Недосказанность

      Джаббер не должен был умирать первым. Это нарушало все негласные правила их извращённой вселенной.       ​Если бы кто-то спросил Занку, он бы с уверенностью сказал, что однажды они либо убьют друг друга, разорвав в клочья в приступе ярости, либо он, Занка, как настоящий воин, сложит голову, прикрывая чей-то — возможно, и его тоже — тыл. Но Джаббер? Этот ядовитый, изворотливый ублюдок, состоящий из чистого, неконтролируемого инстинкта выживания? Он должен был танцевать на руинах этого мира, хохоча до хрипоты.       ​Занка думал об этом, тупо глядя на неподвижное тело, распластанное в луже густеющей, неестественно тёмной крови.       Где-то вдалеке, за искорёженными металлическими конструкциями, всё ещё гремел бой: ревел мусор, лязгало оружие, вспыхивали искры чужих Джинки. Но здесь, под сводами этой разбитой арки, время остановилось. Замерло, как воздух перед грозой.       ​Посох Занки со звоном выскользнул из ослабевших пальцев и ударился о бетон. ​— Вставай, — голос сорвался, прозвучав жалко и сухо.       ​Занка тяжело опустился на колени прямо в растекающуюся лужу. Он не чувствовал боли в собственных ранах, не замечал, как кровоточит рассечённый бок. Весь его мир сузился до одной точки. ​      Рука Джаббера — покрытая шрамами, вечно пахнущая химикатами и металлом, та самая рука, что всегда тянулась к нему сначала в остервенелой драке, желая вырвать кадык, а потом совсем иначе, в моменты краденной, отчаянной тишины — теперь безжизненно лежала ладонью вверх. Пальцы были полусогнуты, словно пытались ухватить пустоту. ​      Занка накрыл её своей. Обледеневшая. Из неё ушла та сумасшедшая пульсация, которая всегда билась под кожей Джаббера, как ток под высоким напряжением. ​— Ты не можешь, — прошептал он в грязный воротник чужой куртки. — Слышишь? Ты же всегда... ты был... ​      Грёбаный хаос. Который вдруг, вопреки всякой логике, стал его личным порядком. ​Дисциплина и правильность Занки всегда разбивались о непредсказуемость Джаббера, но именно в этом столкновении он впервые почувствовал себя по-настоящему живым. И теперь этот хаос иссяк. Осталась только звенящая, оглушительная пустота. ​      Джаббер бы усмехнулся, увидев его таким. Оскалился бы своей сумасшедшей, широкой улыбкой, обнажая зубы. Сказал бы что-то резкое, ядовитое, бьющее наотмашь, как пощёчина. Или... или вдруг, когда никто не видит, его взгляд бы потерял свою маниакальную остроту, и он неловко, почти робко погладил бы Занку по щеке — тем удивительным для всех, но таким интимным и привычным для них двоих жестом. ​      Теперь ответом была лишь тишина. Ни насмешек. Ни колкостей. Ни яда.       ​Занка наклонился ниже, пока не коснулся лбом чужого, стремительно остывающего плеча. В горле встал колючий ком. Всхлип вырвался из груди коротким, рваным, уродливым звуком — он бы назвал это кашлем из-за пыли, если бы кто-нибудь осмелился спросить. Но спрашивать было некому. Его идеальная осанка, его гордость — всё это сейчас осыпалось прахом над телом человека, которого он ненавидел так сильно, что это чувство мутировало во что-то невыносимо важное. ​— Я даже не сказал тебе... — Занка судорожно втянул воздух, пахнущий озоном и медью, но голос всё равно прервался. ​Говорить было нечем. Не осталось слов. Да и какой в них теперь смысл без того единственного, кто умел слышать их между строк, улавливать суть сквозь вечные препирательства и агрессию?       ​Занка до боли сжал чужие, мертвые пальцы, переплетая их со своими. Он зажмурился, чувствуя, как по щеке, смывая копоть, катится что-то горячее. ​      Он остался сидеть так, не шевелясь, пока звуки битвы вдали не стихли окончательно. А потом ещё дольше. До тех пор, пока шаги тех, кто будет искать их, не приблизятся к ним. ​      Он сидел просто для того, чтобы никто в этом проклятом мире не решил, будто можно прийти и отнять у него Джаббера окончательно.