Сезон розы

Грузопассажирский пароход "Товарищ", на борту которого возвращались в Стамбул господа артисты, наконец-то входил в Босфор. Посудину, которая, по мнению Саши, была ненамного младше Ноева ковчега, двое суток качало на волнах, как ореховую скорлупку. Двигатели надсадно гудели, и от этого гула скрипело и сотрясалось всё судно, будто собиралось вот-вот развалиться на части. В иное время Саша высказал бы всё, что думает, и о советском судоходстве, и об удобстве так называемой "каюты первого класса", и о компании, в которой им довелось оказаться — но сейчас всё это мало его беспокоило. Он смотрел на Мишу — на приподнятые, как у восторженного мальчишки, брови, на приоткрытые губы, на вьющиеся сильнее обычного, потемневшие от морской влаги волосы, которые легонько шевелил ветерок. Сердце Сашино, казалось, сделалось таким огромным от переполняющей его любви, что трудно было дышать. Домой! Скорее домой, сквозь многоголосую пёструю суету порта, к авто, которое наверняка уже ждало их. Промчаться быстрее ветра сквозь город, подняться на роскошном лифте в комнаты, отослать Аркадия, запереть двери спальни и остаться наконец только вдвоём... Но, разумеется, прежде нужно было снять с себя дорожную одежду, принять ванну, наконец-то пообедать как полагается, а не чем бог послал. Так думал внутренний Сашин аристократ, пытаясь заглушить голос дикаря, который считал всё это дурацкими условностями, что вполне могут и обождать. Дикарь более всего желал, едва переступив порог, прижать Мишу к стене, сорвать к чертям одежду, исцеловать с головы до ног, упасть, сплетясь в объятиях, на пол — и далее обещанное Мишей "всё прочее". Как бы жарко ни становилось Саше при одной только мысли об этом, он понимал: не так должно всё произойти в их первую осознанную близость. К тому же, стоило войти в благоуханную роскошь их общего обиталища, как Миша испустил долгий вздох облегчения и воскликнул: — Ну, наконец-то! Как залягу сейчас в горячую ванну, да на пару часов, Саня! Ух, я и не думал, что так скучать буду по этой буржуазной ерунде, честное слово! Саша с улыбкой проследил, как он устремляется к ванной комнате, на ходу избавляясь от одежды, и сам последовал его примеру, скрывшись на своей половине. Через полчаса они встретились в малой гостиной — одновременно вышли из противоположных дверей и замерли, оглядывая друг друга: оба раскрасневшиеся, с влажными, зачесанными назад волосами, в домашних шёлковых штанах и в халатах. Саша туго подвязался поясом — он позволил себе зафантазироваться о том, как Миша нежится в тёплой ванне, как растирает душистую мыльную пену по телу, как вздыхает от удовольствия. И как он, Саша, открывает дверь — смело, не опасаясь возражений, потому что теперь можно все, и даже больше — присаживается на край ванны, опускает здоровую руку в воду, и... Результат этих фантазий, довольно невинных, к слову, слишком очевидно оттопыривал тонкую ткань свободных штанов, и даже плотно запахнутые полы халата едва помогали это скрыть. Миша же свой халат небрежно накинул на плечи, проигнорировав застежки, словно это была простыня. Саша с другого конца комнаты с невероятной чёткостью видел, как капля воды, упав с мокрых волос, медленно сбегает по гладкой груди, подбираясь к соску. Живот над поясом штанов, сидящих так низко, будто их приспустили нарочно, блестел влагой. Увидев мягкую складочку пониже пупка, редкие тёмные волоски, и красноречиво вздыбившийся в паху шёлк штанов, Саша неожиданно громко и голодно сглотнул, не в силах отвести взгляд от этого зрелища. — Мишель, — выдохнул он, неосознанно делая шаг вперёд — и Миша, моргнув, словно очнувшись от гипноза, тоже шагнул навстречу. Через мгновение они уже сжимали друг друга в объятиях посреди гостиной и жадно, отчаянно целовались. Распустив пояс халата, Миша скользнул прохладными ладонями по пылающей коже, обхватил Сашу за талию и рывком, требовательно и нетерпеливо, прижал к себе. Притёрся, двинул бёдрами, как тогда ночью в одесской гостинице, и Саша — как тогда — ответил таким же движением, не разрывая поцелуя. Миша тихо прерывисто вздохнул ему в губы, повёл плечами, и Саша непостижимым образом истолковал это движение правильно, потянул с его плеч расшитый шёлк. Им пришлось на несколько мгновений оторваться друг от друга, чтобы избавиться от халатов — те упали на пол с тихим шелестом — и снова прижаться, теперь уже почти без преграды между телами. Почти... В дверь постучали. Три раза, каждый следующий — громче и настойчивей предыдущего. И, после секундной паузы, — снова три громких стука. С разочарованным стоном оторвавшись от поцелуя, Саша крикнул: – Ну, что там? Мы заняты! – Так тут это… – укоризненно забубнил за дверью Аркашин голос. – Доктор пришёл. Сами же говорили, что прямо с порога надо Теймен-эфенди звать, чтобы он своим опытным глазом осмотрел-посмотрел, что, да как, вот я за ним и сбегал… А что, не надо было? Да как же, вот ведь и рука у вас, я думал, чем скорее, тем лучше… Голос его становился всё неразборчивей, пока совсем не потонул в невнятном бормотании. Миша издал тоскливый вздох, убирая руки от Сашиного пояса. – Эх, Аркадий, Аркадий, исполнительный ты наш оруженосец… – сказал он, подбирая с пола оба халата. – Да правильно всё, пусть этот ваш басурманский эфенди осмотрит, раз уж пришёл. Саша согласно кивнул, осторожно просовывая перевязанную руку в заботливо расправленный рукав халата. Только сейчас, оказавшись так грубо выдернутым из сладкого дурмана возбуждения, он почувствовал боль под повязкой – не сильную, но постоянную, превратившуюся в чуть раздражающее фоновое ощущение. – Проводи доктора в мой кабинет, пока мы одеваемся, – крикнул Саша в покаянно бубнящие двери, – да предложи кофе, что ли. – И сам ему покажись! – добавил Миша. – Пусть тоже глянет, а то мало ли. Голова, брат, дело такое – чуть упустил, и уже дурачок до конца дней, понимаешь, да. Он с сомнением покрутил в руках свой халат, но надевать не стал — скомкал небрежно и перекинул через плечо, как полотенце. – А чего доктор эфенди-то, турок, значит? — спросил Миша, протопав следом за Сашей на его половину, как будто его влекло невидимым магнитом. – Неужто русских нет? Поди без работы сидят, горемыки, пригласил бы нашего, доброе дело бы сделал. Саша открыл шкаф и замер перед рядом идеально белоснежных сорочек, раздумывая, не выйти ли на осмотр в халате. Гладкий скользкий шёлк рукава приподнять гораздо проще, чем плотный накрахмаленный хлопок. И по правде сказать, он все еще недостаточно остыл после спонтанного и чертовски горячего поцелуя, и не был уверен, что брюки достаточно скроют неприличные подробности мужской анатомии. – Турок, да, – рассеянно кивнул Саша, по одной вытаскивая сорочки, осматривая каждую и вешая на место. – Он начинал в янычарском джемаате, дослужился до звания поручика, потом отучился в имперском военно-медицинском училище… Что-то ещё про увлечение музыкой рассказывал, вроде, был ротным барабанщиком, но точно не помню... – Он наконец-то остановил выбор на простой полотняной рубахе и с сомнением приложил её к груди. – Вот эту, быть может, вроде манжеты не очень узкие… – Почти коллега, значит, и военный, и музыкант, – хмыкнул Миша. Он по-хозяйски привалился голым плечом к дверному косяку и уходить явно не собирался. – А всё же, Санёк, подумал бы насчёт русского доктора. Вон как вас с Аркадием ловко в Петербурге подлатали, ни осложнений, ни воспаления. А этот твой эскулап неизвестно чего налечит, морда муслимская. Кажется, Миша вошёл в своё особенное состояние, когда он принимался спорить не ради истины, а ради процесса. Но Саше не хотелось спорить. Ему хотелось поскорее покончить с не самой приятной процедурой медицинского осмотра, вернуться в комнаты, запереться в спальне с Мишей и продолжить с того момента, который был так беспощадно прерван появлением Теймен-эфенди. Если закончить визит достаточно быстро, пока Миша не успел облачиться в броню из одежды, пока он стоит вот такой — расслабленный, тёплый, с порозовевшими после горячей ванны щеками, не вполне осознающий свою почти наготу… — Так может сюда звать, Александр Владимирович? — вопросил Аркаша, возникший за Мишиным плечом. — Они от кофию отказались, сердятся, что ждать приходится... Саша обвёл взглядом спальню, вздохнул и решительно отрезал: — Нет уж, я всё-таки не лежачий больной при смерти. Через минуту буду. — Погоди, я с тобой! — Миша выхватил из шкафа первую попавшуюся рубашку и, натягивая на ходу, поспешил за Сашей, который двинулся на встречу с турецким доктором шагом идущего на казнь. Теймен-эфенди оказался невысоким, сухим и чернявым, с гладким молодым лицом и большими, сердито блестящими тёмными глазами. Одет он был по-европейски — серый сюртук, галстук, жилет с толстой серебряной цепочкой часов из кармана, начищенные до блеска ботинки-дерби. На голове красовалась тёмно-вишнёвая феска, единственный предмет туалета, по которому можно было определить в нём турка. Эту феску он снял и сунул в руки Аркадию, после чего, коротко кивнув Саше и метнув в Мишу подозрительный взгляд, скинул на стул сюртук, поддёрнул рукава и без слова стремительным шагом умчался куда-то. Вернулся, вытирая руки полотенцем, которое всучил всё так же почтительно застывшему Аркаше. Распахнул свой внушительный саквояж и с важным, предельно сосредоточенным лицом принялся извлекать оттуда и выкладывать на застеленный белоснежной салфеткой журнальный стол инструменты: хирургические ножницы, пинцет, похожий на журавлиный клюв, каучуковый жгут, зловеще блеснувшую сталью длинную изогнутую штуку, навевавшую мысли о зубоврачебном кабинете, скальпели... Выстроились рядком пузырьки тёмного стекла, запахло больницей. Аккуратной стопкой легли тут же салфетки и бинты. И наконец торжественно водружён был на стол большущий стеклянный шприц с длинной, как лезвие стилета, иглой. — Это прямо пыточная какая-то, — пробормотал Миша, нервно ёрзая на краешке кресла. Теймен-эфенди устремил на него неодобрительный взор и с сильным акцентом строго изрёк: — Это медицина, глупый ябанджи! — Он обратился к Саше, поторапливая его жестом. — Давай рану. Показывай. Саша поспешно протянул ему руку. Доктор крепко ухватил его за запястье, потянул к себе, воззрился на бинты, а после поднял глаза — полные такого гневного возмущения и разочарования, что Саша заметно побледнел и громко сглотнул. — Рука лишняя, да, — горько возвестил доктор. — Почему повязки не менял, а?! — Я менял! — отчаянно вскричал Саша, невольно порываясь выдернуть руку из его цепких пальцев. Но Теймен-эфенди гневно раздул ноздри, схватил со столика ножницы, один взмах — и старые бинты упали на пол. Саша только коротко ахнул, и Миша тоже, с облегчением. Доктор осматривал рану, безжалостно ощупывал ткани вокруг, вглядывался в швы. Саша не дёргался, только пару раз втянул воздух сквозь стиснутые зубы. — Хорошо сшили, — будто бы с некоторым неудовольствием признал наконец эфенди. — Как русская кадын, ровно-красиво. Хороший доктор... Миша и Саша разом тихонько выдохнули — и тут же вздрогнули. — ...а пациент — дурак! — вдруг рявкнул эфенди так, что тихо звякнули пузырьки с лекарствами. — Рану беспокоить — нельзя! Спорт — нельзя, горячая вода — нельзя, разврат — нельзя, гитара... И гитара — совсем нельзя! — Перечисляя всё запрещённое, он успел откупорить одну из склянок, плеснул химически-вонючей жёлтой жидкости на салфетку, обработал заживающие рубцы и с удивительной ловкостью наложил свежую повязку. Уставился грозно на Сашу, который кивал, как болванчик, перевёл взгляд на Мишу и добавил: — Водка, вино — тоже нельзя! — Погоди, а вино-то почему?! — Миша даже приподнялся в кресле, и тут ему в лоб мягко шмякнулся рулон бинтов. От неожиданности он рухнул назад и заморгал растерянно. — Перевязки делать! Два раза в день! — грозно выкрикнул бешеный эфенди, воздев руку со шприцом, будто собирался метнуть его, как дротик, в Мишу вслед за бинтами. Но передумал — и бережно уложил в саквояж. Принялся собирать и остальные инструменты, но тут Миша опомнился: — Постой, доктор, как вас там... Эфенди! Аркашу-то посмотри, он по башке здорово получил, мало ли что, ещё дурачком останется, понимаешь, да... Доктор прицокнул языком, стремительно обернулся к Аркаше, окинул его скептическим взглядом и заявил: — Дурачком останется, да — потому что дурачок и раньше был! Но, однако, усадил парнишку и осмотрел как полагается: посветил в глаза электрическим фонариком, вглядываясь в зрачки, простукал молоточком по коленям, тем же вонючим зельем, что и Сашину рану, обработал шов на голове и сказал почти ласково: — Нитки из головы достанем потом — красивый будешь. Женишься, может. Собрал саквояж, нахлобучил феску и отбыл наконец, напоследок наставив на Сашу смуглый палец и угрожающе проговорив: "Перевязки! Если жар или болит — звать меня, сразу!". Будто не врачебные указания давал, а обещал кровную месть. Хлопнула за ним дверь, и Миша с неожиданным уважением проговорил: — Сумасшедший какой-то, ей-богу... Или, может, кокаинщик? Да нет, не может, доктор всё-таки... — Ты слишком хорошего мнения о докторах, Мишель, — ответил Саша. — Но Теймен-эфенди — нет, не думаю. Он превосходный доктор, поверь. А вся эта... строгость — сам видишь, он молод, выглядит ещё моложе своих лет, вот и компенсирует, как умеет. Да к тому же, может, до сих пор мечтает в барабан бить, маршируя в военном оркестре. А приходится иметь дело с дураками-пациентами. Вот и... — А вот мне кажется, Саня, что он всё поназапрещал из чистой вредности, — задумчиво протянул Миша. — Нет, понятное дело, что руку лучше не беспокоить лишний раз, но вино-то при чём?! И разврат — придумал ещё, какой разврат, о чём это, почему нельзя? — Так что, предлагаешь нарушать все запреты? — усмехнулся Саша. Миша насупился. — Я тебе понарушаю, — строго, почти как турецкий доктор, сказал он. — Ну, может, немного. Осторожно... Главное ведь что, главное — руку не растревожить, верно? Низкий грозный звук прервал вдруг его речь — будто недовольно заворчал разбуженный лев. Саша замер на миг, пытаясь определить источник, и едва не расхохотался: это у Миши чудовищно рычало в животе. Саша с весёлым укором приподнял бровь: — Миша, Мишка, ну право, здесь-то нет проблем с продовольствием... — Да я как раз собирался, понимаешь, предложить поесть, что ли, но тут это самое, ну... — Миша засмущался, почесал нос. — Ну, я подумал, что, может, не так сильно я голоден в смысле пожрать. А вот в другом смысле, может, и голоднее, но, видимо, всё же надо сперва и вправду пожрать, а уже потом... — Конечно, сперва пожрать! — воскликнул Саша. — Ещё не хватало, чтоб ты подо мной лишился чувств от голода! И как я, дурак, не подумал об этом в первую очередь... Сейчас же велю, чтоб принесли! Миша помолчал, пока Саша распоряжался насчет ужина, а после спросил с ревнивой ноткой: — И почему это вдруг я под тобой, а не наоборот? Это когда ты так решил и с чего? — Ч-что?.. — Саша моргнул. — Ах. Просто как-то... А что, ты представляешь это себе иначе, Мишель? Миша засопел, отвёл глаза, сосредоточенно поскрёб ногтем несуществующее пятнышко на рукаве: — Вот ещё... Ничего я такого не представлял! Вообще даже не думал в таких, это самое, подробностях… Ты же сам сказал — я потому и спрашиваю, чего это вдруг так, а не по-другому, понимаешь, да?.. – он смушенно помолчал, и с наигранным возмущением рявкнул, – Да где там жратва-то, я от голода и правда сейчас в обморок хлопнусь! Ели молча, обмениваясь через стол долгими взглядами и тут же опуская глаза каждый в свою тарелку. Напряжённое предвкушение почти ощутимо дрожало в воздухе. Саше нестерпимо хотелось поскорее закончить с трапезой, увлечь Мишу в спальню и нарушить все врачебные рекомендации. Но едва подали десерт и кофе, как в столовую, не обращая внимания на отчаянное Аркашино «Да ужинают же они, говорю вам!», сердитым вихрем ворвался невысокий субъект в коричневой тройке и очках. Удостоив Мишу коротким кивком, он шлёпнул на стол пухлую кожаную папку, едва не перевернув блюдце с халвой. — Это, Александр Владимирович, форменное безобразие, — заявил он ледяным тоном, приглаживая рыжеватые кудряшки. — Если вы не примете наконец деятельного участия в делах фирмы, то и фирмы никакой вскоре не будет! Нас разорвут на части и растащат на куски, как гиены — дохлого льва! Саша шумно выдохнул через нос. Под кожей щёк его перекатились желваки, и он спокойным, как море в штиль, тоном ответил: — Мне кажется, Яков, ты излишне нагнетаешь драму. Сейчас сядем в кабинете и с твоей неоценимой помощью во всем разберёмся. — Он скомкал салфетку и поднялся на ноги. — Мишель, извини, вынужден тебя оставить — но это ненадолго, обещаю! — Ладно, — растерянно кивнул Миша. Он в одиночестве выпил кофе, без охоты поковырял вилочкой пирожное и, с тяжким вздохом поднявшись из-за стола, направился к кабинету, куда бессовестный бухгалтер утащил Сашу. Через приоткрытую дверь Миша понаблюдал, как они сидят, склонясь над бумагами, и переговариваются на языке, который ему был чужим и невыносимо скучным. Проценты, кредиты, контракты, налоги, таможня, оборотные средства, аккредитивы, банки, партнёры, аукционы... Тоска брала такая, что хотелось назло выкинуть что-нибудь лихое и дурацкое, сыдиотничать — и громко захохотать. Но Миша сдержался — постоял тихонько ещё минутку, размышляя, чем себя занять, и двинулся в библиотеку. А оттуда, волоча целую стопку томов, — к себе в спальню. Там Саша его и обнаружил спустя пару часов, когда закончил разбираться с делами и выпроводил наконец немного успокоившегося Якова. Миша спал, подсунув под щёку кулак, с отпечатком столь глубкого раздумья на челе, что даже сон не разгладил напряжённую складку между бровей. Половину кровати занимали книги. Саша с любопытством склонился поближе: альбом с репродукциями японских гравюр весьма фривольного толка раскрыт был как раз на той, где над юношей, стоящим по-собачьи на четвереньках, нависал мужчина с дурацкой самурайской причёской и торчащим из-под юкаты огромным... Саша тихо фыркнул, и Миша вздохнул сквозь сон, перевернулся на другой бок и снова ровно засопел. — Спи, Мишель, — прошептал Саша, изо всех сил пытаясь сдержать улыбку, которая неумолимо раздвигала его губы. — И я пойду… Сегодня — к себе. Он задержался на пороге, с нежностью глядя на спящего Мишу, погасил свет и вышел, тихо прикрыв дверь. Сны ему снились восхитительно непристойные и невероятно подробные, все, конечно же, с участием Миши и его самого, и проснулся он, сладко измученный ими, чуть ли не с рассветом. Он как раз пил кофе у раскрытого окна, бездумно глядя на утренний город, оглашаемый многоголосием муэдзинов, и позволяя прохладному ветерку успокаивающе гладить лицо и трепать волосы, когда за спиной что-то упало, и раздалась негромкая ругань. Саша обернулся: Миша, со стопкой книг в руках, замер, как застигнутый на месте преступления воришка. У ног его лежал упавший альбом с репродукциями. Выглядел Миша дико комично в своей растерянности, и Саша с улыбкой кивнул на его ношу: — Доброе утро, Мишель. Что за научные изыскания ты проводил ночью? Или просто проснулась жажда к чтению? Миша хлопнул ресницами, опустил глаза на обложку верхнего в стопке тома — того самого сборника японских гравюр — и снова воззрился на Сашу. Краска залила его лицо мгновенно, он раскрыл рот, тут же закрыл, надулся весь — и вдруг засмеялся, искренне и чуть смущённо. — Да так… Пока ты там со своей бухгалтерией, я, значит, чтоб не скучать… Теперь вот назад в библиотеку тащу. Нельзя же, чтоб книги валялись где попало, понимаешь, да? — Понимаю, — Саша наклонился и подобрал упавший альбом. Раскрыт он оказался на развороте с весьма привлекательной картиной — среди мраморных колонн римской бани, в клубах пара, возлежали в томных позах пышнотелые девы, плескались в бассейне, лакомились фруктами и сладостями… — Вот мы, Саня, в Россию съездили, а в бане-то и не побывали, — моментально ухватился Миша за предложенный альбомом предмет разговора. С видимым облегчением пристроил книги на стол и сел. Подвинул поближе кофейник и чашку, налил, глотнул с крайне серьёзным видом. — Подумал сейчас — и прямо досадно, понимаешь, да? А ведь звал этот... Балалаечник-газетчик, как его там. Надо было соглашаться! Он уставился на Сашу строго, будто экзаменатор, ждущий правильного ответа — очевидно, чтоб скрыть смущение. Румянец медленно таял на его скулах. Если бы вдруг Мишу спросили, на кой чёрт сдалась ему эта баня именно сейчас, он бы, пожалуй, не ответил ничего толкового. Наконец-то они остались вдвоём, никакие доктора и бухгалтеры не ломились в двери, только Аркаша мирно сидел у себя в комнатушке — да и того можно было отослать по поручениям, чтоб не явился в неподходящий момент. Казалось бы, вот и настал наконец тот час, когда можно дать волю томлению, что нагнеталось так долго! Уединиться в спальне, сорвать друг с друга всю одежду, упасть на огромную кровать и не сдерживать себя больше. Не шептать, боясь быть застигнутыми, не ласкаться украдкой, а вот так — при свете дня, открыто, не сдерживая голос… Миша страстно этого хотел, и Саша, он знал, хочет того же — каждое их касание вспыхивало огнём, и так трудно было оторваться друг от друга, так хотелось большего! И теперь, наконец-то, это стало возможно. Но мимоходом оброненное Сашей “ты подо мной” породило в Мишином разуме полный хаос: он только на этих словах вдруг задумался, а чего именно хочет? То, что между ними уже было, ему понравилось. Даже, пожалуй, удовлетворило его жажду близости — но вроде как и не вполне. И выходило, что хочется Мише полного слияния, соединения, совокупления, чёрт побери — слова даже в путаных, горячечных рассуждениях оформлялись с трудом. Да и представлял он это всё крайне туманно, в размытых красках, но хотел, получается, именно этого. Все прочие ласки и способы получения взаимного удовольствия представлялись ему недостаточными, не настоящими, что ли. Как между женщиной и мужчиной именно любовный акт считался логической кульминацией томлений и страстей, так и тут — и что ж, пусть два мужика, а всё такие же люди, из плоти и крови, с этими самыми любовными томлениями и желаниями! И вот когда Саша произнёс те самые слова, расплывчатые картины в Мишином воображении начали обретать чёткость и ясность, что погрузило его в глубокую задумчивость. Ведь правда же выходило, что механика-то незатейлива, а вот как решается вопрос, кто кого? Монетку, что ли, бросать, жребий тянуть? Глупости! Договариваться? А если оба желают одной позиции в этом действе, тогда как? Да и может ли нормальный мужчина возжелать, чтоб его… Нет, понятное дело, что может, но это какой-то там условный мужчина — а сможет ли именно Миша лечь в том самом смысле под мужчину? Хочет ли, и почему Саша так легко это обронил, будто сам уже давно, может, и вовсе с самого начала, уверен был в этой, как его, диспозиции — и с чего такая уверенность?! И поправлял себя тут же поспешно: лечь не под мужчину, а под Сашу, Саше подставиться, довериться, отдаться… И делалось только хуже: да, именно довериться и подставиться как раз-таки тянуло, терять волю в умелых руках, таять под горячими поцелуями, и отрицать это перед самим собой было глупо, если от одной мысли об этом становилось жарко… Миша попытался мысленно огрубить всё это, думать приземлённо, практично, даже цинично, отбрасывая возвышенные образы в сторону. Как будто Саша не был здоровенным мужиком! Высоченным, плечистым, с сильными руками, с пробивающейся к вечеру щетиной на лице… Самому на такого лезть? Тоже не складывалась картинка. Да даже если — то чего тут особенного, механика в действительности проста до безобразия — вот есть палка и дырка, совместить их дело нехитрое. Однако смущало, пользуясь военной терминологией, несоответствие, так сказать, калибров. Проще говоря, Миша опасался боли, и, несмотря на весь свой опыт и полное доверие к Саше, при одной мысли о проникновении он чувствовал, как по хребту ползут мурашки, а сердце пускается в испуганный галоп. Он начал злится на самого себя, на свой страх и неуверенность. Всплыли в памяти некстати (или как раз кстати?) строки из какой-то тыщу лет назад читанной книги про древних греков: мол, такой-то был возлюбленным Александра Великого и не единожды оглашал царскую спальню громкими криками, будучи под ним! Поди, не от ужаса кричал или от боли, а, наверное, хорошо было так, что орал на весь дворец, иначе зачем?! Да и шут бы с ними, с греками, ведь и в настоящем хватало таких, кто только и искал, под кого бы лечь, значит, не так уж это страшно, значит, есть в этом что-то… Подобными рассуждениями Миша довёл себя до полной растерянности. За ужином он всё невольно поглядывал через стол на Сашу, который спокойно ел, не подозревая о драме, разыгравшейся напротив, и представлял всякое — вопреки собственному нежеланию об этом всерьёз думать. Когда внезапно явившийся бухгалтер прервал их трапезу, Миша набрал в библиотеке книг, которые, по его представлению, касались так взволновавшего его вопроса, и удалился в спальню с твёрдым намерением проштудировать теорию, как полагается образованному, просвещённому человеку двадцатого века. Он попытался со словарём читать сексологический труд какого-то немецкого профессора, плюнул и бросил. Повертел в руках брошюру о вреде содомии, почему-то на польском, понял почти всё, и даже готов был возмущением плюнуть в сторону неизвестного автора, считающего таких как Саша (а теперь и Миша) насквозь больными порочными людьми, да зацепился глазами за абзац с подробными пояснениями, как гомосексуалисты готовят себя к соитию. Эту часть Миша прочёл от корки до корки, багровея от стыда, но твёрдо запомнив каждое слово. Полистал альбомы с гравюрами и репродукциями, поразился бесстыдству художников и неприкрытому удовольствию на лицах тех, кого эти художники изображали в обстоятельствах, мысли о которых так растревожили Мишу. Поразглядывал фотографии диких аборигенов в этнографических атласах, которые каким-то образом попались ему в руки вместе с остальным — да и уснул среди книг. Ночью ему ничего, к счастью, не снилось. Но утром, стоило увидеть Сашу, как тут же вспыхнула в воображении картина — вот Саша нависает над его телом, распластанным по постели, а он только и может, что подставляться, выгибаться, насаживаться, и стонать… Как те луноликие юноши с персидских миниатюр, как тот тощий японский самурай со смешным пучком на темени, как… Как блядь последняя! И так неожиданно сладко замерло всё внутри и от этих образов, и от похабного, но такого точного словечка, что Миша выронил книги, залился краской и застыл молча, таращась на Сашу и осознавая, что готов сию минуту на что угодно — сдаться, отдаться, подставиться… И в то же время совершенно не готов. И именно потому ухватился за иллюстрацию с банными удовольствиями, как за единственный шанс получить отсрочку, и, с трудом взяв себя в руки, пошёл на Сашу в атаку с этими дурацкими упрёками. Но тот, кажется, или не заметил Мишиного смятения, или деликатно сделал вид, что не заметил, и беседу охотно подхватил. — Ну нет, с балалаечником пусть комсомолки в баню ходят, — Саша скривился. — Но, кстати, идея мне нравится. Русской бани я тебе обещать не могу, хотя наверняка, если задаться целью, можно и её здесь найти, но что скажешь насчёт визита в баню турецкую? Тут уж настал Мишин черёд сморщить нос: — Туре-е-ецкую? Это недоразумение, а не баня, вот что я скажу. Сырость одна, как... как... Как в жару на болоте, понимаешь, да? — Не стоит судить о чём-либо без знакомства с предметом, тебе ведь это не свойственно! Странно, что ты за всё время в Стамбуле не изъявил интереса к этой древнейшей традиции, при твоём страстном интересе к истории... А между прочим, турецкий хамам — это, можно сказать, прямой наследник римских терм, — Саша, хитро прищурясь, указал пальцем на раскрытый альбом. — Как это я не знаком, — возмутился Миша, — ты же меня таскал туда! И не надо тут про историю, я всё это знаю, только то римляне, а то — басурмане, это разное, понимаешь... — Таскать-то я таскал, только, если помнишь, ты один раз сходил, поворчал, что, мол, не баня это, а профанация, на том всё и кончилось. — Профанация и есть! — горячо воскликнул Миша. — Ни жара, ни пара порядочного, веничком не похлещешься, в прорубь не нырнуть, короче говоря — недоразумение, и точка! Ну что ты смеёшься?! Скажешь, я не прав, а? — Всё дело в разнице культур, — перестав смеяться, Саша поправил очки. — Русская баня — это, можно сказать, борьба с самим собой, неудивительно, что она русская. Из пекла горячего — в ледяное, и веник — это же почти религиозное усмирение плоти через страдания, а хамам — это совсем иная философия. Нега, гедонизм, наслажде... — Так, ты брось тут это самое, — сурово оборвал его Миша, встал, потянулся, хрустя суставами. — Поехали. Только не рассчитывай, что я своё мнение изменю, наперёд знаю, что при своём так и останусь! — Куда поехали? — опешил Саша. — Куда-куда, в эту твою басурманскую помывочную, — проворчал Миша. — Ну, что смотришь? Будто я не сообразил, что ты меня на слабо берёшь! Саша, несколько озадаченный такой внезапной настойчивостью, одновременно ощутил нечто вроде победного ликования. Сам он посещал хамам не слишком часто в последние годы — отчасти как раз из-за Мишиного скептического отношения к этому виду удовольствий. А одному наведываться туда почему-то казалось не очень правильным, — но он ценил бани, любил и умел ими наслаждаться. Он решил про себя, что устроит Мише знакомство с турецким хамамом по высшему разряду, так что у того не останется выбора, кроме как признать, что был не прав и удовольствие тут другое, но не меньшее, чем от суровой и беспощадной бани русской. Но Миша, разумеется, начал ворчать почти сразу, едва они разоблачились и обмотались полосатыми простынями. Ворчал, шлепая банными сандалиями по мозаичному полу, ворчал, рассматривая каменные раковины и медные краны, извергающие потоки горячей воды, ворчал, искоса бросая быстрые взгляды на Сашу и на других посетителей: — Как в церкви, купол этот, и холодно, Сань, да понимаю я, что это, как его... Предбанник. А всё равно не то! В бане же сразу, как входишь, по другому пахнет — веничками распаренными, деревом смолистым, и этим... Банным духом особенным, ну, понимаешь, да — а тут разве что чуток тянет травой какой-то, как в аптеке... Тапки деревянные эти зачем, чечётку, что ли, по камню бить? Да и скользко, как на пруду зимой. И полотенце это ещё, ети его мать, как его замотать половчее, упадёт же того и гляди... — Давай помогу, — любезно предложил Саша, про себя посмеиваясь. — Благодарю, сам уж как-то справлюсь, — хмуро отозвался Миша и засмущался вдруг совершенно очаровательно. Буркнул, отводя глаза: – Ты лучше за рукой своей следи, а то барабанщик-эфенди нам лица обглодает, если что не так. Не велено же мочить! Саша улыбнулся уголком рта, но все же сунул руку в петлю фиксирующей перевязи. Он ещё на входе имел долгий и эмоциональный разговор по поводу своего состояния с управляющим бани, и был допущен в святая святых только после щедрой доплаты и красноречивых уверений, что все возможные последствия он осознаёт и жаловаться, если что, не станет. Ворчал Миша и после, стоя в клубах ласкового тёплого пара и подозрительно щурясь на мужчин, что лежали, блаженно раскинувшись на тёплом мраморном подиуме в центре зала: — Разлеглись, ну понятно, чего тут ещё делать. Ещё и спят, наверное. В настоящей бане разве уснёшь, а тут даже пот не прошиб, вообще ни капельки. Придумали чёрт-те что. А этот, – он легонько толкнул Сашу в бок локтем, привлекая его внимание, — смотри, усатый — это что такое?! Натурально же ручищами своими лапает вон того, а он и разомлел весь. Это что, зачем?! И руки волосатые и масляные, тьфу, блядь... — Помилуй, Миша, это же банщик,— расхохотался Саша. — И массаж — отличная штука, между прочим. Миша возмущённо вытаращил глаза: — Хорош банщик! Я вот что тебе скажу: этот банщик ко мне на пушечный выстрел не подойдёт. Чтоб меня... волосатыми руками, да с маслом, да за все места беспардонно, а я, значит, лежал и не пискнул... Нет уж, увольте! Саша нервно сглотнул, живо представив за какие места можно было бы схватить Мишу, ещё и скользкими от масла руками. Быстро поморгал, прогоняя из головы неуместный образ, и пожал плечами. — Ну, как скажешь. А я, пожалуй, воспользуюсь услугой. Слишком много напряжения в моей жизни в последнее время, не повредит расслабиться. Миша фыркнул, демонстративно устремил взгляд в зенит высокого купола с круглым отверстием посредине, и пробормотал упрямо: — Нет, ну как в церкви же, только почему-то с голыми мужиками… Ещё и светло, как… как в Эрмитаже! Вот зачем, скажи, в бане — и такой свет, что тут разглядывать? — Это чтоб джинны не завелись, — усмехаясь его ворчанию, пояснил Саша. Он уже улёгся ничком на тёплом мраморе, пристроив раненую руку на вчетверо сложенное полотенце, и отдался мастерству седоусого пузатого банщика. Тот принялся энергично растирать его плечи и спину полотняной рукавицей, и Миша скептически поморщился, наблюдая за этой процедурой: — Да уж конечно, будто джиннов тут только и опасаться… Ну и что это такое? Наглаживает как девку, вот если бы веничком пройтись как следует — это было бы другое дело, понимаешь, да… Но тут Саша вздохнул так глубоко и протяжно, с таким очевидным блаженством, что Миша осёкся на полуслове и прищурился на него, распластанного под жилистыми руками банщика, с некоторой даже ревностью. Банщик усердно тёр Сашины плечи, спускался по широкой спине к крепким ягодицам, проходился по длинным стройным ногам, не пропуская ни дюйма. И кожа под его руками розовела, поблёскивала влажно и будто начинала тепло и ровно светиться изнутри. Миша и сам вдруг порозовел, будто уши и лицо ему натёрли мочалкой, и с напускной неохотой проронил: — Ладно, давай, что ли, и меня пусть это самое… Саша приподнял голову и с любопытством глянул на него: — С чего вдруг такая перемена в настроении, Мишель? Куда вдруг подевался твой скепсис, растворился в пару? — А что такого? — Миша уже решительно устраивался на тёплом мраморном лежаке рядом. — Захотелось! Интересно стало, понимаешь? Ни разу не слышал, чтоб ты так, ну, это… Стонал, вот. Саша заулыбался, глаза его блеснули лукавой искрой. — Неужели?.. — Так! Всё, хорош трепаться. — Миша нетерпеливо поёрзал, повертел головой, оглядываясь. — Ну, где там этот их банщик, или мне ждать, пока с тобой закончат? Один он тут, что ли, на весь этот помывочный дворец?! — Со мной только начали, Мишель. А тебе не терпится поскорее окунуться в восточные наслаждения? — Да Саня, я ведь передумаю сейчас! Подоспел второй банщик, помоложе, но с лицом таким серьёзным и исполненным ответственности, будто собирался провести сложную хирургическую операцию. Принялся за Мишу — щедро плеснул между лопаток ароматного масла, начал разминать и растирать его напряжённую спину. — Ну и чего месит меня, спрашивается, как тесто… — продолжил было ворчать тот — и вдруг коротко тихо ойкнул и замолчал. Дальше он только сопел и едва слышно покряхтывал, закрыв глаза. То появлялась, то разглаживалась складка между бровей, уголки губ время от времени подрагивали, намечая блаженную улыбку. Несмотря на молодость, банщик хорошо знал своё дело – ни один сантиметр спины, ни одна мышца и ни один сустав Мишиного тела не остались без внимания. Его мяли, тёрли, щипали, умело дёргали и вправляли конечности, расслабляя связки и сухожилия, да так ловко, что оставалось только постанывать от удовольствия. Когда банщик укрыл его покрывалом душистой мыльной пены, напоминающей снежный сугроб, и прямо по ней взялся мягко массировать, он, не раскрывая глаз, пробормотал заметно поплывшим голосом: — Пахнет ещё, как у барышни в шифоньере с исподним… — Прости, что? — весело переспросил Саша. С ним уже закончили, омыв напоследок прохладной водой, и он, наслаждаясь лёгкостью и ощущением первозданной чистоты во всём теле, сидел на скамье у мраморной раковины, из которой с умиротворяющим журчанием переливалась вода, и наблюдал, как Миша покорно подставляется под умелые руки банщика, при этом с сомнительным успехом пытаясь сохранить на лице выражение скептичной суровости. — Цветами какими-то, говорю, пахнет… Или духами… Ох-х… Да хорош смеяться, это ты меня сюда затащил, а теперь сам же и потешаешься! — Что ты, я и не думал… Саша зачерпнул медным, начищенным до солнечного блеска, ковшиком воды и выплеснул себе на голову, громко фыркая. Тут и Миша, розовый и разомлевший до того, что даже ступал нетвёрдо, сел рядом, и банщик от души окатил его чистой водой, смывая остатки мыльной пены. Миша протяжно, громко вздохнул с откровенным удовольствием — и тут же, спохватившись, обронил: — Ну понятно, даже не холодная. Недоразумение одно, короче говоря… — Я вижу, ты своё мнение не изменил и всё так же недоволен? Миша вздохнул: — Да отчего же. Отдраили — моё почтение, думал в один момент, что сейчас снимут шкуру вовсе. Вон, — он провёл пальцем по груди, — натурально скрипит, понимаешь, да? И мыло это, как будто в райское облако попал… И спину, что я в гастролях потянул, вроде как размяли, отпустило — а всё же не баня это, Сань! Баня — она ведь про другое! Она как это, ну… Как называется, когда одно говоришь, а имеешь в виду совсем иное? Мифа… Мита… Ну?! — Метафора? — подсказал Саша. — О! Оно! Там ведь как, из жаркого пекла — в ледяное, и прямо чувствуешь: сейчас вылетит душа из грешного тела. И веником когда хлещут — больно, вроде, а и приятно ведь, понимаешь? Но не так, как тут приятно, а по-особенному, вопреки… И так себя чувствуешь, будто помер, потом ещё раз помер, а после — заново родился. Такая вот метафора. А здесь что? Только лежишь медузой на нагретом камне, а после ещё и в сон клонит, понимаешь, да? — Миша перевёл дух после этой страстной речи и задумчиво добавил: — Впрочем, за неимением иного — я б и ещё разок-другой, может, сходил… — Сходим, — пообещал Саша. — Так что же, предлагаю завершить чаепитием и вернуться домой. Миша тут же поднял голову, по-собачьи встряхивая мокрыми волосами. — А без чаю никак? Это ведь и дома можно. — Но Мишель, а как же традиции? — Хватит с меня традиций на сегодня, — проворчал Миша, набрал в пригоршни воды и плеснул в лицо. Фыркнул и с требовательной суровостью уставился на Сашу. — Ну?! Подымайся давай, да поедем уже! — Да полно, что может быть лучше крепкого чаю со сладостями! К тому же, ты ведь из русской бани домой не несёшься, едва выйдя из парной — разве не полагается посидеть, отдохнуть, хотя бы обсохнуть? Саша поднялся, сладко потянулся всем телом, разгоняя дремотную негу, обернулся — и обнаружил, что Миша смотрит на него странным, мечтательно-туманным и в то же время цепким, изучающим взглядом. Так, наверное, смотрят на великолепную мраморную статую ценители искусства — одновременно оценивая гармонию пропорций и любуясь живыми, плавными линиями и мягкой игрой света и тени на полированном камне. Взгляд этот был до осязаемости внимательным, как будто по телу скользила невидимая горячая ладонь, задерживаясь на бёдрах, лопатках, пояснице и прочих интересных местах. Это было непривычное, волнующее чувство — Саша впервые почувствовал от Миши по-настоящему плотский интерес — жадный, голодный, — и вдруг понял, что смущён до пересохшего горла и яркого румянца на лице. И не только смущён, но и очень польщён – организм, разнеженный массажем и водными процедурами, тут же отреагировал ответным интересом. Хорошо, что широкое полотенце, надёжно закрывающее тело от живота до колен, не позволило ему оконфузиться прилюдно. Саша кашлянул, отвернулся, с излишней тщательностью принялся расправлять складки ткани на бёдрах, погладил набравшие влаги бинты на раненом предплечье, с преувеличенной внимательностью уставился на сине-белые плиточки пола, складывающиеся в затейливый орнамент. И тут за спиной плеснула вода, Миша чихнул, вздохнул и с плохо удавшейся скукой в голосе негромко произнёс: — Нет, не то всё-таки. Ладно, давай уж чаю, пожалуй. Ощущение горячей ладони, незримо ласкающей кожу, исчезло. И неуместное возбуждение утихло следом, как отступает обратно в океан внезапно накатившая волна. Подняв взор к высокому куполу, Саша с облегчением пробормотал что-то невнятное, больше всего похожее на молитвенную брань, и вполовину не отражающую полноту испытываемых им чувств. Вскоре, замотавшись в чистые сухие простыни, они уже сидели среди подушек на диване перед низким столиком. Сияющий турецкий чайник, похожий на отдалённую родню русского самовара, исходил ароматным паром. Стеклянные, схожие формой с цветком тюльпана стаканчики наполнились крепким красноватым чаем. На большом узорчатом блюде горкой разноцветных сокровищ лежали сладости — золотящиеся маслом и сиропом шарики локмы, маняще глянцевая пахлава с изумрудной фисташковой крошкой, рубиновые, оранжевые, жёлтые кубики рахат-лукума, из-за сахарной пудры кажущиеся присыпанными снегом самоцветами. И в пиалке — гюльбешекер, того густого оттенка розового, какой приобретали Мишины щёки в моменты наивысшей неловкости. В этот самый момент никакой неловкости Миша не испытывал — напротив, выражал всем видом глубочайшую удовлетворённость жизнью. Он уже заметно разорил блюдо с лакомствами: забраковал лукум — “будто стирательную резинку с сахаром жуёшь”, отодвинул подальше розовое варенье, напоказ морща нос (но всё-таки съел ложечку-другую, ворча при этом про вкус французского мыла), а всё прочее одобрил и, запивая горячим чаем, налопался так, что отвалился на подушки с блаженным вздохом и затуманенным взором. Над верхней губой его комичными белыми усиками налипла сахарная пудра, и Саша поймал себя на том, что ужасно хочет, чтоб Миша этого не заметил и не утёрся, так и поехал домой. И тогда можно будет, едва переступив порог, слизать эту сладость, медленно, наслаждаясь ею и предвкушая то, что, возможно, последует за этим… Но ещё в авто по дороге домой Саша сделался бледен и молчалив, тихонько ёрзал на сиденье, будто бы пытался принять положение поудобней. И когда Миша, переступив порог их обиталища, порывисто потянулся его обнять, Саша вдруг отдёрнулся, и болезненно, с присвистом, втянул воздух сквозь зубы. Прижал больную руку к груди, здоровой непроизвольно придерживая её, словно хотел защитить. Миша отступил на шаг, тревожная складка легла между его бровей: — Сань, чего ты — болит, что ли, рука-то?.. — Да так, немного. Пустяки, Мишель, правда, — с напускной небрежностью ответил Саша, но его ложь была тут же разоблачена, едва он принялся раздеваться: лицо исказилось в гримасе боли, он задержал дыхание, прикусив губу, и лоб его моментально заблестел испариной. — Так, блядь, — сурово сказал Миша, — ты мне тут не это самое!.. Аркадий! Живо дуй за доктором этим, бешеным, как его! Одна нога тут, другая — там! А ты, — обратился к Саше, угрожающе блестя глазами из-под хмурых бровей, — давай-ка раздевайся, да ложись сейчас же в постель! Какое “пустяки”, я тебе покажу “пустяки”, белый вон, как простыня, и рука горит огнём! Саша прекрасно видел, что за суровым тоном Миша прячет охватившее его беспокойство. Это, конечно, льстило и умиляло, но отчего-то он чувствовал себя неловко — Миша так деятельно принялся хлопотать вокруг него, что это казалось несоразмерным недомоганию и заставляло ощутить себя слабым и беспомощным. А этого по какой-то причине именно сейчас ужасно не хотелось. Однако же Саша сдался и дал себя раздеть, послушно лёг в постель, слабо попытался протестовать, пока Миша подтыкал ему одеяло, как заботливая нянька — но умолк под его тревожным взглядом. Миша приволок графин воды, налил попить Саше и сам залпом выхлебал полный стакан, обеспокоенно поглядывая на Сашу поверх края, и после сел в изножье, дожидаться доктора-эфенди. — Болит? — спрашивал он каждую минуту. — Не ври мне тут только, слышишь?! И тяжело недоверчиво сопел, когда Саша уверял его, что всё не так плохо. А рука между тем и в самом деле порядочно болела — горячо пульсировала изнутри, заставляя невольно поглядывать на повязку, в ожидании проступивших кровавых пятен, но бинты оставались чистыми. Рана, следовательно, скорее всего, не вскрылась, но жар и пульсация могли означать ещё худшее — инфекцию, например… Саша в красках представил самые ужасные последствия, вплоть до ампутации, и, похоже, эти мрачные фантазии отразились на его лице, потому что Миша тоже побледнел и горячо воскликнул: — Ты, это самое, не вздумай мне тут, понимаешь да?! Дурак, блядь, гедонист банный нашёлся! А я дурак ещё больший, потащил тебя туда, вот зачем, а? Сань, плохо, совсем? Сейчас доктор приедет, так тебе всыплет, что сразу всё заживёт, как на собаке, Санёк, ты держись давай! И действительно: вскоре явился Теймен-эфенди в сопровождении запыхавшегося Аркаши. Он окинул взглядом скорбную картину — пластом лежащего Сашу, чьё лицо цветом сливалось с подушками, Мишу, сгорбившегося в изножье огромной кровати, — и разразился потоком гневной ругани сразу на нескольких языках. Из этой яростной цветистой речи Миша вычленил несколько знакомых слов на турецком, которые узнал, когда пел в портовом кабаке. Он побагровел, но смолчал в ответ, только голову втянул в плечи. Ругал доктор, в сущности, за дело. — Вы, эфенди, ругайтесь, как вам вздумается, только это… Подлечите как следует, понимаете, да? — пробормотал Миша смиренно, когда доктор умолк на миг, чтобы перевести дух и разложить инструменты из своего саквояжа. И тут же в него полетел резиновый жгут и коробочка с пилюлями, а следом обрушилась новая лавина возмущённых обвинений: — Ишак ябанджи! Два ишака! Я молодой был — умнее был! У тебя голова седая — и пустая голова, как тыква! Я молодой экзамен сдавал с раненой рукой, примотал бинтом карандаш, написал всё, а рука знаешь что стало?! — Ампутировали? — со слабой усмешкой прошептал Саша, но эфенди услышал. Обернулся, метнул в него молнии из бешеных чёрных глаз, нашаривая что-нибудь, что ещё можно швырнуть, но врачебная этика, похоже, остановила его от подобного обращения с пациентом. Тут, на счастье, явился Аркаша с тазиком горячей воды, и Миша был бесцеремоннно изгнан из спальни — хорошо хоть, не пинками. Он маялся под закрытой дверью, прислушиваясь к резким репликам доктора, тихим ответам Саши и негромкому металлическому звяканью, и в груди у него противно и тоскливо ныло. Наконец распахнулись двери, и в проёме возник эфенди, вытирая руки полотенцем. Волосы у него надо лбом встопорщились забавным хохолком, а лицо светилось удовлетворением. — Всё! — объявил он таким торжествующе-зловещим тоном, что Миша невольно вздрогнул и, вытянув шею, заглянул внутрь спальни поверх его макушки. К его великому облегчению, не было там ни кровавых простыней, ничего подобного, а Саша, прислонившийся к подушкам, был в сознании и выглядел довольно бодрым. — Будете руку шевелить — в другой раз отрежу! — пообещал доктор таким тоном, что никто бы не подумал усомниться в серьёзности его слов. — Зачем всё время лечить, если дураки ломают?! Время только тратить! Совсем руку не трогать, лежать надо! Теперь долго-долго ничего нельзя, спорт, гитара, разврат — нельзя, хамам — совсем нельзя! Когда пациент ишак — доктор не поможет! Уши открой и слушай доктора! — Не будем шевелить, — страстно поклялся Миша и даже потянулся было перекреститься, но вовремя остановился. — Будет лежать! Лично удостоверюсь, чтоб никакого спорта и гитары… И прочего, понимаешь, да… Теймен-эфенди прищурился на него и наконец кивнул. Отбывая, рявкнул: — Не шевелить! Перевязки! Отрежу! Когда дверь захлопнулась за его спиной, Миша испустил долгий дрожащий выдох, потёр пылающие щёки, чувствуя себя гимназистом, которого отчитали в кабинете директора и чудом не выпороли. Саша между тем заметно повеселел — бледность понемногу уходила, сменяясь здоровым румянцем, глаза блестели уже не лихорадочно-болезненно, а живо и ясно. То ли нагоняй от доктора подействовал на него тонизирующе, то ли врачебное заключение, что никакой инфекции нет, рана заживает хорошо, а асептическое воспаление явилось следствием безответственного поведения и визита в хамам вопреки врачебным указаниям. А скорее, подействовали пара таблеток аспирина, которые Теймен-эфенди заставил Сашу проглотить, едва обследовал рану и сменил повязку. — Я уже вполне сносно себя чувствую, удивительно, правда? — весело сказал он Мише, который примостился на краю постели и смотрел на него озабоченно-виновато. — Какие чудеса творит современная медицина!.. — Страх перед этим бешеным чудеса творит, — проворчал Миша, слегка расслабившись. — Я, честное слово, боялся, что он сейчас розги вытащит из своего саквояжа да как всыплет обоим! А что, честно только — прямо совсем не болит? Саша слегка пошевелил пальцами больной руки, которая, запелёнутая в кокон белоснежных бинтов, покоилась поверх одеяла. — Самую малость. Можно сказать, я почти совершенно здоров, Мишель. Но, признаться, дико клонит в сон… — Так спи, если хочется! — воскликнул Миша. — Сон — это, Санёк, самое то что нужно, чтоб побыстрее поправиться. Спи! Я беспокоить тебя не буду… — Очень жаль, — улыбнулся Саша. — Так, брось-ка это мне тут, — оборвал его Миша, моментально краснея. — Ты больной — вот, пожалуйста, поболей немного как полагается, а то ежели что, твой эфенди тебе руку отрежет, как обещал, а мне что-нибудь другое. Хорошо, если не голову, понимаешь, да?! Саша кивнул. — Ну, вот и хорошо, раз понимаешь, — сказал Миша. Поколебавшись немного, наклонился и поцеловал — едва коснулся, не размыкая губ, — и, с явным сожалением оторвавшись, сдержанно вздохнул. Поднялся, дернул витой шнур, посмотрел, как с тихим шелестом опускаются атласные шторы-маркизы, отсекая спальню от ночного города за окном, и, строго наказав “Спи!”, вышел. Саша поворочался немного, устраивая половчее больную руку, так, чтобы не потревожить случайно лишний раз — и совсем скоро послушно уснул. А проснулся оттого, что сбоку к нему прижалось горячее голое тело. Миша срывающимся полушёпотом бормотал ему в самое ухо, перемежая речь торопливыми беспорядочными поцелуями — в скулу, в уголок губ, в подбородок, в шею: — Не могу больше терпеть, Саня, весь уже извёлся, как будто уголья внутри жгут, посмотрю на тебя — и сразу думаю только об одном, понимаешь, да… И ведь тысячу раз уже можно было, раньше-то я сам всё оттягивал, вроде как не то чтоб боялся, чего бояться-то — ну, как-то не знал, как оно будет, как подступиться, чтоб… А теперь будто что-то нарочно мешает, не даёт, это самое, ну, то этот твой счетовод со своими бумажками, то доктор — шершень злобный, и все ходят и ходят, как будто сговорились… Понимаешь? Понимаешь же?! Ну всё, баста, думаю, сам возьму всё в свои руки, ну не прямо в руки, а… Он умолк, закинул ногу на Сашу, притёрся плотнее, прерывисто вздохнул и продолжил: — Это сколько мы с тобой уже, а всё никак, ну, это самое… До конца дело не довели, как-то неправильно, будто не по-настоящему получается, понимаешь, да? Саше показалось, что у него снова поднимается только недавно отступивший жар: Миша льнул, горячо и неловко бормоча прямо в ухо все эти нелепые, прекрасные, невероятные слова, гладил по плечам и груди, тянулся с безостановочными поцелуями, был очевидно взволнован и совершенно явно предельно возбуждён. И этот его нервный пыл перекинулся на Сашу, охватил с ног до головы в считанные мгновения. Он ловил Мишины губы, отвечая на короткие быстрые поцелуи, углубляя и продлевая их, вплетал пальцы здоровой руки в мягкие волосы, ласкал шею и плечи, дрожащие от напряжения, и, не в силах сдерживать себя больше, повернулся было, потянулся, чтоб заключить Мишу в объятия, прижать к себе, всем собой ощутить его жар и трепет… — Да лежи, блядь, рука же! — вдруг рявкнул Миша так громко и строго, что Саша моментально откинулся назад на подушки, тяжело дыша и растерянно моргая. А Миша ловко, чуть ли не деловито, стащил с него пижамные штаны (Саша, разумеется, деятельно помогал, хоть и несколько смущённый этим окриком) — и оседлал его бёдра. Уставился, возвышаясь над ним, немыслимо красивый: гладкая кожа, в неярком тёплом свете ночника отсвечивающая золотом, растрепавшиеся волосы, блестящие огромные глаза, приоткрытые губы, бурно вздымающаяся грудь… Саше ужасно захотелось надеть очки, чтобы разглядеть каждую мелочь, но в слегка размытой картинке заключалась особенная прелесть, будто один из бесчисленных жарких эротических снов внезапно стал реальностью. Близорукий взгляд ярче выявил ту сводящую с ума двойственность, что присуща была Мише: крепкая шея, мужественный разворот плеч, широкая грудь, наконец, внушительный, крепко стоящий член — и здесь же томная мягкость, подчёркнутая деликатными переходами света и тени, неожиданно нежный, как на картинах старых мастеров, овал лица, длинные тени от густых ресниц, тёплая нежность кожи, и пухлая нижняя губа, которой хотелось благоговейно коснуться кончиками пальцев, а после — впиться поцелуем, смять, прикусить… — Лежи, — повторил Миша хрипловато и быстро облизал эту свою преступно манящую губу. — Я сам.. Всё сам сделаю. Я же читал, понимаешь, да, и думал, и вообще… Он снова умолк и неловко поёрзал, будто поясняя свои намерения и это “вообще”. Сашин член, давно уже готовый к действию, ткнулся ему между ягодиц, и Сашу захлестнуло необъяснимое смешение чувств — дикий, звенящий восторг и, отчего-то, паника. — Миша, Мишка, погоди, — забормотал он, задыхаясь, — это вовсе не обязательно, есть множество иных способов доставить друг другу удовольствие, если ты не готов… — Ты не хочешь, что ли?! — громко изумился Миша, и в его голосе прозвучали обида и возмущение, а брови сложились таким драматическим образом, что Саша поспешно воскликнул: — Очень! Очень хочу, ты же знаешь… и видишь, но нельзя же так с наскоку! — Он замялся, пытаясь подыскать нужные слова, которые разбегались из головы, как горох из лопнувшего мешка. Было только желание наплевать на жалкие остатки разума и овладеть сейчас же — или отдаться. Он не был уверен, как это следует называть в том положении, в каком находился сейчас, — одним словом, позволить Мише сделать то, что он намеревался, проникнуть в него, слиться с ним, наконец. — Надо… Надо подготовиться, тем более, у тебя ведь никогда ни с кем не бывало…этого… Понимаешь, да? В этот момент Саша как никогда прочувствовал универсальность Мишиного любимого словечка — хотелось одновременно и предупредить возможные неприятные моменты, и выразить своё огромное желание, и восторг, и тысячу всех иных чувств, что разрывали его изнутри. — Ты совсем дураком-то меня не считай, — строго оборвал Миша. — Я приготовился! Да! Чего так смотришь? Я же говорю, читал там… Всякое. Да и если бы не читал, тут и своим умом дойти несложно, наука, тоже мне… И он вдруг, без дальнейших объяснений, с выражением суровой решимости на лице, приподнялся, завёл назад руку и крепко, даже грубовато, ухватил Сашу за член, заставив охнуть от неожиданности. Сердито запыхтел, хмурясь и упрямо поджимая губы, направил член в себя, попытался насадиться сам, не преуспел, сделал ещё одну попытку, замычал, видимо от боли, и выдохнул растерянное “Блядь…”. — Погоди! — отчаянно вскричал Саша, впиваясь пальцами в его напряжённое бедро, останавливая этот порыв. — Не спеши так, Мишка, не надо! По-другому, медленно, ты же так покалечишь себя и меня! Миша замер, на лице его отразилась выражение беспомощного непонимания. — Прошу тебя, не так быстро, иначе, клянусь, я закончу, не успев начать… – задыхаясь, сказал Саша, изо всех сил пытаясь не выдать, каким волнением он охвачен. – Да и тебе будет больно, здесь скорость только во вред. Не торопись, прошу… Он, едва справляясь с бешено бьющимся сердцем, провёл ладонью по Мишиному плечу, успокаивающим жестом накрыл ладонью часто вздымающуюся грудь, слегка прихватив пальцами сосок. Погладил, нежно пощипал, всматриваясь в Мишино лицо. Тот замер, прислушиваясь к ощущениям, и тогда Сашина рука двинулась дальше — по подобравшемуся животу, по негустой дорожке волос от пупка к паху, по вздрогнувшим мышцам бедра, а затем и поясницы. Наконец Саша погладил влажный от испарины крестец и мягко сжал ладонью ягодицу. -Я так долго ждал и так сильно желал этого, – прошептал он, чуть надавливая. И Миша понял, поддался, наклонился вперёд, почти укладываясь Саше на грудь. – Невыносимо будет, если всё кончится за считанные секунды. Поэтому всё делаем осторожно и не торопясь, ведь вся ночь впереди. Но можно я кое-что спрошу сейчас? Миша, откровенно разомлевший от осторожных ласк, промычал что-то невнятное, но одобрительное. -Мишка, Мишель, – Саша чуть потянулся вперёд и вверх, прижимаясь губами к горячему уху под растрёпанными волосами, – почему ты решил прийти ко мне именно сейчас?.. — А? Что?... – Миша открыл затуманенные желанием глаза. — Потому что потому. Любопытно стало! Захотелось, и всё, вот почему… — Голос его плыл, надламывался, срывался в протяжные выдохи в конце каждого слова. — Саня… Рука, блядь, ну, ты, это самое, руку-то не беспокой… — Я здоровой, здоровой, — успокаивающе уверял его Саша, а между тем мял и гладил ягодицы, осторожно, предельно нежно подбираясь к главной цели. Миша застыл на нём в странной, полулежачей позе, прижавшись щекой к Сашиному плечу и приподняв бедра – большой, горячий, придавливающий к кровати довольно ощутимой тяжестью. Но с таким невероятным выражением лица, настороженным и одновременно доверчивым, что Саша не мог удержаться от лёгких успокаивающих поцелуев то в кончик носа, то в складочку между драматически изломанными бровями. Удивительно, как в одном человеке сочетается решимость, желание на грани голой похоти, и искренняя невинность, почти целомудренность. Мише явно было немного не по себе от того, что вся инициатива сейчас была у Саши, а он сам, в силу неопытности, вынужден подчиняться и бездействовать. И ждать неизбежного, задерживая дыхание, когда Саша, чуть оттянув в сторону ягодицу, невесомо провёл пальцами по ложбинке между. Миша вздохнул особенно долго и выгнулся всем телом, призывая продолжать. Поняв недвусмысленный намёк, Саша в волнении облизнул пересохшие губы. Медленно, стараясь не делать резких движений, он сразу двумя пальцами надавил на влажный, — Миша и вправду готовился, даже смазал себя, хоть и, пожалуй, недостаточно, — вход, показавшийся до невозможности маленьким и узким. Погрузил кончики пальцев совсем неглубоко, чтобы дать судорожно сжатым мышцам время привыкнуть и расслабиться, осторожно потянул назад… Миша на миг застыл, ахнул — и тут же толкнулся, резко двинув бедрами, и ещё, и ещё, раскачивась взад-вперед, насаживаясь все глубже и глубже, явно раздосадованный неспешностью происходящего. С его члена на Сашин живот протянулась еле заметная прозрачная струйка, и у Саши мелькнула мысль, что уже всего этого — и лёгких стонов, и сбитого дыхания, и ощущения постепенно расслабляющихся мышц – ему довольно будет, чтобы достигнуть пика. Страшно захотелось дотронуться до себя, наплевав на врачебные запреты. Крепко обхватить ствол, сжать почти до боли, быстрыми движениями догнать, дотянуться, успеть за любовью всей его жизни в этом невероятном полёте к наслаждению, чтобы вместе рухнуть в сладостный экстаз… Он невольно дернул плечом перебинтованной руки, высвобождая локоть из плена простыней, но тут же широкая длань припечатала его к матрасу. – Ты тут не это! – прохрипел Миша, останавливаясь и сдувая с лица мокрую прядь волос. – Я всё вижу, не шевели рукой, а то щас слезу и уйду! И не будет больше ничего! Понимаешь, да?! – Понимаю… – беспомощно хлопая глазами, ответил Саша, застигнутый врасплох этим окриком. — Но я вовсе не хотел.. – Вот и дальше не хоти! А потом этот, как его, ругаться будет! Миша погрозил пальцем и Саша не выдержал, фыркнул, отворачивая лицо в сторону. Ситуация получалась презабавная: Миша его отчитывал как маленького, будучи полностью в его руках. Нет, на руке — буквально. – Ну тогда ты мне помоги, – сказал он, красноречиво поддавая вверх бедрами, – у тебя обе руки здоровые, и я был бы счастлив, если бы ты, мой друг, проявил участие… Миша опустил глаза и уставился на Сашин член, уже давненько требующий внимания, словно видел его впервые. – Не, — после паузы ответил он, — не так. Давай по-настоящему уже. -Как?.. — глупо переспросил Саша, но Миша уже соскользнул с его пальцев, легко, совершенно не стесняясь наготы поднялся с кровати и склонился над письменным столом. – Где у тебя это… — бормотал он, уверенно шаря в нижнем ящике, словно точно знал, где лежит искомое, — я же видел, ну, это, как называется-то, чёрт его дери… Не к себе же тащиться, где оно?! — Лубрикант? — наугад предположил Саша, приподнимаясь на локте и любуясь прекрасными Мишиными тылами. – Не ищи, он у меня здесь, под подушкой. Миша тут же вернулся обратно. – Ты же понимаешь, – заметил Саша, когда Миша, откопав среди кружевных наволочек маленькую баночку, вновь взгромоздился сверху, — ты же понимаешь, Мишель, что мне не важно, кто кого? Если тебе неловко, я готов и сам… Да и выбранная тобой поза довольно утомительна, если хочешь, то можно иначе… Но Миша уже открыл баночку и щедро зачерпнул пальцами маслянистую, сладко пахнущую розовым маслом субстанцию. – Мне ловко, – отрывисто сказал он, размазывая массу по Сашиному члену, да так уверенно, что тот, потерявшись в ощущениях, не сразу сообразил, что это ответ на предложение. — И рассуждать, кто кого, поздно. И поза нормальная, хочу так, по другому не хочу. И вообще, ты это… поспособствуй, что ли, а то я того… сам-то не очень… Направляй и придерживай, вот! И через миг уже с отчаянной, жадной решимостью начал опускаться на его член, кусая губу и шумно дыша, замирая на долю мгновения — и тут же продолжая, пока полностью не принял Сашу в себя. Саша к тому времени почти полностью потерял способность мыслить. Весь мир, вся Вселенная с миллиардами звёзд и планет в этот миг сжались до Миши, до них двоих, слившихся наконец воедино, до лихорадочного блеска тёмных глаз, до тяжёлого сильного тела сверху, покрытого тонкой плёнкой пота, до жаркой, влажной, скользкой тесноты вокруг члена. Миша двигался каким-то невообразимым манером, изгибаясь так, будто это было естественным для него от природы, и в то же время с очевидной неопытностью знакомого лишь с теорией девственника, порой слишком порывисто и резко. Саша придерживал его здоровой рукой, поглаживал, словно усмиряя эту голодную жадную скачку, и сам начал вскидывать бёдра, подсказывая ритм, и вот они уже двигались слаженно, и звуки их шумного дыхания сливались в один, и стоны зазвучали в унисон, почти как их голоса на сцене… Миша, упёршись одной рукой Саше в грудь, не переставая насаживаться на него, начал ласкать себя, зашептал вдруг, срываясь в промежутках на короткие стоны: — И кто тут под кем, а, Сань, и чего я столько ждал, ведь правда хорошо же, я же знал, что с тобой — будет хорошо, да ведь? Да, Саня? — Да, да, Мишка, да, любовь моя, да, — задыхаясь, твердил в ответ Саша, впиваясь пальцами в его бедро, отчаянно вскидывался, пытаясь проникнуть ещё глубже, слиться теснее — и тут по Мишиному телу пробежала дрожь, он глухо вскрикнул, замер. На живот и грудь Саше обильно плеснуло тёплое семя, всё Мишино нутро сжалось вокруг члена, долго, сладко запульсировало, и Саша сорвался в бесконечный оргазм, от которого потемнело в глазах, а из звуков остался только грохот пульса в ушах. Он всё толкался и толкался вверх, в этот пульсирующий жар, пытаясь излиться как можно глубже, пока не затих, обессиленный, выжатый досуха, потрясённый. Миша лежал головой у него на груди, тихий, и, кажется, потрясённый не меньше, и тяжело дышал. Через какое-то время Саша дрожащей рукой убрал влажную прядь с его лица, провёл пальцем по пересохшим приоткрытым губам и отчего-то шёпотом позвал: — Мишель?.. Миша вздохнул, потёрся о его грудь лицом и хрипло прошептал в ответ: — Саня… Рука-то как? — Какая рука?.. А, — он отмахнулся, — мы ведь старались не тревожить. Не беспокойся. Скажи, а ты… Ну… Как?.. — Пить хочется, — сказал Миша после недолгой паузы. — А вставать неохота… Саша сел, налил в стакан воды из графина на тумбе у кровати, протянул ему. Молча наблюдал, как он пьёт, раздумывая, и, приняв пустой стакан, решился спросить о том, что его волновало: — Послушай, Мишка, я хотел удостовериться, что тебе было хорошо, что не было… — Он замялся. — Неприятно. Больно. Всё же в первый раз — и с такой пылкостью… Менее всего мне хотелось бы причинить тебе… — Мало, — оборвал его Миша. — Ну, что смотришь, будто я непонятное что-то сказал? Мало мне было. А ты думал? За два года теперь навёрстывать. — И, не сдержавшись при виде обалдевшего Сашиного лица, засмеялся. — Да чего ты, Сань, будто не видно — хорошо мне было, хорошо, даже очень! И я ведь сам пришёл, сам хотел, чего тут разводить беседы? Ты лучше окно настежь открой, будь другом. А то мы тут это… Ну, душно, в общем, понимаешь, да? На дрожащих от уходящего напряжения ногах Саша поднялся с кровати, распахнул окно и в задумчивости застыл, осмысляя услышанное — и произошедшее тоже. Порыв утреннего свежего ветерка игриво взметнул его волосы, надул шторы волнистыми парусами и ворвался в спальню, неся с собой запах уличной пыли, близкого моря, и густой аромат цветущих роз. — Розами пахнет, — зачем-то бездумно констатировал Саша, глядя на встающее солнце, заливающее крыши, купола и башни минаретов нежно-персиковым светом. Счастье, такое же огромное и яркое как солнце, мягко ворочалось в его груди. — Так ведь сезон как раз начался, понимаешь, да, — отозвался Миша сквозь долгий сладкий зевок. Саша обернулся: Миша растянулся на животе по середине сбитой постели, устроив встрёпанную голову на подушке, которую обнимал обеими руками. Расслабленный, с мечтательно-туманным взором и умиротворённым лицом, невозможно красивый тёплой, живой красотой. И Саша, с нежностью, от которой дрогнул голос, произнёс вдруг, сам от себя не ожидая: — Роза ты моя гиперборейская...