Вопрос выбора

      

Bullet Proof… I Wish I Was – Radiohead

             Ледяная отстраненность некогда родной квартиры пробирает до костей. Всё те же постеры с гонками и металл группами, деревянный ящик, заменивший им журнальный столик, переполненная пепельница, выключенный торшер. Пустота темного пространства.              Он один. В этом помещении так неправильно тихо, что сверху впервые настолько отчетливо слышны соседские шаги, злые переругивания и звон посуды.              Чуя запрокидывает голову на спинку их небольшого дивана, выдыхая дым в потолок.              Каждая вещь, каждая стена, каждая мелочь напоминает о нем. Будто ты находишься во сне. Будто все не по-настоящему.              Чуя почти видит, как он выходит с кухни, опять что-то в ней спалив, растягивает губы в широкой, родной улыбке и, как всегда, становится похож из-за этого на наркомана.              Воображаемая картинка вызывает хриплый, болезненный смех.              Боль. Безостановочная адская боль рвет грудь. Живет не только в венах – чертовка умело разъедает душу. Как обычно, в своем репертуаре. Беспощадная сука.              Чуя так невыносимо скучает. Хочет к нему, где бы он ни был, как бы его не принял. Хочет крепко обнять самого близкого человека, зарыться в потрясающие золотые волосы, втянуть запах цитрусовых. Хочет просто растворится в домашнем, безвозмездном тепле. Привязать и никогда больше не отпустить.              Если бы Альбатрос умер, думается ему, было бы проще. Проще знать, что человек покинул тебя не по своей воле, что бросил вынужденно. Но одновременно с этим, та смутная надежда, которую тот оставил, будучи живым, ценна гораздо больше, чем мелочная обида.              В одно время Чуя жаждет, чтобы он позвонил с извинениями, сказал, что все было лишь глупой шуткой и беззаботно потащил к старенькому телевизору смотреть Рика и Морти. В другое с ужасом понимает, что как раньше уже никогда не будет. Возможно, именно это страшное осознание удерживало от набора заветных цифер. Еще слишком рано.              Он вдавливает горячий бычок в костяшки, рефлекторно поморщившись. Останется шрам. Помимо прочих, полученных в драках или на мотоцикле, таких у него было несколько. На внутренней стороне ладони, три на пальцах, а также один возле локтя.              Альб никогда не комментировал этих следов, до отвратительности деликатный. Всегда такой идеальный.              Как же Чуя его ненавидит.              Щипок опаляет кожу, а за ним еще один. Он не может остановиться. Каждый последующий получается сильнее предыдущего. Руки покраснели даже в темноте. Трясутся, как переполненные игольницы, которые вот-вот взорвутся.              Интересно, каким образом отреагировали бы другие Флаги, узнав, что Чуя намеренно причиняет себе боль? Хотя глупо предполагать, что те до сих пор ни о чем не догадались.              А еще глупо врать себе. Альбатрос всегда являлся сердцем их разношерстной компании. Без него Флаги, вероятно, сразу не покинут Чую, но никогда уже не будут Флагами. Дальше это лишь вопрос растянутости пытки. А если с ним, то, как теперь им двоим находится в одном пространстве? Как шутить, как смеяться? Конечно, вынужденные хищники по своей натуре, друзья моментально учуют трещину. Сможет ли вообще Чуя посмотреть в их разочарованные глаза?              Не обращая внимание на иглы в теле, он окидывает комнату долгим цепким взглядом, пытаясь выжечь ее в памяти до малейшей детали. Когда-то он думал, что приют – его дом, затем считал таким местом квартиру в стиле гранж. Но, оказывается, дом – это не помещение, а люди.              А Чуя Накахара – снова бездомный мальчишка, убивший своего отца.                     

***

      

18.09.20X

      03.02       Dazai1906: Чуя, поменяй аватарку.              03.11       Dazai1906: *вложенное изображение*              03.11       Dazai1906: Эта тебе больше подходит.              03.12       Nagibator2000: очень смешно              03.15       Nagibator2000: *вложенное изображение*              03.15       Nagibator2000: не ты случаем?              03.21       Dazai1906: Серьёзно? Скумбрия? Твой уровень юмора такой же, как и уровень интеллектуального развития – соответствует росту.              03.23       Nagibatir2000: так вот что ты там строчил              03.23       Nagibator2000: полегчало?              03.23       Dazai1906: Беседа с тобой в априори не может быть лёгкой.              03.24       Nagibator2000: придурок              03.30       Nagibator2000: когда в школе будешь?              03.30       Dazai1906: Скучаешь?              03.30       Nagibator2000: если скажу что да, вернешься быстрее?              03.35       Dazai1906: Нет              03.35       Nagibator2000: тогда скучаю              

23.09.20X

      23.30       Nagibator2000: *вложенная ссылка*              23.30       Nagibator2000: это че правда?              23.31       Dazai1906: Безусловно. Кровосмешения во власть имущих и богатых семьях во все времена являлись нормой.              23.31       Nagibator2000: чисто из интереса, ты бы смог трахнуть свою сестру?              23.32       Dazai1906: …              23.32       Dazai1906: Только если после этого я бы стал королем.              23.32       Nagibator2000: эти точки к чему были?              02.34       Dazai1906: Чуя, а ты что-нибудь слышал про Габсбургов?              02.36       Nagibator2000: неа              02.36       Nagibator2000: расскажешь?              

***

Street Spirit (Fade Out) – Radiohead

      Деньги с выигрыша он прислал обратно Альбатросу за проданный байк. Тот молча принял, зная, что отправлять упрямому адресату их бесполезно, ибо они продолжали бы возвращаться на карточку до той поры, пока не смиришься. Хотя в этот раз Чуя не был уверен, что смог бы набраться подобной наглости. Ведь он осознавал всю низость своего поступка – эти деньги никак не искупляли вину, а наоборот ее преумножали, являясь жалкой попыткой откупиться. Эти деньги обижали, задевали и Чуя понимал это. Но он просто не мог поступить по-другому, не мог их потратить, не заслуживал, не достоин был иного отношения к себе.              Жить на улице, светить везде своей социапатской избитой рожей, таскаясь со спортивной сумкой, умещавшей в себе только самое необходимое (все остальное он выкинул), а также две любимые книги, среди которых числился томик французской поэзии и трактат о квантовой гравитации, было непросто, но гораздо терпимее, чем существовать за средства Альбатроса. Зарплата в морге будет через неделю и ее должно хватить на съем небольшой комнатки.              Чуя не предполагал точно, как отреагирует Альб, узнав о таком бродяжничестве. Однако то, что происходило сейчас, было правильным, чужая реакция ничего не изменит. Время, проведенное с Флагами, сделало его слишком мягким. Каждый из друзей Чуи являлся самостоятельной весомой фигурой. Дабы соответствовать им и усилиям, что они в него вложили, Чуе нужно снова научиться выживать самостоятельно, как когда-то давно в приюте или в доме наедине с матерью, из-за затяжной депрессии, почти никогда не встававшей с постели.              —Эй, парниш, сигаретки не найдется? — прошепелявил беззубым ртом бездомный, подсаживаясь к нему на скамейку.              Молча отложив тетрадку на деревянные доски, Чуя открыл боковой карман сумки, покоящейся теперь исключительно на его коленях во избежание кражи, протянул мужику пачку с последней сигаретой в ней, после чего прикурил ему едва работающей зажигалкой. Тот, благодарно кивнув, остался рядом задумчиво рассматривать пасмурный пейзаж утреннего парка.              За неделю своих скитаний Чуя привык ночевать у крупных парковок, где уставшим работникам было по большей части плевать на него. Плюс в туалете был доступ к воде, а во внутренних магазинах к дешевой еде. В этот раз ему пришлось отказаться от сна вовсе, так как с парковки его прогнал слишком принципиальный менеджер, а искать новое место недалеко от школы уже не оставалось времени. Потому сейчас он, любуясь видом на речную гладь и уточек, выполнял домашнее задание.              —Эй, парниш, в какой момент все покатилось в пизду, а?              Чуя хмыкнул.              —В момент зачатия, приятель.              Мужик несдержанно захохотал, зачем-то оттягивая в процессе седую неухоженную бороду, доходящую ему до груди.              —Лучше и не скажешь.              Какое-то время они провели под тихий шорох ручки о бумагу, гогот уток и размеренный шелест листвы.              —А у тебя? — неожиданно даже для себя решил поинтересоваться Чуя.              —А? — бездомный встрепенулся сперва, тем не менее, огладив длинную бороду, бодренько ответил: — Хочешь верь, хочешь нет, парниша, но когда-то я был очень важным человеком.              —Верю.              Польщенный подобной искренностью, мужчина продолжил:              —Я был молод и полон сил. У меня была красавица жена, сын молодец, место в сенате… — Бездомный хрипяще откашлялся после очередной затяжки. — Сиди, что говорится, да не рыпайся, вот только я хотел большего. Амбиции, сынок, они такие… как психоз, понимаешь?              —Понимаю.              —А лучше бы не понимал. Чем выше взлетаешь, тем непозволительнее становиться слабость. А слабость на верхушке – это доброта и доверчивость. Я мечтал сокрушить систему, но так вышло, что она сокрушила меня руками самых близких мне людей. Не смотри на меня так, парнишка. Я еще легко отделался, не убили – на том спасибо.              На протяжении всего рассказа Чуя наблюдал, как некая меланхоличная, одетая в чёрное долговязая личность, вероятно, тоже без определенного места жительства, неторопливо подкармливала уток куском чего-то, с далека напоминавшего хлеб. Те радостно махали перьями и совершенно не боялись подающей руки, наверное, привыкнув к этому странному человеку.              —И вы не жалеете? Не хотите вернуться?              —Посмотри куда привела меня жалость. Думаешь в бесконечном сожалении есть смысл? На самом деле смысла нет нигде, уж тем более в этом. Хотя одновременно он есть везде. Вернуться? Лишь ничего не имея за душой, ты можешь быть по-настоящему свободным. Но вот тебе совет, сынок, — он усмехнулся, — хорошо подумай, нужна ли тебе такая свобода.              Разговор можно было считать завершенным, если бы спустя непродолжительное безмолвие отстраненный голос старика не разнесся по пустой аллеи:              —Иногда я думаю, для чего посвятил всю жизнь борьбе? Зря ли это было? Отвечая себе на этот вопрос, я понимаю – нет, не зря, многим людям я успел помочь. Но в бесконечной борьбе за счастье целого мира ты рискуешь никогда не найти свое. Рискуешь потерять себя.       —А сейчас вы счастливы?               Мужчина сделал последнюю затяжку. Потом вдруг рассмеялся, туша сигарету о металлический подлокотник скамейки.              —Уж посчастливее некоторых. — неторопливо встал он, выкидывая бычок в урну. — Спасибо за сигаретку, сынок. И за приятную компанию, редко когда удается выцепить интересного собеседника. Понадобиться помощь, я часто ошиваюсь тут неподалеку. Бывай! — бездомный отдал ему честь и легкой перекатывающейся походкой удалился восвояси.              Проводив его уход задумчивым взглядом, Чуя сложил принадлежности в черный рюкзак, который для этого снял со спины, где тот перманентно находился. Поднялся, перехватил поудобнее сумку, а затем, исходя из неясного любопытства, направился в сторону апатичной фигуры с уточками.              —Для них вреден такой хлеб.              Сладковато-тошнотворный, крайне неприятный гнилостный запах бил по носу. Неестественно сгорбленный силуэт в мрачных одеждах, стоя к нему спиной, неспешно крошил плесневелый хлеб. Чуя достал из сумки недоеденную им булочку – то, что осталось у него из еды – и осторожно протянул человеку перед собой.              —Вот, лучше уж это.              Бездомный на секунду замер, а потом обернулся.              Болезненное лицо целиком покрыто уродливыми, гнойными язвами. Белки выпуклые, красные из-за надрывно лопающихся сосудов. Одна радужка полностью белая, без зрачка. Глаз над ней укрыт большой припухлостью, усеянной синими венами. Вторая радужка серая, отдающая каким-то отрешенным безумием. Губ практически нет. Вместо них пару почерневших зубов торчат из-под дыры в рваной бледной коже.              Уронив плесневелый хлеб из ослабших, нездорово тонких пальцев, существо вытянуло к нему дрожащую руку. Она была черной в некоторых местах по причине гангрены, очень худой, а еще полностью забитой следами от уколов.              Словно сама смерть забирает единственное, что у него осталось – его душу.              Чуя в ужасе отшатывается. Смотрит в погасшие зрачки. В сумасшедшее блаженство, в пугающую необратимость. Кажется, весь его мир сосредоточился лишь на воплощении гниющего разложения физической оболочки перед ним. Был ли этот человек еще жив?              Дико трясясь, булочка медленно протягивается вперед. Костлявые пальцы перехватывают предмет, касаясь перчаток. Чуя не смеет одернуть ладонь первым. Не смеет пошевелиться.              На страшном лице появляется слабая улыбка, открывающая кровоточащие десна, а ее обладатель, не замечая чужой реакции, принимается опять кормить капризных птиц.              Даже когда Чуя разворачивается, когда его ноги начинают шевелиться, сумка биться о бедро, а деревья с бешенной скоростью сменять друг друга, перед глазами стоит только оно. Только это выражение отрешенного безумия, гниющего разложение и смерти.              Он не замечает, как падает. Не замечает, как лежит теперь на холодном асфальте, как ледяные капли, спускаясь с мрачного неба, безжалостно бьют легкое тело.              Он слышит только стальной голос в пустой голове, принадлежащий отчего-то встреченному ранее старику.              Как человечество могло построить для себя мир, в котором возможно подобное? В котором подобное происходит повсеместно. В котором выгода с подобного превышает сожаление.              Почему они настолько закрепили такой мир, что любые попытки изменить его ими же безжалостно ликвидируются? Человек умеет думать иначе, но способны ли на это люди? Кем нужно быть, чтобы сдвинуть устоявшийся порядок? Нужно ли его сдвигать? Какой ценой?       В чем был смысл существования того несчастного существа?              В чем смысл существования Чуи, если не в попытке что-то поменять?              

***

      

Lilith – Saint Avangeline

             —…Ждешь меня у порога, как настоящий песик?.. Эй? Ты слышишь? Чуя! — его схватили чьи-то руки.       До болезненности бледная кожа, ровный нос с небольшой горбинкой, обкусанные губы. Густые брови, длинные ресницы, темные глаза.               Как говорила Юки, некоторые люди и впрямь красивы недостижимой, таинственной красотой.              После пощечины ее матери, Чуя старался не появляться больше у свежей могилы. Он надеялся, Юки не слишком обижается на него за это. Впрочем, поводов у нее и без того было предостаточно.              Роскошная многоэтажка, дорогие машины, идеальный асфальт. Пасмурное небо, утренний холод, полное отсутствие людей.              Как Чуя тут оказался и что самое главное – почему он тут оказался?              Наклонившись вплотную к его шее, Дазай втянул воздух, едва не проводя носом по открытой коже.              —Ну и несет же от тебя… — скривился, но не отпрянул, а наоборот вдохнул глубже.              Чуя растянул потресканные губы в усмешку.              —Новый одеколон для тебя, красавчик. Нравится?       —Красавчик? — опешил Дазай, отстраняясь, а потом внимательно просканировал его взглядом. — Чу?              Красивое лицо искажала некрасивая тревога и стало до ужаса противно. От этого ненужного волнения, от пробирающего мокрую рубашку мороза, от грязи и крови, облепивших его подобно неотесанной шкуре. Все-таки статус собаки подходит ему как нельзя лучше. Вечно покалеченной, бездомной псины.              —Чуя, что происходит? — настороженно спрашивает он.              —Кажется, я схожу с ума. — негромко смеется. Челюсть отчего-то дергается, зубы стучат. Пробует уйти, но Дазай с неожиданной силой дергает на себя, а спустя долю секунды щеку опаляет хлесткий удар.              Тело вздрогнуло. Он с ужасом осознал, что на самом деле давно уже его не контролировал, что воздуха катастрофически не хватает, руки страшно трясутся, ноги подкашиваются, а позвоночник пробирает такая дикая дрожь, будто он медленно замерзает до смерти.       Дазай нахмурился. Его анализирующий взор быстро бегал по Чуе в поиске верного решения. Видимо, найдя такое, Осаму порывисто притянул чужое тело ближе.              Как умалишенный, Чуя до скрипа стягивает черную кожаную куртку на его спине, вжимаясь в спасительное тепло. Запах сандала становится новым кислородом, заземляет, удерживает, словно якорь. Сильные руки почти отчаянно гладят в попытке успокоить, перебирают отросшие сальные волосы, прижимают крепче.              Если Осаму рядом все еще может закончиться хорошо.              Или нет?              Тогда ведь не закончилось.              Резко оттолкнув его от себя, Чуя прячется в ладонях, фокусируя все внимание на дыхание. Искусственно углубляет, как когда-то давно в машине, где не мог допустить подобной уязвимости. Дазай пытается мягко оттянуть ему запястья, но Чуя не позволяет. Он заставлял проклятое тело дышать.              Тяжелый вдох. Выдох.              Вдох. Пауза. Выдох.              Сорок привычных повторений.              Стоило гортани освободить путь кислороду, руки постепенно сползли, а взгляд неминуемо устремился на Дазая. Тот совершенно уравновешен, даже меланхолично печален, но на дне темных радужек Чуя видит что-то, что ему отвратительно. Весь этот человек внезапно стал ему отвратителен.              —Чуя? Ты куда? Блядь, да что с тобой?!              —Не трогай! — гаркнул он, когда тот опять попытался остановить его за плечо.              Дазай пораженно отшатнулся, но затем с упрямым рвением перехватил спортивную сумку. Чуя раздраженно ее вырывает, однако парень не сдается. Стоит приложить лишнее усилие, и лямка порвется.              Злость накатывает огненной лавиной. Чуя сам не знает, что доводит его до такой ярости. Может то была упрямая решимость, выражаемая человеком напротив, а может собственная несокрушимая ничтожность.              —Ты не сбежишь от меня, Накахара! — почти рычит этот упрямый человек.              —Схуяли?! — Чуя опять дергает сумку.              —Потому что я тебе не позволю! — с не меньшой прытью повторяет жест Дазай. — Не после того, что ты сделал!              —Я? Я тебе как раз ничего не сделал, уебище!              Застыв, тот уходит куда-то в мыслительный процесс. Пользуясь моментом, он в очередной раз пытается высвободиться из цепкой хватки, но Дазай тянет к себе. В неожиданности, ослабленный недосыпом и голодом, Чуя почти падает, вовремя восстанавливает равновесие, но дистанция между ними неотвратимо сокращается.              —Я ведь извинился перед тобой. — спокойно говорит Дазай и, если приглядеться, истощает какую-то дикую замотанность, усталость. Будто не успел в течении недели, валяясь в своей дорогущей больничке, восстановить необходимый запас крови.              —Да хоть ты сдохни, какая мне в пизду разница?              Бинтованный кадык перекатывается, а обкусанные губы едва уловимо поджимаются.              —Я и не сомневался в тебе, Накахара. Может тогда ускоришь процесс?              —Просишь убить тебя, красавчик? — оскалившись, угрожающе надвинулся на него Чуя.              Дазай не отвечал, лишь стальным изваянием смотрел свысока. Смеет презирать, после того, что сотворил. После того, что разрушил.              Но в его мертвых глазах все еще блестело то отвратительное нечто, заставившее Чую тихо произнести:              —Просто оставь меня.              —Ты не можешь себе представить как я хочу, Накахара.              —Но?              —Но ты этого не заслуживаешь.              И Чуя смеется с этой глупости. Широко улыбаясь, поднимает кулак, а тот вдруг замирает прямо перед надменным лицом.              —Что, Накахара? Силенок хватает только на лай?              Как же он прав. Как омерзительно прав.              Внутри нет больше сил портить такую недостижимую, таинственную красоту. Не получается даже отвести взгляд.              Это начинает превращаться в губительную болезнь, и слабость – один из ее первых симптомов. Чуя сделает то, на что никогда не решится Осаму, пока происходящие полностью их не разрушило.              Дрожащая рука медленно опускается. Он отворачивается от надменного лица, кинув:              —Ты пустое ничтожество, Дазай. Я всей душой жалею, что когда-то встретил тебя.              Собственные фразы режут хуже ножа, но он не оборачивается. Идет мимо дорогих машин, пока вдруг надломленная интонация не бьет прямо в спину:              —Думаешь Юки простит тебя?              Ноги останавливаются. Подошвы старых ботинок намертво врастают в идеальный асфальт.              —За что? — выдавливает, не глядя.              —Вместо того, чтобы искать ее убийцу, ты только хныкаешь и ноешь.              Чуя усмехнулся.              —С чего ты решил, что я его не ищу?              —С того, что ты сам ведешь себя как убийца.              Наверное, одним из худших звуков, которые он когда-либо слышал, были эти слова, произнесенные этим голосом.              —И что ты предлагаешь?              —Найти его.              —Какой тебе в этом интерес?              —Ты мой интерес, Накахара. — Всем нутром он ощущал ледяную ухмылку, звучащую в каждой нотке неизменно глубокого, обволакивающего своим замогильным спокойствием тона. — Я хочу уничтожить тебя.              Он молчал.              —Ты ведь и сам понимаешь… — Жаркое дыхание опаляет шею в противовес холодному носу, выводящему на ней рваную линию. Собственный пульс отбивает в ушах похоронный марш. Дазай возвышается за ним, как хищник, нагнавший наконец свою жертву. — Это все, чего ты достоин, Накахара. Наказания. — Длинные пальцы обхватывают горло, а потом сжимают, перекрывая кислород. — Не сопротивляйся. Позволь мне стать твоим наказанием. Ладно?              Запрокинув голову, Чуя задыхался. От хватки на шее, от разрывающих эмоций, от страха перед ними и от человека за своей спиной.              Дазай расслабляет стальные путы, позволяя прерывисто втягивать колющий воздух, но не отстраняется, удерживает, контролирует.              —Ну, что скажешь, мой рыцарь? — он улыбнулся.              Это было губительной болезнью, которая разрушит их обоих. Это было слабостью, которой он больше не находил сил сопротивляться. Это было неизбежностью, побудившей ответить:              —Ладно.