт нас, — выдохнула Гермиона после недолгой паузы. — Не. Он устроит апокалипсис с персональными адскими уровнями, — поправила Джинни. — Сначала для тебя. Потом для меня и Малфоя. Потом снова для тебя, на всякий случай. — Великолепно. Повисло напряженное молчание. — И всё равно, — добавила Джинни уже тише, — меня больше напрягает не Рон. Гермиона подняла взгляд на подругу. — А что? — То, как ты это описываешь. — Как? Гермиона на секунду задумалась, пытаясь воспроизвести это чувство в памяти. — Как будто…я ему доверяю? Это очень странно, да? — Не должно быть так, — осторожно сказала Джинни. — Обычно это проще. Прямолинейнее. — Прямолинейнее? — Просто «хочу». Без смысла, подтекста, привязанности. Без ощущения, что ты… что-то чувствуешь. Гермиона тихо выдохнула. — Господи… — Не накручивай себя, — мягче добавила Джинни. — Магия на всех работает по-разному. Это единственное, что я могу сказать точно. — Как это было у тебя? — У меня не было ощущения, что я…не было чувств. Просто… щёлкало. И всё. Абсолютно понятное желание. Смотришь на человека и в голове как будто кто-то сухо отдал приказ: «целуйтесь». Ничего доверительного, никакого желания прикоснуться или что-то вроде того. Гермиона продолжала вспоминать свои ощущения рядом с ним, пытаясь отыскать внутри себя хотя бы намек на что-то прямолинейное. Тщетно. — Скажи лучше, что ты будешь говорить Рону. — Не знаю. — Ненавижу это твое «не знаю». Гермиона слабо улыбнулась. — У меня есть примерно десять часов, чтобы придумать, как все это объяснить. Если повезет, больше. — Дай знать, когда сформулируешь достаточно убедительное оправдание. — Ладно, — усмехнулась Гермиона. — Ладно.

***

Нет, не ладно. Если бы ты только видела, Джинни, как он на меня смотрел. Это, блин, нихрена не ладно. Было довольно наивно полагать, что Рон отнесется к этой новости с пониманием. А ещё наивнее — думать, что никто из «доброжелателей» не разболтает все раньше, чем Гермиона успеет ему объяснить. Со своей стороны Гермиона сделала все возможное, чтобы этот разговор прошел настолько гладко, насколько вообще мог. Как она и планировала, Помфри освободила ее от уроков и обязанностей старосты на весь день из-за температуры и озноба. Выдала набор зелий от простуды и отправила отлеживаться в постель, чем Гермиона немедленно воспользовалась, чтобы начать варить оборотное. Они с Джинни решили, что лучшим местом для этого станет заброшенный женский туалет на втором этаже — в комнату старосты время от времени заглядывали преподаватели, а лишние вопросы сейчас были нужны меньше всего. Плакса Миртл неожиданно обрадовалась компании. Гермиона, если честно, тоже. Отвлеченная девчачья болтовня призрака помогала не думать о происходящем ровно до того момента, пока не появилась Джинни с недостающими ингредиентами, стащенными у Снейпа прямо с занятия по зельям. Все шло подозрительно хорошо. Даже слишком. Малфой был далеко, температура держалась где-то на отметке тридцати восьми с половиной, и из-за этого желание ощущалось непривычно слабо — организм был слишком занят лихорадкой, чтобы сходить по нему с ума. В какой-то момент Гермиона даже подумала, что, возможно, сможет принимать это зелье чаще и благодаря ему позволить себе хотя бы немного контроля. Что, конечно, было весьма наивным предположением. Как и сама мысль о том, что хоть что-то в этой истории вообще может пойти по плану. Потому что где-то между ужином и отбоем дверь ее комнаты резко распахнулась, ударившись о стену, и на пороге появился Рон. Выражение его лица не предвещало вообще ничего хорошего. Он грубо захлопнул за собой дверь, наложил заглушающее и в два шага оказался возле ее кровати. Гермиона медленно подняла на него взгляд, и где-то глубоко внутри все неприятно оборвалось. — Когда ты собиралась мне рассказать? Гермиона смотрит на него пару секунд и в голове пусто. Вообще пусто, как будто кто-то вытащил все мысли разом. — Я собиралась, — наконец выдыхает она. — Просто… не так. — Не так, — повторяет Рон. И это звучит так, будто он пробует слова на вкус и они ему не нравятся. Гермиона поднимается с кровати, ощущая, как от температуры у нее кружится голова и ломит кости. Он проходит взглядом по комнате, задерживается на её лице, потом снова возвращается ко взгляду в пустоту. Как будто проверяет, не шутка ли это. Но шуткой тут и не пахнет. — И когда же? — спрашивает он уже тише. Опаснее. Гермиона открывает рот, но слова застревают где-то в горле. Потому что честный ответ звучит слишком жалко. Сегодня. После вчерашнего «она устала и рано уснула». После целого дня, в который она пряталась за температурой и избегала его компании. — Рон, я не скрывала это от тебя, я просто… — Просто что? — он резко делает шаг ближе. — Просто решила, что я узнаю последним? Или вообще никогда? — Я пыталась разобраться, — она поднимает голос, почти сразу жалея об этом. — Я не понимала, как это вообще объяснить. Но это не то, что ты думаешь. Рон коротко усмехается. — Да? А как я думаю, Гермиона? Давай, расскажи мне. Она вдыхает. — Это магическая игра. Там… есть условия. По правилам… — Я знаю чертовы правила, — перебивает он. — Я спрашиваю не про правила. Зачем тебе это было нужно? — Мне это было не нужно, — протестует она и делает шаг ближе к нему. — Я не собиралась в это ввязываться. — Но ты ввязалась. — Меня втянули. — Блять, — взрывается Рон. — Клянусь, если ты не объяснишь нормально, что происходит… — Попробуй меня дослушать! — Гермиона повышает голос и смотрит на него обвинительно. — Я не вступала в игру, меня в нее втянули в шутку. Я собиралась выйти через три круга или сколько там нужно отыграть по правилам…Я не думала, что все закончится вот так. — Закончится вот так, — передразнивает Рон, усмехаясь. — Ты играла в чертову игру на желания с кучей парней и не думала, что все закончится вот так? Ты вообще в курсе, что желание не отменить? Его можно только исполнить. — Я не буду его исполнять. Во всяком случае, не так…Мы сварим оборотное, — Гермиона протягивает руку к Рону, но он отдергивает ее как от огня. — Классный план, — Рон снова усмехается, но в его голосе нет ни капли веселья. — Это моя любимая сестричка придумала? — Джинни тут вообще ни при чем. — Она всегда «ни при чём», — резко отвечает он. — Только почему-то ты всё время оказываешься рядом с ней, когда делаешь то, о чём мне потом приходится узнавать от других. Она тебя туда и потащила, я уверен в этом на тысячу процентов. — Я сама хотела пойти, — спорит Гермиона. И сразу жалеет о том, что сказала это вслух, потому что Рон смотрит на нее так. — Что, прости, тебе было делать на дне рождения гребанного Малфоя? — С тобой невозможно разговаривать, — выдыхает Гермиона. — Ты меня не слушаешь, перебиваешь, додумываешь и выставляешь виноватой во всем. — О, прости пожалуйста, — с сарказмом извиняется Рон. — Прости, что злюсь, потому что узнал, что ты должна поцеловать другого на спор. Был не прав. Она прикрывает глаза и запрокидывает голову, переводя дух. Медленно выдыхает, опуская плечи. И когда открывает глаза, смотрит на него совсем иначе. — Выслушай меня. Просто выслушай, черт возьми. Рон обходит ее стороной и садится на край кровати. Она знает его тысячу лет — это хороший знак. Он высказался и наконец способен по-настоящему ее выслушать. Во всяком случае, Гермионе сильно хочется в это верить. — Для начала — я не шла туда к Малфою или кому-либо ещё, — спокойно начинает Гермиона. — Ты сам прекрасно знаешь, какие веселые вечеринки делает Нотт. Мы с Джинни пошли туда просто повеселиться, — она наблюдает за выражением его лица сверху вниз. Рон сидит молча, сверля взглядом стену напротив себя и, как ей кажется, прилагает большое усилие, чтобы снова не начать спорить. — Я должна была тебя предупредить, написать, в этом я не права. Прости меня за это. Я никогда не играю ни в какие игры, и в этот раз тоже не собиралась. Забини в шутку назвал мою фамилию, и из игры было не выйти сразу. Да, это глупо. Я итак это понимаю, Рон. Он закатывает глаза, но не произносит ни слова. — Желание не отменить, но есть лазейка. Мы с Джи…с Джинни сварим оборотное. Ты сможешь выпить его, — на последней фразе Гермиона понижает тон голоса. Ожидает реакции. Хоть чего-то. Но Рон по-прежнему молчит, даже не смотря на нее. Ее терпения хватает где-то на две минуты. — И? Так и будешь молчать? — Нет, пожалуй, — он поднимает взгляд на нее и встает напротив. — У меня есть два вопроса. Первый — Малфой, видимо, согласился посодействовать тебе с зельем, раз ты так уверена, что сможешь его сварить? И второй — ты в курсе, сколько оно варится? — Я в курсе, — отвечает Гермиона. И это все, на что у нее находятся слова. — Рад, что ты такая умная, — тон его голоса сочится сарказмом. — И что предлагаешь делать мне? Ну, по-твоему, я должен нормально отнестись к такой мелочи, как твое желание пососаться с кем-то ещё? — Боже, — взмолилась Гермиона, закрывая глаза ладонью. — Не называй это так. Я прошу тебя. — Как ещё мне это назвать? Говорю как есть. Все когда-то играли в эту игру, я знаю, как это работает. — Что мне сделать, чтобы ты перестал злиться? Что, Рон? — Гермиона вскидывает руки от отчаяния. — Я знаю, что натворила. Знаю, что виновата перед тобой. Прости меня. Прости. — Уже поздно, — безэмоционально отвечает Рон. — И у тебя температура, кажется. Ложись отдыхай, Гермиона. — Ты реально вот так просто возьмешь и уйдешь? Уизли остановился возле двери и обернулся на нее через плечо. — Что ещё я по-твоему должен сейчас сделать? — Ничего, — усмехается Гермиона. — Иди спать, это лучший выход. Спокойной ночи. Ну, вот и поговорили.

***

— Закрой глаза. Она сидит на его постели, пряча за спиной большую подарочную коробку, и улыбается так широко, будто в мире не существует ничего болезненного. — Ну же, закрой! Драко послушно прикрывает глаза, усмехнувшись уголком губ. — И не смей подглядывать, Малфой. Он слышит тихое шуршание бумаги. Не удерживается — приоткрывает один глаз и замечает, как Пенси поправляет шелковый бант на коробке. Тут же закрывает обратно, чтобы она не поймала его на этом. — Открывай. Драко распахивает глаза и замирает. Черная коробка, перевязанная лентой, выглядит слишком знакомо — упаковка забрендирована, и он понимает все ещё до того, как успевает прикоснуться к подарку. Если честно, он не верит своим глазам. Малфой привык к дорогим подаркам. Нет, даже не так — Малфой вырос среди вещей, цена которых давно перестала его впечатлять. Но это…Это был подарок, у которого вообще не существовало цены. — Ты сумасшедшая? — он усмехается почти растерянно и тут же тянется к ней, оставляя быстрые поцелуи на щеках. Искренние, теплые, благодарные. Но все равно осторожные. Будто даже сейчас он не переходит какую-то невидимую черту. Легкий поцелуй касается ее губ всего на секунду. — Спасибо, Пенси. Я вообще не представляю, как ты это достала. Она сжимает губы, пытаясь скрыть слишком довольную улыбку, все ещё чувствуя его поцелуй на своих губах. — Открывай уже. Драко распаковывает коробку с почти хирургической аккуратностью, словно одно неверное движение способно что-нибудь испортить. Внутри лежал один из двенадцати экземпляров коллекционной формы легендарной квиддичной команды «Монмутские Соколы» сезона 1958 года — той самой формы, которую полностью распродали на аукционе после трагедии, навсегда уничтожившей команду. С тех пор ни один экземпляр больше не появлялся в официальной продаже, а имена владельцев держались в секрете. — Я в шоке, — выдыхает Драко почти шепотом. Он касается ткани так осторожно, будто та может рассыпаться в пепел прямо у него в руках. Медленно проводит пальцем по вышитой эмблеме, а потом задерживает взгляд на фамилии игрока. Его любимого игрока. — Пенси, я… — он качает головой, не находя слов. — Обожаю тебя. Ты вообще понимаешь, что это такое? — Я очень рада, что тебе понравился подарок. — Понравился? — усмехнулся Драко. — Да я в гребанном восторге. Он вытаскивает остальные вещи из комплекта — спортивную мантию, тренировочные штаны, теплую форменную кофту — и рассматривает их с таким детским восторгом, что Пенси на секунду становится тяжело дышать от чувств. Она правда давно не видела его настолько счастливым. Драко тут же стягивает с себя кофту и надевает новую. Та садится идеально — будто изначально шилась именно под него. — Где ты ее вообще нашла? — На самом деле мне помог Тео, — улыбается Пенси. — Я несколько месяцев пыталась выйти хоть на кого-нибудь из коллекционеров. Как-то рассказала ему об этом, а он запомнил и спросил у отца. Оказалось, один из владельцев — старый знакомый его семьи. Так и получилось. — Ну Нотт, конечно, — усмехается Драко. — При желании достанет и звезду с неба. — Звезду было бы достать проще. Он подходит ближе. Уже без смеха. Без восторженного шума. Просто смотрит на нее так тепло, что у Пенси внутри все начинает болезненно плавиться. — Я очень сильно тебе благодарен. Ты даже не представляешь насколько. — Я давно не видела тебя таким счастливым, — тихо говорит она, поднимаясь с кровати. — Тебе идет. И я сейчас не только про кофту. Драко молчит пару секунд, а потом подходит почти вплотную. — Ты хорошо на меня влияешь. Пенси смущенно убирает короткие волосы за ухо, чувствуя себя так, словно ей снова четырнадцать и он впервые видит в ней не просто Пенси Паркинсон, которая всегда где-то рядом, а девушку. Драко обнимает ее двумя руками и утыкается лицом в плечо, оставляя на коже мягкий поцелуй. Она медленно проводит ладонью по его затылку, теряясь в ощущениях, теряясь в чувствах. Он настолько близко, но так далеко, что хочется выть от несправедливости. Девочка инстинктивно прижимается ещё ближе, едва подумав об этом. Дистанция. Нет. Только не между ними. — Прости меня, ладно? — тихо говорит он ей на ухо. А она все падает, падает, падает. Распадается на куски, тонет в чувствах, теряется в обстоятельствах. Растворяется у него в руках. Так легко, так просто. Одной такой просьбы достаточно, чтобы простить ему что угодно. Все, что угодно. — Ладно. — Не говори «ладно», — он отстраняется, чтобы посмотреть ей в глаза. — Ты как будто просто соглашаешься. — Прощаю, — улыбается Пенси. — Все в порядке, правда. Ещё раз с днем рождения, Драко. Любовь принимает множество форм. И иногда ты выбираешь кого-то заранее понимая цену. Понимая, что совершаемый выбор — совершенно точно неправильный, неподходящий. Даже ужасный. Но на развилке между ним и нормальной жизнью все равно ступаешь второй дорогой. Даже понимая, во что это однажды превратит тебя. Понимая, как это медленно поставит твою психику на колени. Как заберет что-то важное изнутри и больше никогда не вернет обратно. И неизбежно останется в вашей истории и раной, и мечом. И палачом, и тем, с кого он снимает кожу.