Start Fresh

Итак, неделю спустя он всё ещё был жив. Ни на следующие сутки, ни через ещё одни никто никуда его не вызвал, не ввалился с автоматом наперевес к нему в квартиру и не положил мордой в пол. И даже когда на третий день ему пришлось встретиться с Штейценом в порту и отчитаться за поставку, ничего из ряда вон не произошло. Ни словом, ни взглядом Аттвудский прихвостень не показал какого-либо недовольства, что позволило истошно кричащему в голове чувству опасности подутихнуть. Никто не узнал. Он не узнал, Босс. У Микки не было сомнений: если бы стало известно, что он и Галлагер обокрали его, кара последовала бы мгновенная. Но её всё не было и не было, так что леденящая волна страха, столь привычная в его жизни, понемногу отступала, милостиво позволяя снова спать по ночам, а не сидеть в темноте проклятущей квартиры и раз за разом пересобирать глок. Поэтому когда ему сообщили, что через несколько дней, ровно неделю спустя отплытия груза, в порт пригонят лайнер и на нём состоится обмывание первой успешной партии, то он согласился прийти. Не появиться там ему в любом случае было бы недозволено. Ночь стремительно обволакивала город, теснилась под неработающими фонарями и тихо посапывала в закрытых ставнях. Сакуза вообще была другой: её дневное бормотание будто полностью обрывалось с заходом солнца, не было ни знакомого шума дальней перестрелки, ни криков из соседних домов, ни шастающих по улицам ночных компаний. Родной Бордило в полночь пел, гудел, орал — и его копошащееся нутро приветливо стучало в висках, разгоняя в крови желание шуметь и дебоширить вместе с ним. Сакуза же будто цепенела в ожидании чего-то, из-за чего жителям не хотелось даже выглядывать в проруб окна. По небу ползла грязная коричневая сеть облаков, когда Микки ступил на слегка покачивающийся борт. Пришвартованный лайнер «La Serenissima» слегка обветшал: на корпусе даже в темноте вечера были видны царапины, синяя краска названия кое-где потускнела и обвалилась, но внутреннее устройство всё ещё блестело шиком. Судно было крупное, в несколько этажей, ещё с причала было видно пестрящий свет огней, людей на балкончиках, слышно музыку и даже обрывками смех. В забытый и давно заброшенный вследствие упадка порт Сакузы такие лайнеры не приходили давно. Давно настолько, что Микки видел несколько местных парней, своего возраста и помладше, наблюдающих из-за угла в ста метрах, перешёптывающихся и одёргивающих мелкотню от попыток приблизиться к судну. Любопытные настороженные глаза проводили его до палубы, заставляя спину покрываться мурашками от чужого взгляда, но лиц он так и не мог разглядеть, даже оборачиваясь: маслянистые тени города плотно скрывали своих детей. Какая же ебаная прорва народу. Микки был уверен, что и половина из них не имеет ни малейшего отношения к поставке первой партии, которую они тут собирались обмывать. Деревянная палуба под ногами скрипела и чуть проминалась, свежий запах морской соли быстро сменился настойчивым деревом и удушливым ароматом чужого парфюма, когда Микки, не задерживаясь на открытой части палубы, зашёл во внутренние помещения. Ведомый каким-то внутренним чутьём, хотя на подобных судах ни разу не бывал, он прошёл по веренице коридоров со стенами, оформленными под дерево, и после недолгих поисков ввалился в помещение покрупнее. Кажется, это было что-то типа большого центрального зала, в который лесенками вниз вели ещё три прохода, помимо того, откуда спустился сам Микки. Первым же, что его встретило, было самое разношёрстное сборище, заполонившее помещение. Оно говорило, смеялось, спорило, перекрикивая играющую откуда-то музыку, жадно поглощало алкоголь, прижимало к себе хихикающих девушек в крошечных мини и обильно выдыхало табачный дым. Стены были обиты бликующими панелями из ореха, тут и там стояли кожаные диваны, занятые гостями. Висящая под потолком крупная люстра с хрустальными висюльками сразу привлекала внимание. И тем не менее её размеров явно не хватало, чтобы осветить помещение. А настенные лампы в похожем стиле работали через одну, вызывая странное, сбивающее с толку скольжение теней. Под ногами лежал выцветший восточный ковёр, кажется, Микки удалось с ходу разглядеть на нём пару пятен. Его затопило неприятное, вбитое жизненным опытом в подкорку чувство, когда замечаешь, что в помещении нет быстрых путей отступления. Тут не было вообще ни одного ёбаного окна. Взгляд сразу начал выцеплять знакомые лица: несколько мужчин постарше стояли совсем неподалёку. До Микки сквозь музыкальные биты доносились обрывки их разговора. Кажется, травилась шутка, потому что лязгающий смех то и дело взрывался, пока один из них, рассказчик, тыкал пальцем вверх и что-то увлечённо вещал. До Микки донеслось лишь:       — Ну я ему и говорю: порасторопней надо быть. Заодно зато и симметрия на ебле его оформилась, не загляденье ли, — другие вновь оскалились, обнажив зубы, когда Мартинес, или как там его звали, обернулся на Микки, почувствовав взгляд. Лицо худощавого мужчины, не слишком приятное и небритое, осветилось узнаванием. И спустя мгновение Мартинес в один шаг очутился рядом с Микки, на ходу протягивая руку для приветствия:       — Милкович! Ну слава богу, и ваша братия тут, а то не дело, а, такое событие обмываем, — Микки руку пожал и, растянув губы в улыбке, открыл было рот, но его тут же перебил другой мужчина, перехвативший его ладонь:       — Мартинес тут рассказывал, как какой-то идиот у него в конторе подгребал под себя часть кокоса с нашего оборота. Спалился на месте, считай. Ну, — он пьяно ткнул упомянутого Мартинеса в плечо, — расскажи молодчику ещё раз. Там оборжаться, чесслово. Старые новые знакомые пережали ему по очереди руку, учтиво поинтресовались о здоровье папаши и наконец, уже перескочив на рассказ о том, как вышеупомянутый бедолага передознулся в толчке, решили показать Микки лайнер. Примерно с этой секунды его засосало в карусель самых разных лиц. Мартинеса и компанию он должен был знать ещё с Бордило. Смутно помнил, что их район был под боком, конфликтов они особо не вызывали, на сотрудничество шли, вероятно, потому что по старой памяти боялись Терри. Микки знал, что через их территорию в целом часто проходили грузы из-за удачного расположения, а вот что и Аттвудский путь перевозки шёл именно там — не знал совершенно. Это раздражало. Микки раз за разом преследовало чувство, что он здесь чужой. Все эти люди, окружавшие его всю жизнь, как-то вертелись, обрастали связями, быстро подтягивая старые знакомства, точно узнавали, что происходит на том конце паутины. У него не выходило, он не понимал, что говорить и делать, терялся, стоило речи зайти о теме, о которой знали все. Он, как обычно, понятия ни о чём не имел и только поддерживал общее настроение, на ходу пытаясь понять, в чём вообще суть. Сейчас новость о том, что Мартинес, почти что свой, бордиловский Мартинес работал на той же цепочке поставок контрабанды на Аттвуда, а Микки об этом — ни сном ни духом, выводила из себя конкретно. Ему хотелось выпить. Местные воротилы, от рэкетиров до карманников, смотрелись нелепо и почти комично в костюмах, чуть ли не снятых с кого-то. Может, выдавали опасные взгляды, заплывшие лица, растягивающиеся в ужимках, рубашки, сидящие слишком плотно на раскачанных плечах отдельных личностей, или яркий говор, но Микки не мог себя заставить увидеть тех, кто ещё пару лет назад лежал пьянью под забором, в качестве будущих новых богачей. По собственному мнению, ему классическая одежда тоже нихуя не шла, но это была, пожалуй, единственная вещь, придававшая ему хоть какой-то презентабельности, и с ней приходилось мириться. Тем временем Микки подсунули первую стопку, он радостно принял, затем вторую. В один момент между его пальцев появился переданный кем-то косячок — тёплая, приятная волна растеклась от затылка вниз по спине. Минуты растянулись в часы, пока Микки беспрекословно позволял пьяной компашке толкать себя всё дальше и дальше по помещениям через вереницу скрипящих дверей. Внутри лайнер казался значительно больше, чем снаружи: ему показали комнаты, переделанные под игральные, показали обшарпанные каюты нижней палубы, рассказали, что раньше судно принадлежало какому-то крякнувшему олигарху, а сейчас благополучно перешло в распоряжение Босса. Наверное, можно было догадаться: мишурная роскошь прослеживалась то в помпезных картинах с голыми женщинами, перед которыми они останавливались каждый ёбаный раз, то в местами сползающих чуть ли не лоскутами обоях, то в потрескавшихся неуместных витражах над лестницей на верхнюю палубу. Перед одним из таких Микки, признаться, даже подзавис. Расслабленный травкой мозг застыл в пространстве. Всё вокруг плыло и дрожало, мозаика чужих разговоров, смеха и кричащей музыки распадалась, выплёвывая для его разума только какие-то общие слова. А витраж был, и видел его Микки так чётко, будто замечал каждую пылинку и пятнышко. Какое-то чуднó фиолетовое, стекло было раскорёжено трещинами настолько, что, несмотря на чёткое зрение, Микки так и не смог собрать картинку на нём в одно целое. Откуда-то сзади из него пробивался блёклый свет, но не освещал особо, просто висел в воздухе, осязаемый и плотный. Показалось почти смешным, невероятным и несбыточным, что такая красота была тут, загнанная в угол, побитая и никому, нахуй, не нужная. Где-то на этой мысли его витание в облаках наконец заметили, хлопнули по плечу, разбивая красочную феерию, и потащили дальше. Микки снова и снова затягивал радостный круговорот полупьяных рож, гула голосов и звона бокалов. Мартинес и компания говорили, говорили и говорили, смеялись, перебивали друг друга и вновь давились хрипящим смехом. Иногда Микки что-то произносил, поддакивая или подшучивая, но в лучшем случае реплика становилась лишь мельчайшей частью единого словоблудия, если не терялась в нём совсем. То и дело Микки узнавал кого-то, подходил здороваться, ненадолго оставляя «товарищей». Иногда подходили к нему. Остальные же присутствующие угадывались только как образы, знакомые с детства. Рядом с баром верхней палубы стоял мужчина — сутенёр, что ли. Мужик был какой-то несуразный, маленький и чем-то зверски раздражённый. Он подгонял одну из крутящихся у зеркала молоденьких девочек: хорошенькую, с золотистыми кудряшками и в коротеньком платьице, еле прикрывающем в наклоне причинные места. Она подкрашивала нижнее веко ядрёным синим карандашом и выглядела просто прелестно. Мартинес первым обратил на Кудряшку внимание и, махнув рукой мужичку рядом с ней, завязал разговор. «Крошка», как её сразу обозначили, хлопала голубыми глазками, наиграно ойкала и хихикала, когда чья-то рука ненароком оказывалась на её заднице. Она настойчиво цеплялась за подруг, втягивая и их в эту игру, — обобщая, была само очарование. Микки не помнил, как долго они говорили, не мог сосредоточить глаза на её лице, взгляд выхватывал только блестючие цацки на её груди и переливы блёсток на платье. Дурь, видимо, была хорошая — давно так не пронимало. Тем временем Мартинес, причмокнув сигаретой, прекратил мучить разговором почему-то нетерпеливого мужика, ждущего крошку. Однако, к всеобщему разочарованию, вместе с мужиком и девушка должна была оставить их компанию: время-то деньги, а ночь, пусть и длинная, всё же не бесконечная. Она, совершенно не замечая взбешённых взглядов своего сутенёра, пьяненько отнекалась и от совместного вечера с Мартинесом, и от знакомства с представителем «легендарной породы Милковичей». И этим вызвала у самого «представителя» только какое-то неясное, глубоко закопанное чувство облегчения. Однако напоследок всё-таки расщедрившись, девушка, оказавшаяся рядом с Микки, привстала на носочки, сложила бледные пальчики ему на шею и оставила чуть смазанный маслянистый поцелуй на его щеке. Микки, блядь, ненавидел, когда к нему лезли вот так. Каждая мышца в его теле напряглась желанием стряхнуть с себя чужие руки. Кошелёк бы не вытащила между делом. И тем не менее он выученно сально оскалился и чуть прижал её к себе за тонкую талию, будто желая удержать. В носоглотку просочился дешёвый сладкий запах женских духов. Под одобрительное улюлюканье мужчин она с лёгкостью вырвалась, бросила на Микки заигрывающий взгляд из-под копны кудрей и процокала каблучками, догоняя уходящих подружек. Милкович принял чьи-то ироничные поздравления и блядские похлопывания по плечу, а, когда компания двинулась дальше, снова поднимаясь по лестнице на открытую палубу, он стёр запястьем жирный красный след от помады с щеки. По крайней мере попытался, надеясь, что не развёл ещё больше грязи на месте липкого пятна. Появилось странное желание сполоснуть под водой руки. И башку, судя по плывущему сознанию, было бы неплохо. Свежий воздух постепенно сдувал остатки дурмана. Частично помог мощный порыв ветра, ударивший в лицо. Он прошёлся холодной струёй по шее, взъерошил волосы и частично снял жар и духоту. Голова стала чуть яснее, но, кажется, несильно. Что ж. Хотя он и подозревал, что Галлагер тоже тут, Микки не видел его весь вечер и, признаться, не искал. Пересекаться с ним после той ночи не хотелось от слов охуеть как. Так что из толпы знакомую рыжую макушку взгляд выхватил только тогда, когда кто-то из присутствующих предложил запечатлеть роскошный вечер в паре полароидных снимков. Такие моменты нихуя не казались смешными или увлекательными, если ты не в хламину бухой, но были — спасибо и на этом — в половину более сносными, если ты накурен. Микки старался никак не показывать, что заметил Галлагера или что они вообще знакомы, но был уверен, что тот его тоже видит — слишком обжигающе по коже время от времени проходился чужой взгляд. На внешней открытой палубе Микки стоял сначала для фотографии со всей гурьбой, потом для снимка с Мартинесом и компанией, скаля зубы в объектив, с какими-то людьми, которых знал за глаза, должен был знать или не знал вовсе. В очередной раз, окинув присутствующих цепким взглядом, Мартинес и его дружбан в очках, которому в памяти Микки остаться не посчастливилось, выхватили из толпы Галлагера. Ну отлично, блядь. Микки слинять не удалось тоже, и в результате фотоаппарат запечатлел их вчетвером. Мартинес с корешем стояли между ними. Микки просто был благодарен, что всё сложилось именно так, ему даже не пришлось в общей суматохе жать Галлагеру руку. Будь это чуть более официальная обстановка, не дыши Мартинес перегаром ему в еблет — кто-то бы точно да удивился такой взаимной недружелюбности. Они не сказали друг друга и слова, почти не пересеклись взглядами. Как только фотик щёлкнул, Микки поспешил затеряться в толпе и убраться оттуда. От вспышек болели глаза, плыли в поле зрения отпечатки света. Дело было не в том, что он как-то избегал Галлагера, тот просто был совсем не к месту. Хорошо, не так. Не Галлагер казался не к месту — Йен. Йен с его очевидными взглядами и очевидной, блядь, внешностью, со стойким запахом одеколона, запомнившемся Микки после того раза, с оставленным им синяком на бедре, что Микки заметил следующим утром. Тому Микки Милковичу, что десять минут назад пил, поддакивал в ответ на пошлые фразочки и обнимал тёлку за талию, говорить с Йеном прилюдно было категорически нельзя. Ему в тот момент казалось, между ними всё выглядит до тупого очевидным и кричащим со стороны, а Микки ебал так рисковать. Микки вышел из толпы, огибая единичные компании и отдаляясь как можно дальше от эпицентра толпы, где только что фоткались. Стараясь казаться непринуждённым, он направился на задние части основной палубы в надежде, что там никого не будет. Микки видел их ещё с берега: небольшие балкончики по бокам от этажей лайнера, закрытые достаточно надёжно, чтобы можно было покурить без чужих глаз. Ему нужен был перерыв. Море за бортом вокруг было уже совсем чёрным, глаза, ослеплённые вспышками и привыкшие к веренице огней, не видели ничего, кроме безграничной бездны. С борта не было видно обшарпанную Сакузу, но он почти мог её представить. Поразительный контраст: низкие домики, вырубленные в них косые арки и напуганные чем-то глазастые люди — и лайнер. «La Serenissima», несмотря на общую потрёпанность, сияла, а если бы за ней ухаживали, сияла бы и больше. Ещё с берега она нависалась над сушей своим обшарпанным боком, горделиво раздувалась, и люди внутри, громкие и собранные в один ком, будто раздувались тоже, занимая всё больше пространства. Он завернул за угол: балкончик тут как раз был, к счастью, совершенно пуст. Было ветрено, в лицо особенно активно летели солёные брызги, но Микки упрямо зашёл в отдельный, отгороженный ото всех закуток и, уперевшись о борт поясницей спиной к морю, достал пачку сигарет. Не вывалиться бы в воду. Качало не особенно сильно, несмотря на ветер, но голова шла кругом. Микки успел только щёлкнуть зажигалкой, безуспешно заслонясь от ветра, когда почти почувствовал, как прогибаются старые длинные доски под чужими шагами, и безошибочно определил ещё до того, как поднял голову: Галлагер. Он чувствовал, что за ним идут ещё с момента, когда отделился от Мартинеса и компании. И в тот момент он не смог бы с чистой душой поклясться, что не разочаровался бы, если бы в закуток зашёл бы кто угодно, кроме рыжего. Галлагер, заметив его взгляд, улыбнулся краешком губ, и Микки вдруг захотелось ещё раз остервенело потереть щёку. След от помады надоедливо ощущался стянутостью на коже. Он сдержал порыв: в полутьме, вдали от основных огней, ничего не было бы видно, да и не Галлагера это было дело — кто где его засасывает. Галлагер остановился справа, совсем рядом, прищурился в ответ на летящие в лицо брызги. Задумчивый, плывущий взгляд прошёлся по темнеющей вдали Сакузе, огладил волны и разглядел в неспокойной их поверхности что-то, видимо, притягательное. Галлагер встал напротив, подпирая стену. Микки, не поворачивая головы, следил за каждым его движением, когда тот достал сигарету, ткнул её в губы и, похлопав руками по карманам, молча повернулся к нему с очевидной просьбой поджечь. Молчание затягивалось. Интересно, что было бы, если бы Микки его просто проигнорировал? Мгновение спустя руки против воли хозяина выудили из кармана зажигалку. Он, сам не зная зачем, собственноручно выбил искру из-под колёсика и закрыл её от морских капель, не произнеся ни слова. Галлагер, надо отдать ему должное, так же не произнося ни слова, прикурил из его рук и с пристрастием затянулся. Кончик сигареты разгорелся светящейся точкой в темноте, дым обильно заструился вверх из чужого рта.       — Хорошо проводишь время? — негромко спросил Галлагер, рыжие волосы размётывал ветер так, что Микки не видел выражения его лица, но слышал улыбку в голосе.       — Ещё как. Прямо как дома, — крякнул он и помолчал с десять секунд, а когда стало понятно, что ответа не последует, для чего-то спросил: — Ты что тут?       — А ты? Бегаешь от меня? — Брови на лице Микки резко поднялись, он взглянул на Галлагера, однако тот всё ещё не поворачивал головы, пялясь куда-то в сторону чернеющей Сакузы наперекор завывающему ветру. Длинные пальцы перехватили сигарету у самых губ.       — Не дохуя ли ты о себе мнишь? — Микки сделал затяг. — Тебя в этой толпе хер заметишь, — солгал он. Заметишь, блядь, ещё как: рыжие волосы в свете палубных огней горели. Не обратить внимания в толпе, окажись их обладатель хоть скольким рядом, было невозможно. Галлагер пожал плечами и промолчал, но Микки мог поклясться, что он хмыкнул, хотя за шумом моря хер разберёшь. Длинные пальцы стряхнули пепел с кончика сигареты, тот сразу, подхваченный ветром, улетел куда-то вбок. Галлагер перевёл тему:       — Ты не видел, кстати? Там эти дебилы бочку вина на ковёр разлили, прикинь. Выжимают. Микки фыркнул. Он со своим бесцельным шатанием явно упустил интересную часть сегодняшнего вечера.       — Балаган, — Микки покачал головой. Была одна вещь, вызывающая у него вопросы. С того самого момента, как Галлагер присоединился к нему, Микки не мог игнорировать тот факт, что Галлагер, кажется, был абсолютно трезв. Ни в его походке, ни во взгляде, ни в речи не было и следа алкоголя, что было странно. Кто, блядь, не пьёт на тусовках, как эта? Поэтому собственный поддатый язык подвёл его, когда Микки зачем-то спросил:       — А ты что, крутой парень, решил не позорить себя в общей попойке? — Справа раздался смешок:       — Да, я почти трезвый, если ты спрашиваешь, — он плавно выдохнул дым. Всё-таки не бухой, да. Хотя Микки явно чувствовал, что в его поведении был какой-то подвох.       — И нахуй пришёл тогда? — лениво поинтересовался Микки. Галлагер со смешком подавился дымом. И, чуть прокашлявшись, повернулся на Микки:       — А тебя, что ли, спрашивали, хочешь ли ты прийти? — и состроил такое выражение лица, будто он точно знал ответ на собственный вопрос. Наконец Йен продолжил, повернувшись обратно лицом к морю: — Тогда ответный вопрос: нахуй пришёл ты? Отвечать не хотелось. Галлагер знал всё сам, Микки не сомневался: и про склизский страх от надвигающегося наказания, и про то, как сложно отказываться от настойчивых приглашений, когда они идут сверху. Не имея в запасе вариантов получше, Микки с невозмутимым видом произнёс:       — Хуй знает, что ты тут напорешь один.       — Как мило с твоей стороны присматривать за мной. И чем Микки вообще занимался? Он не должен был говорить с Галлагером, по крайней мере, не об этом. Сейчас он взбесился бы, спросил, что, чёрт побери, с Галлагером не так, ткнул бы сигарету в борт и, раздражённо задев рыжего плечом, свалил бы к общей тусовке. Всё лучше, чем рыжий проныра с его блядским длинным языком. Но косячок, видимо, сделал своё дело, потому что Микки только раздосадованно выдохнул сигаретный дым и слишком дружелюбно, по собственному мнению, выдал:       — Что тебе, блядь, нужно, чтобы просто заткнуться, мужик?       — Зависит от того, чем ты меня затыкать собрался, — последовал мгновенный ответ. Вот уёбок.       — Хуем в твоей глотке, вот чем. Галлагер сбоку замер, на повернувшемся лице на мгновение отразилось самое искреннее неверие собственному слуху, а затем он внезапно хрипло рассмеялся и вновь затянулся.       — Одни обещания пока… — почти унесло ветром, но Микки услышал. Блядь. Он не собирался тут кидать двусмысленные намёки, он вообще с ним говорить не собирался. Спиздили груз — ладно; наебали Босса и, кажется, смогли избежать наказания — супер; Микки поебался с Галлагером — ну, он целый день был на нервах, целый день Йен, назойливое хуйло, его раздражал, Микки так-то вообще тогда думал, что на следующий день сдохнет. Это было странно, это было непривычно, это было впервые, и ему это не нравилось. Микки не кидок, чтобы шутки тут шутить с крысой, и тем более не педик, а значит, мило болтать здесь с ним не должен и не будет. На рыжего ему, честно говоря, было кристально похуй. Ему только докурить. Проклятущий ледяной ветер задувал откуда-то справа настолько сильно, что плечо заныло от холода. Сквозь затянувшееся молчание и плеск волн вновь послышался голос Йена:       — Всё-таки есть плюсы в том, чтобы быть живым, а не гнить в земле, а? — за грубую нитку, сшившую их общими стежками после той ночи, упёрто потянули. Кто о подобном в таких местах разговаривает, когда за стенкой куча народа с яростным желанием сдать по первым признакам предательства? Он сжал челюсти, повернулся на Галлагера, наконец поймав его взгляд, и чуть наклонился к нему, максимально убедительно сказав:       — Даже не начинай с этой хуйнёй, я серьёзно, блядь, — опасность разоблачения вновь забила внутри пока глухим набатом. Они не будут об этом говорить.       — Ты тогда сам согласился, — Микки не знал, имел ли Галлагер в виду перепих или сделку. Роли это сейчас особой не играло — всё одна хуйня.       — Это повод об этом трепаться? Что ему, блядь, вообще надо? Чужие глаза на бледном лице, казавшиеся совсем чёрными сейчас, смотрели прямо на него, ни на секунду не прерывая зрительного контакта. Микки чувствовал, как собственное лицо было искажено раздражением: Галлагер всё-таки смог выдернуть его из карусели смазанных образов в привычную напряжённость. Рыжий выдохнул и как-то притворно разочарованно произнёс:       — В прошлый раз ты был другой, — Кажется, он всё же говорил про перепих. Чужой взгляд скользил по лицу, изучал, ковырялся, что-то выискивал, как в волнах минутами ранее. Микки отстранился.       — В прошлый раз я был бухой, — ему бы пропустить всё мимо ушей и прекратить, насильно игнорировать факт случившегося той ночью, но не выходило. В любом случае это не повторится, однако напоминание о собственном промахе злило. Галлагер будто раз за разом вынуждал его говорить на другом, чужом языке. Становиться человеком, который может вести подобные диалоги. А Микки никогда таким не был. Рыжий с улыбкой затянулся и промычал что-то в знак согласия. Чужие пальцы вдумчиво смяли бычок о борт, и Микки в темноте померещилось, что они подрагивают.       — А ты знаешь, — Галлагер оторвался от стены и вновь повернулся к Микки с лицом человека, решившегося на какую-то гадость. Рыжие даже во мраке волосы мягко трепались ветром, падая прядями на лицо, — я у тебя галстук забыл, занесёшь? Галстук действительно был. Он нашёл его на следующий день скомканной тряпкой на полу и благополучно загнал ногой под диван. Но до того, как охуевший Микки с зажатой в губах сигаретой успел что-то сказать, Галлагер доверительно наклонился совсем близко и чуть ли не ласково прошептал на ухо:       — Или мне самому забрать в следующий раз? Карусель у Милковича в голове, до этого замедлившая свой бег, обрушилась с чудовищным грохотом. Побились лампочки, порвались провода, белые облупившиеся лошадки скололись со своих мест и рухнули куда-то вниз. Уёбок! Микки слышал по тону: он, кажется, злился. И совершенно точно нарочно пытался вывести его на эмоции. Да пожалуйста.       — Что ты, блядь, сказал, уёбок? Никакого следующего раза не будет. Он схватил Галлагера за ворот рубашки, дёрнув его на себя и готовясь въебать по морде. Теперь он видел его лицо чётко: кажется, не он один остался недоволен разговором, Галлагер явно готов был дать отпор, рука уже перехватила запястье Микки. Но улыбку рыжему в тот раз никто так и не подправил. Где-то за стеной, там, где стоял непрекращающийся гомон, раздался выстрел. Общий шум голосов, до этого непрекращаемо жужжащий где-то на заднем фоне, вдруг замолк, только чтобы грянуть с новой силой мгновение спустя. Жутко стало не от самого факта стрельбы, а от ответной тишины. Это не было похоже на пьяную дружескую перестрелку, не похоже на такие же пьяные внезапные соревнования по стрельбе. Что это? Предупредительный выстрел или?.. Но ведь на борту сейчас были только свои, разве нет? Какое-то острое предчувствие расправы, наказания за любые косяки окончательно опустилось на макушку. Кажется, расслабляющий эффект косячка больше не мог ничем помочь. Микки отпустил чужой воротник и, толкнув Галлагера плечом, поспешил, не оглядываясь, на основную палубу. Большая часть толпы была внутри, но те, кто, как и он, почему-то оказались на улице в момент выстрела, теперь торопились внутрь, выглядя так же напряжённо и недоумевающе. Микки шагнул во внутренние помещения. Первый зал с диванами, прежде заполненный людьми, теперь был пуст, где-то остались валяться дамские сумочки, на столиках блестели полупустые бокалы. Блядь, блядь, блядь. Ведомый каким-то внутренним предчувствием и острой потребностью узнать, что случилось, он просто слился с окружающей толпой. Мужчины вокруг — а это в основном были они, хотя кое-где под жёлтым светом в зоне видимости и блестели платья и мини-юбки — явно нервничали, и нервозность каждого трещала током и по цепочке передавалась соседу. В сознании всё одновременно слилось воедино и заострилось, Микки заметил как минимум двух доставших оружие и сам нащупал пистолет в кобуре. Чужие бледнеющие лица предательски размывались и не имели черт. Общий поток пронёс его через вереницу одинаковых душных коридоров к центральному залу. Тому самому, с красивой хрустальной люстрой под потолком. Микки автоматически сделал два шага вниз по ступенькам и, чуть не уперевшись в чужую спину, остановился. Лестницы, ведущие в зал из всех четырёх коридоров, были заполнены людьми. Кто-то, как он, настороженно замер, те, кто стоял на нижних ступенях и явно пришёл раньше, почему-то не доставали оружие. Мысли в голове перемешивались, доводили до кипения, образы плыли перед глазами. В центре зала, в сформированном толпой круге, стояли двое. Мужчина по фамилии Дерс, которого Микки видел ещё тогда, когда им с Галлагером Босс раздавал поручения, стоял в центре зала в своём неизменно белом костюме, снявший пиджак и теперь сосредоточенно закатывающий рукава чёрной рубашки. Напротив был Мартинес. Весь застывший, взъерошенный, качающийся и не отводящий глаз от стоящей перед ним фигуры. В глубине помещения, там, где люди расступились и на стене смазанной брызганной полосой осталась кровь, лежал мужчина. Они с Йеном фотографировались вчетвером с ним и Мартинесом полчаса назад. В руках Дерса тем временем кокетливо ловила лучи света начищенным бочком беретта. Блядь. Дерс говорил что-то, его звучный голос разносился в абсолютной тишине. Слух выхватывал в речи слова про предательство, про то, как Мартинес и этот, раскоряченный на полу, своими действиями чуть не омрачили первую поставку из порта, как они посмели красть у Босса, как им повезло, что тот позволил им дожить до сегодняшнего дня. Момент растянулся, поплыл плавленым пластиком. Дерс говорил и говорил, то обращаясь к толпе, то играючи поддевая Мартинеса и, будто бы участливо, спрашивая у него, что же его на такие жизненные решения побудило. А у Микки в голове всё замерло, только будто тикали часы. Тик-так-тик-так. Он не мог оторвать взгляда от распростёртого на полу тела. Глаза будто нарочно подмечали лишь отстранённые детали. Руки были раскинуты в стороны, одна нога неестественно согнута в колене, серый костюм, который и до этого был большеват, сдвинулся в зону плеч, так что голова с вытянутой шеей тонула в складках ткани. Со своего места Микки мог видеть его перекошенное белое лицо с вдавленной полуоткрытой челюстью. Ему стреляли в голову, как и положено, и теперь из этого месива активно вытекала липкая кровь. Микки вдруг показалось, что угольные провалы глаз из-за съехавших, но ещё целых очков пристально смотрят прямо на него. Это мог бы быть он. Здесь, на полу. Его положили бы, как и теперешний труп, одним выстрелом. Или, что хуже, гораздо хуже, он был бы на месте Мартинеса, белого, как полотно, и пытающегося сказать хоть слово в своё оправдание. Всё плыло, в углах копошились тени людей, настрой толпы изменился с настороженного до вполне себе злорадного. Микки попытался вслушаться во всё тянущуюся речь. Предательство, точно. То самое, что совершили они на пару с Галлагером. Мартинес и его люди были как-то причастны к пропаже груза? Могли бы быть, всё-таки часть мебели транспортировалась через их районы, наверное, охранялась их людьми. Но ведь груз был попросту забыт на складе, разве нет? Это то, что выходило из документов, найденных ещё тогда, в архиве. Блядь, он не догонял. Дерс тем временем закончил свою речь и окинул взглядом порядком взбудораженную теперь толпу. На секунду Микки показалось, что их взгляды пересеклись, но тот мгновенно перевёл глаза на Мартинеса, и жуткое чувство исчезло, напоследок оставив лишь холодный пот. Мартинес пытался что-то возразить. Видимо, тщетно, потому что в ответ на его вскинутые в оправдании руки беретта бахнула вновь. Дерс выстрелил чисто и с небольшого расстояния, прямо в голову. Тело страшно дёрнулось в каком-то общем спазме, подогнувшиеся колени сопроводили теперь уже труп Мартинеса на пол. Может быть, часа полтора назад Микки жал ему руку. В их реалиях смерть была частой гостьей, внезапная смерть — тем более. Каждый раз, когда она посещала их дом, их улицу, их район, их людей, Микки чувствовал... что-то. Смотреть на трупы он не любил. По крайней мере те, которые только недавно ходили по земле. Нечто в желудке каждый раз ожесточалось, формировалось во внутреннюю струну, а затем постепенно отпускало. Но в этот раз его мысли были заняты другим. В голову закрадывалась больная мысль. Могло ли быть?.. В полутьме лестничного пролёта напротив из какофонии лиц вдруг выцепилось одно: Галлагер. Взъерошенный и тоже осознающий, он почувствовал на себе взгляд и, порыскав глазами по толпе, нашёл Микки. Дерс, как сквозь толщу воды, говорил о том, что именно такая судьба ждёт каждую псину, которая вдруг решится идти против Аттвуда. Микки не слушал, не слышал его до момента, когда тот сказал позвать уборщиков, чтобы устранить весь этот беспорядок. А после, как ни в чём не бывало, пригласил гостей продолжить празднование. Толпа расслабилась, почти прекратилось шептание, Микки окружало всё больше и больше улыбающихся лиц. Блядь. Вот здесь на полу с дыркой в башке мог валяться он, а не Мартинес. Хуёвое обычно воображение услужливо перерисовало лежащий у стены трупак в Галлагера. Это их кровь могла растекаться по досками пола, впитываясь, проникая в каждую трещинку и рассекая пол красивым алым узором в цвет диванов. Это должны были быть они. Но это не были они. Они были живы. Живы. Внутри с нарастающим гулом болтающей толпы поднималось могучее и расправляющее плечи чувство — облегчение. Им с Галлагером всё сошло с рук. Аттвудская всевидящая машина обозналась и казнила не тех. Вопрос закрыт. Больше никогда злоебучие вытрахавшие весь мозг сорок шесть единиц мебели не потревожат его. Он чувствовал, будто едва уклонился от ножа, радость удачи смешивалась с холодом страха смерти. Тусовка вернулась к тому, на чём прервалась. Микки, опьянённый и как-то болезненно взбудораженный, вернулся на главную палубу, ещё выпил и даже обсудил с первыми встреченными знакомыми, каким же долбоёбом нужно быть, чтобы красть у Босса. Но несмотря на то, что, он якобы отлично проводил время, находиться на лайнере было невыносимо, интуиция рвала и метала, ему хотелось съебать как можно скорее и как можно, нахуй, дальше. Он будто не видел ничего перед собой и, гонимый тревожным чувством опасности, Микки поспешил ретироваться с мероприятия. Только перед самым уходом, уже со всеми попрощавшись, пережав снова всем руки и поулыбавшись, Микки вдруг остановился на полпути к спуску с лайнера. Под ногами скрипнула половица, он минутно замер, а затем развернулся и снова шагнул в туннели коридоров. Нужно было забрать фотографии. Те, где он засветился с Мартинесом и его людьми. Тихий голосок в голове разводил панику и трещал о том, что нельзя оставлять такие очевидные доказательства их братания. Можно хоть всю жизнь расти с человеком в соседних районах, но жертвовать своей репутацией после того, как этого самого человека признали предателем, Микки не собирался. Косячок с трудом и скрипом пытался, но так и не смог потушить тревожную чесотку под кожей. И тем не менее Микки же был среди своих. Он был частью этих людей. Он был такой же, как они, и причин загрызть его у них быть не могло. Больше нет. Пять фотографий со стола, оставленные на столе и мало кому нужные, незаметно перекочевали в его карман, и лишь тогда Микки смог покинуть лайнер с потрёпанным «La Serenissima» на корпусе. Надо будет сжечь эти фотографии. Обязательно сжечь. Поднялся ветер. Микки казалось, что он идёт в абсолютную темноту, удаляясь от светящегося всеми огнями лайнера. Ему стоило нехилых внутренних сил не сорваться на бег. Где-то во внутренних помещениях «La Serenissima» Йен Галлагер с сожалением дотронулся до осколков разбитого кем-то вдребезги фиолетового витража.

***

Стены квартиры давили и расходились трещинками, кое-где отколупывалась жёлтая краска. Кухонное окно было распахнуто во всепоглощающую темноту, но это нихуя не помогало убрать прокуренный воздух из помещения. Микки сидел всё на том же промятом зелёном диване, всё в таком же одиночестве, если не считать верной бутылки. Босые ноги неприятно прилипали к полу. В ту неделю страшного ожидания расправы, когда он засел тут, в квартире, когда просто сыпался от чувства неизбежности наказания, когда оцепенение пригвождало его к земле, ему пришлось конкретно так озаботиться вопросом: «А где здесь, блядь, магазины?». Потому что выпить хотелось нещадно, а растарабаненная на пару с Галлагером бутылка граппы была последней. Полчаса поисков круглосуточных магазов привели его тогда разве что к небольшому помещению через квартал. Сакуза откровенно не нравилась ему. Не нравилась всеми своими бесконечными улочками, напоминавшими сверху кривящиеся вбок, начерченные небрежной рукой клетки; не нравилась тянущимися по обеим сторонам узкой дороги одинаковыми домами в два-три этажа; не нравилась завалившимися решётчатыми балконами и раскрашенными граффити каменными кладками заброшек; не нравилась особенно грязными окнами, из-за которых дома выглядели нежилыми. И от этого было ещё гаже, потому что Микки, блядь, знал, что они жилые, и чувствовал на себе чужие взгляды. И когда он пешком шатался по этим улицам под жёлтым светом кое-где ещё не разбитых фонарей, только жажда выпить и невозможность просто сидеть на месте гнала его дальше. Магазин нашёлся за двойными дверями, покрашенными по дереву красной краской, с таким окном на полдвери, что нельзя было точно сказать, вход это или попытка соорудить что-то типа витрины. Помещение было на углу, маленькое и какое-то зеленоватое под освещением, с грязным клетчатым полом, с захламлёнными барахлом полками — для Микки в тот момент это было омерзительно. Впрочем, сам Микки тоже вызывал не самые светлые чувства у продавца. Дядька неопределённых лет, чьи усы явно накидывали возраста, было поздоровался, когда над дверью звякнул колокольчик, но тут же осёкся. Ещё один мужчина, помладше, следил за ним глазами, кажется, всю дорогу, пока Микки не нашёл виски и не заграбастал три бутылки. Блядь, он терпеть не мог, когда так пялились. В голове даже созрела мысль плюнуть и, как в старые добрые, съебать, не оплатив. Но он давно уже больше не подросток и не нищий — а красть просто назло было как-то по-детски. Поэтому он просто, не сдерживая раздражение, швырнул деньги на прилавок, не перекинувшись и парой слов с продавцом, и прошагал к выходу, параллельно снося плечом стойку с журналами. Та с дребезжанием прокатилась по полу и застряла в выпавших газетах. Безусый мужчина, до этого так пристально рассматривающий его, бросился их подбирать, и Микки явно слышал, как он бормотал проклятия себе под нос. Похуй. Как будто Микки когда-то было до этого дело. Да и сам он бы тоже хуёво отнёсся к мужику из большого города, приехавшему, только чтобы высасывать последние соки из его и так загибающейся малой родины, так что Микки с чистой совестью забил на это хер. Он возвращался туда ещё раз или два, уже днём, своим появлением заставляя всех присутствующих резко замолчать. Только песни по радио продолжали завывать, и продавец, в отличие от остальных, не боялся смотреть ему в глаза. Правда, всё ещё с таким отвращением и какой-то упёртой злостью, что лучше бы, блядь, не поднимал взгляд вообще. Сейчас с Микки давно спал весь кураж чувства спасения, охватившего его на лайнере. Он давно так сильно не охуевал от вида трупа, наверное, с глубокого детства, когда впервые лицом к лицу столкнулся с методами, которыми Терри ведёт дела. Приличное количество виски, влитое внутрь, не смогло стереть воспоминание о раскинутых руках, о взгляде мёртвых глаз, о дырке в чужой башке, не смогло вытеснить запах крови. Им повезло. Им невероятно повезло, так, как везёт только раз в жизни. Шавки босса вышли не на них с Галлагером — и они остались живы. Ему снова было позволено дышать, снова было позволено расправить плечи, чувствовать себя хоть немного собой, насколько это было возможно в новых обстоятельствах. Но ведь и это ненадолго: красть у Босса ещё придётся: Терри так просто не отцепится от сладкого куша, к которому получил мимолётный доступ его сын. А значит, скоро жизнь Микки снова будет балансировать на лезвии ножа над пропастью, а теперь-то он прекрасно и наглядно знает, что его за это ждёт. И ведь это в лучшем случае — Микки видел, как расправлялись с предателями зачастую: расстрел был намного, намного мягче, чем обычные методы. Мысли плыли и отказывались связываться в нормальные цепочки. Он с нажимом провёл рукой по лицу и зарылся ею в волосы. Хотелось курить. А сигарет уже не осталось, бычки серой горкой лежали на газете. Дышать, несмотря на открытое окно, было нечем. Но Микки бы всё равно затянулся бы, если бы у него осталась хоть одна блядская пачка. Вся одежда наверняка пропала куревом так, что не отстираешь, — пронеслось в мыслях совсем лениво. Не то чтобы он когда-то пытался отстирывать какой-либо запах с одежды. И даже несмотря на забитый этим нос, он чувствовал влажную вонь плесени. Ему нужно было на свежий воздух. Ему нужно было домой. Именно так Микки в прилично пьяных состояниях вывалился из подъезда с твёрдым намерением уехать в Бордило из этого конченого города. Тут, в Сакузе, он жил в трёхэтажном белом доме, где первый уровень когда-то покрасили в голубой, а теперь он разваливался, шелушился и трескался. Дом, казалось, был такой же, как остальные в округе, но намного, намного тише. Микки точно знал, что в живёт в нём один, другие квартиры были пусты, чего нельзя было сказать об окружающих зданиях. Иногда, когда только въехал, он слышал смех, крики или музыку где-то вдалеке, но желанием отследить источник звуков не горел. Местные жители упорно обходили стороной его, а он — их. Так что сейчас почти не освещённая маленькая парковка рядом с домом была, считай, почти пуста. Из возможных десяти мест заняты были четыре, и, если бы Микки не был так пьян, обязательно бы заметил, что, когда он приехал сюда пару часов назад, машин было три. Тусклый свет единственного фонаря дрожал на мокром асфальте пустыря, когда Микки вывалился на неустойчивых ногах из своего подъезда. Он бы качался и спотыкался от количества влитого в глотку спиртного, если бы не многолетний опыт выпивки и — спасибо, папа — наследственная привычность к алкоголю. Свежий ночной воздух наконец проник в прокуренные лёгкие, позволяя дышать полной грудью. Позади хлипко щёлкнула деревянная дверь. По-хорошему надо было, выходя, хотя бы куртку или пиджак какой взять, но внутренний жар от алкоголя казался достаточным. Он с трудом на ходу нащупал в кармане джинс ключи. Пальцы не слушались, металл выскальзывал из холодных пальцев. Блядство, он был пьян, однако не настолько, чтобы не понимать, что вести машину ночью в таком состоянии — самоубийство. Но было просто плевать, хуя с два он заснёт сегодня в этой проклятой гниющей халупе. Он постоял рядом с тачкой, бессмысленно держа на ладони ключи. Порывы ветра понемногу остужали голову. Нужно было собраться. Всего два с небольшим часа — и он будет дома, в Бордило, в своей квартире. Если доедет. Его размышления прервались, когда внезапно откуда-то сзади послышался знакомый голос, заставивший его вздрогнуть от неожиданности:       — Милкович, — негромко окликнул Йен, отлипая от стены соседнего дома. Он стоял совсем недалеко, даже не скрываясь, но либо тень ночи сжирала его настолько тщательно, либо Микки под градусом был не самым внимательным человеком. Он сам бы поставил на оба этих варианта. Что Галлагер, блядь, тут делал? Самый очевидный ответ: курил. Дым мгновенно уносился ветром, пока рыжий делал несколько шагов по жухлой траве навстречу. Теперь он, зажав сигарету между губ, неловко пытался стряхнуть с собственного плеча пыль и грязь после контакта со стеной местной рухляди.       — Ты чё, блядь, за мной следишь? Напрячься, собраться, как перед дракой, не получалось: Галлагер выглядел скорее странно потерянным, чем угрожающим. Возможно, Микки не так уж и старался.       — Я мимо проезжал, думал, может... — он споткнулся о свои собственные слова и выдавил полувопросительно, будто сам не знал, чем оправдаться: — Проверить, как ты?..       — Проверить? — Микки фыркнул. — После того, как ты на меня при прошлой же встрече наехал?       — Я не наезжал, — быстро ответил он. — Я просто... Блядь, — Галлагер не нашёл слов. Чужое лицо в полутьме было еле видно, зрение выхватывало только отдельные черты, но Микки мог поклясться в тот момент, что он смутился. Он стоял буквально в паре шагов, и Микки было очень удобно изучать его. Мутный плывущий взгляд не особо помогал с этой задачей, но Микки вдруг стало очень важно рассмотреть его выражение лица. Галлагер, до этого слишком интенсивно фокусировавшийся на нём, теперь отвёл глаза, и те бесцельно заблуждали, будто следили за чем-то незримым. Было видно, что Галлагер тщетно пытался подыскать слова. Микки чувствовал пиздёж — Что очевидно, но именно то, как Йен запнулся в своём объяснении, внезапно и его заставило чувствовать себя... иначе.       — Я еду в домой. В Бордило, — сам от себя не ожидая подобных откровенностей, произнёс Микки. — Сдохну в этой халупе, если ещё одну ночь проведу. Галлагер застыл, нерешительный и колеблющийся, и немного склонил голову к плечу.       — Сейчас? — он неверяще перевёл взгляд с Микки на машину, затем обратно, и выдал: — Ты ж в дрова.       — Ну не автобус же мне, как школьнику, ждать.       — Они тут ходят?       — Да не ебу я, — огрызнулся Микки. Нужно было поторопиться, а не стоять тут болтать. Он клацнул по кнопке на электронном брелке. Машина моргнула фарами.       — Подожди, — Галлагер махнул ладонью, будто в вовремя прервавшейся попытке остановить Микки, — мне вообще-то тоже туда. Микки недоумённо на него повернулся, нахмурившись.       — В Бордило? В час ночи? — брови сдвинулись к переносице. Галлагер смазано кивнул и дёрнул плечами. — Что, внезапные дела нарисовались?       — Нет, конечно, я просто от твоей компании без ума. Микки напрягся, вспоминая их предыдущий разговор. Милковича бесили эти замашки Галлагера в голубую тему. Нахуй делать из этого больше, чем есть? Йен явно заметил перемену его настроения. Он вдруг как-то сдулся и приподнял руки ладонями наружу, оправдываясь:       — Я тоже не в восторге от этого города, ладно? Ебаное захолустье. Он помолчал, а потом, кажется, улыбнулся, в темноте было тяжело разобрать:       — Да и ты, будем честны, не доедешь нихуя. Улетишь в кювет на ближайшем повороте. А смерть твою на меня повесят. Голова ощущалась очень лёгкой и одновременно тяжёлой, когда Микки с прискорбным вздохом сжал переносицу и закрыл глаза. У него не было желания спорить. Очень важный вопрос: были ли у Галлагера ещё сигареты?       — Это схуяли вдруг? — он чувствовал, как собственные губы расплылись в кривой гримасе. — Собираешься убить меня, Галлагер?       — Не планировал, — Галлагер точно, блядь, почувствовал, что Микки сдался, потому что теперь, поднимая взгляд, он явно видел его улыбку. — Но наши семьи не самые дружные, ты забыл? Микки покачал головой.       — Бля, ну поведёшь тогда. Ты много пил? — он оценивающе, насколько это было возможно, когда перед глазами всё ещё немного плыло, покосился на чужое лицо. Галлагер явно окончательно воспрял духом — и чему радовался, солнечный, блядь, — теперь легко шагал к своей, видимо, тачке. Микки заблокировал авто, секунду смотрел ему в спину и, выдохнув, пошёл за ним.       — Забыл? Я не пил вообще. Так что, считай, кристально трезвенький. Ну, если косячок не считать, — судя по довольно у голосу, Галлагер улыбался. Он вытянул из внутреннего кармана ключи от машины и покрутил их между пальцами. Моргнули фары его чёрной ауди.       — Фу, ёпта, за ЗОЖ, что ли?       — С нашего района и за ЗОЖ? — Галлагер открыл дверь, сел за руль и, дождавшись, пока Микки со стороны пассажирского разберётся с ручкой и загрузится в машину, повернулся к нему с ухмылкой: — Просто не хотелось смешиваться с бухущей толпой, каким бы родным и домашним это зрелище не было.       — А я смешался, значит? — Микки недоумённо покосился на него, пока заводился двигатель. Галлагер с деланным равнодушием пожал плечами и нажал на газ. На губах всё ещё чуть-чуть проступала улыбка. Микки не задумался, с каких это пор замечает такие детали.       — Уёбок, — рассмеялся Микки намного дружелюбнее, чем планировал. — Сига не найдётся? — Главное, чтобы сейчас в машине не укачало. Блевать на дороге не хотелось. Что ж, машина Галлагера оказалась удивительно чистой внутри: явно а-ля служебная. Микки чувствовал даже яркий запах кожи от сидений, и он бы сказал, что в ней не ездили совсем, но висящая на зеркале заднего вида «ёлочка» не справлялась с въевшимся в обивку запахом сигаретного дыма. Сакуза с её унылыми, слепыми задворками и бледными домишками давно проползла мимо, оставив после себя лишь жёлтые пятна фонарей, периодически ещё проносящиеся за окном. Они островками подсвечивали облупленные фасады редких зданий у дороги, но скоро, Микки знал, цепь фонарных столбов оборвётся и впереди будет маячить сплошная темень. Но пока по обе стороны за ними тянулись чёрные поля, потихоньку сменяющиеся гребнями холмов, а затем, как помнил Микки, на их склонах должен был начаться лес, а это бы значило, что они почти в Бордило. Галлагер вёл плавно, разве что постоянно постукивал по рулю, и Микки казалось, что едут они почти бесшумно. Он который раз с наслаждением затягивался, — они с Галлагером, оказывается, курили одну марку сигарет — выдыхал дым, даже не пытаясь направлять его в приоткрытое окно. Голова была тяжёлой снаружи, но какой-то очень лёгкой внутри, как конфеты с жидкой начинкой. Последние десять минут у него перед глазами маячила отрисованная хилым воображением картинка собственной треснувшей башки, из которой вытекал ром и та вишнёвая хуйня из конфет, похожая на кровь. Вид трупов, не отпускавший его до сих пор, наконец-то будто отошёл на задний план, оставив после себя напряжённость и разбитость. Какой же уёбищный день. Микки хотел прислониться краем лба к холодному стеклу, но вместо этого откинулся подальше назад на сидении.       — Так, значит… — нарушил тишину Галлагер, не поворачивая головы. — И что ты собираешься делать в Бордило? Эти полчаса или час они ехали практически в тишине, лишь иногда перебрасываясь короткими репликами. Теперь, когда голова наконец получила шанс отдохнуть от несвойственного ей огромного потока мыслей, Микки был даже не против поболтать. Правда, на это явно влияло всё выпитое бухло и стрельнутая сигарета, делающая его намного более сговорчивым. Он скосил глаза на Йена. Мелькнувший луч света в моменте очертил детали его лица, сделав их резче, а затем снова погрузил в темноту.       — Найти нормальную выпивку? — он слышал сомнение в собственном голосе. — Может, въебать кому-то и завалиться спать. Звучит как план? — он потушил сигарету снизу о бардачок, и щёлкнул бычок куда-то в окно.       — Звучит, — Йен потянул слово, поднимая стекло. Микки краем глаза видел его улыбку. Тот мягко ускорился, обгоняя грузовик впереди, и продолжил:       — Мне особенно нравится часть про «завалиться спать». Один? — спросил он так, будто в этом вопросе не было ничего, блядь, такого.       — А тебя ебёт?       — Просто интересно, — его тон оставался нарочито спокойным, будто он разговаривал с ощерившимся животным. — Вдруг тебе дома уже вовсю постельку греют. Поэтому туда хочешь? Брови Микки взлетели вверх, когда он повернул голову. Получилось зло, но явно не настолько, насколько ему бы хотелось:       — А ты не охуел часом? Я повторю для отстающих: тебя ебёт?       — Понял, понял, — на секунду они пересеклись взглядами, и Галлагер снова вернул взгляд на дорогу, перестраиваясь в другой ряд. — Нет так нет, не лезу, крутой парень. Вот примерно поэтому разговаривать с ним было плохой идеей. Все эти ебаные намёки и подводки к одной и той же сучьей теме выводили Милковича из себя.       — Что ж, а спектакль тебе как? Сегодняшний, — Микки мысленно сжал пальцами переносицу. С другой стороны зайти, значит, решил. Йен быстро кинул на него аккуратный взгляд, но продолжил: — Очень поучительно, мне даже понравилось.       — Наглядно, — Микки фыркнул. — Но я, блядь, вообще не понял, как они вышли на Мартинеса с... этим. Как его вообще зовут?       — Звали, — поправил, блядь. — Но я тоже не ебу, первый раз видел, хоть и с одного района почти, считай, — Микки было пиздецки странно и не верилось, что о том, что так разрывало ему башку буквально пару часов назад, теперь они с Галлагером говорили совсем обыкновенно. Он задумчиво продолжил: — До передела города их база была в трёх кварталах к северу от нас, я помню. Микки задумался. Он не помнил. Знания о том, кто какую часть какого района занимает, когда-то раньше были ценнее золота, помогая буквально каждый день. Но больше нет, всё изменилось, казалось, и совсем недавно, и отвратительно давно, так что такая информация стремительно покидала память. Было жаль. Он вернулся мыслями к поставке:       — Думаешь, из-за них груза на месте не было? — Микки нахмурился.       — Да хер его знает. Главное, что не из-за нас в глазах Босса. — Галлагер помолчал и осторожно выдохнул: — Но какая же кровища, ёбаный кошмар. Хоть второй день рождения отмечай.       — Тогда уж возможный день похорон, — Микки вытянул ещё одну сигарету из пачки, которую Йен оставил в подстаканнике, и покрутил её в пальцах.       — Почему? — Чужое лицо снова чётко просветилось лучами фонарей с двух сторон дороги и так же графично исчезло в полумраке. Кажется, он был искренне удивлён. — По-моему, тот ещё повод для радости. Мы живые – они нет, — он повернул колёсико на магнитоле, что-то заунывное заиграло чуть громче. — Мы едем себе в тачке, радио, вон, слушаем, а они... Ну, ты видел.       — Я видел, — Микки чиркнул зажигалкой, знаком показывая Йену приоткрыть окно, и прикурил. Напряжение, сжимавшее грудную клетку плотными кольцами внутри, понемногу раскручивалось. — И ему, — он сделал жирный акцент на этом слове. Имя босса упоминать не хотелось, — ничего не мешало выйти на кого-то из нас. И прочитать лекцию о том, как неправильно пиздить у своих, и нашмалять дырок в башке тоже могли именно нам.       — Что ж, однако он не вышел. Может, мы умнее их, — Йен покосился на его сигарету. — Или везучее. Кажется, Микки стремительно трезвел. Свежий осенний воздух, шурша у приспущенного стекла, теперь пытался потрепать его уложенные волосы или затушить сигарету.       — Хочешь сказать, Мартинесу просто не повезло? Не слишком обнадёживает.       — А если и так? Плохие игроки вылетают первыми, — Йен пожал плечами, одна рука расслабленно лежала на руле, другая дотянулась до пачки, но сигарету он так и не достал. — Мы же всех наебали, скажешь нет? Сорок шесть единиц этой хуйни, пол-ляма, грубо говоря, а мы вывернулись. Да, не самым элегантный способом, но главное, что живы-здоровы и даже, считай, в плюсе. Слова Галлагера теперь будто висели в воздухе салона, соблазнительно-опасные. Микки не думал об этом с такой стороны, и теперь чужая уверенность становилась всё заразнее.       — Типа победителей не судят? — Микки затянулся, чувствуя, как дым щекочет лёгкие, и выпуская его в салон. Новое чувство уверенности потихоньку откликалось на каждое произнесённое слово. Забытое, почти мальчишеское самодовольство, как когда смог провернуть наёбку за спиной у взрослых, теперь застилало его голову. На губах постепенно расплылась пока неуверенная улыбка.       — Именно, — Йен слева коротко рассмеялся, и он почувствовал, что, потяни Галлагер момент дольше, Микки бы присоединился к нему. Машина тем временем мягко вильнула, съезжая на более узкую дорогу, ответвление, петляющее меж пустых полей неподалёку от леса. Огни фонарей остались позади: теперь их окружала только густая, бархатистая тьма, клубящаяся вокруг стройных лучей фар. Музыка из магнитолы сменилась на что-то ритмичное, тихо оттарабанивающее свой неясный темп. Микки повернул голову. Профиль Галлагера теперь, без света, казался точёным, созданным из окружающей их тьмы.       — И, раз уж мы победители... — Йен быстро оглянулся на него, их взгляды пересеклись на долю секунды, и он слегка снизил скорость. — Разве мы не можем позволить себе немного отпраздновать? Микки почувствовал, как по спине пробежали мурашки, возможно, от какого-то осознания совершенно наглой свободы, которую Йен Галлагер распылял вокруг себя с каждым словом. И Микки этим дышал. Он потушил сигарету, не отводя глаз от Йена. Старое раздражение не вспыхнуло: ему было... любопытно. Ёбаный в рот, ему было любопытно, он был почти в предвкушении от этого, зная в то же время заранее, куда Галлагер ведёт. Йен, видимо, не дождавшись ответа, снова кинул на него взгляд, и Микки только сейчас понял, что молчал уже слишком долго. Он прочистил горло.       — Нахуй ты свернул? — что ж, это было не совсем то, что он действительно хотел сказать, но единственное, что мог.       — Короткая дорога. И тихая, никто не помешает, — что ж, блядь, если бы Йен сказал это полупьяному вооружённому Микки в замкнутом пространстве машины буквально пару недель назад, Милкович явно бы сбросил весь расслабленный настрой, ожидая нападения. Но сейчас...       — Всё-таки собираешься меня убить, значит? — получилось задумчиво и даже, ёбаный стыд, как-то игриво. Он смотрел, как Галлагер плавно выезжает на широкую щебневую обочину со стороны леса, как заглушает двигатель. Фары выключились, как и магнитола, теперь в тишине салона Микки только слышал шуршание одежды и чужое дыхание.       — Нет, — сказал Йен просто, наконец поворачиваясь к нему и глядя прямо в глаза. Член уже давно распирал ширинку. Лицо Галлагера было теперь совсем в тени, и только глаза лихорадочно поблёскивали в тусклом свете луны, когда его взгляд скользнул по лицу Микки, задержавшись на губах. Он плавно провёл рукой по рулю и сказал почти беззвучно, слова растворились в пространстве между ними: — Я думал о кое-чём другом. Микки не отводил взгляда. То тёплое, довольное чувство в груди меняло форму, сгущалось, превращаясь в нечто более яркое, конкретное и уже знакомое. Сейчас оно осознавалось частью общей победы, частью этого «сегодня можно».       — Например? — собственный голос прозвучал глухо, Микки замер и всё ещё не отводил от Галлагера взгляд. Ему хотелось поддаться этому моменту, позволить удовольствию заполнить голову, позволить тяжёлому пряному чувству затопить лёгкие. Чужие глаза — Микки только сейчас заметил, какие они зелёные, — были полны безумной, заразительной уверенности и смотрели на него с таким нескрываемым желанием, что всё его нутро рвалось в действие. Йен чуть наклонился вперёд, будто намереваясь сказать что-то, и Микки особенно явно почувствовал запах его одеколона, когда он выключил магнитолу, а затем положил руку на бедро Микки. Хотя сам жест казался вопросительным, чужая ладонь с длинными пальцами ощущалась горячей, нестерпимо обжигающей даже сквозь джинсовую ткань. Воздух вокруг стал густым, заряженным. Собственное сердцебиение стучало в ушах, будто через водную толщу, в то время как каждый звук, каждое шуршание одежды в салоне машины слышалось необычайно остро. Это было тупо, это было пиздецки опасно, да и вообще же вся хуйня, происходящая сейчас между ними, была Микки совершенно чужда. Но теперь он не мог думать ни о чём другом. Микки коротко выдохнул, отпуская оставшиеся барьеры, и сделал последнее, что от него требовалось, — перестал игнорировать то, что уже давно решилось в глубине его уставшего сознания. Он привстал со своего места, насколько это было возможно, потянувшись в ответ, когда Йен сократил расстояние между ними окончательно и наконец поцеловал его. Это то, к чему Микки было сложно привыкнуть: инициатива. Галлагер не был тёлкой, которую нужно было трахать, не был пассивным ни в какой мере. Йен хотел его, Микки, и действовал, что заставляло последнего будто замирать на пару секунд в ответ. У него такого никогда не было, поэтому удивительно было узнать, что подобное, оказывается, пиздец заводит. Вообще-то Микки с ним и слюнообмен устраивать не собирался. Никогда этого не делал вот так и не планировал начинать. В прошлый же раз поцелуй вышел сам собой, на эмоциях. Да и тогда, чёрт его дери, он считал, что умрёт на следующий день, так что это не считалось. Теперь же, когда это произошло опять, вспыхнувшее желание оттолкнуть Галлагера погасло под совсем простой мыслью о том, что сейчас, после того, сколько они это делали в прошлый раз, было бы странно говорить Йену, что с мужиками он не сосётся. Чужие обкусанные губы неспешно, уверенно сминали его собственные, сухие и обветренные. Будто у них действительно было время на это. Микки открыл рот шире, напирая, пуская в ход язык, Йен расслабил челюсть, позволяя ему, и, блядь, тихо простонал в поцелуй. Звук, заглушённый и одинокий в тесном пространстве машины, отозвался внутри дополнительной волной устойчивого жара. Поцелуй стал мокрее, жаднее, Микки ощущал, как чужой уникальный вкус оседает на рецепторах, и знал, что Йен сейчас должен чувствовать сигаретную горечь. Его хотелось хватать, прижимать ближе, расстегнуть нахуй рубашку, но в салоне тупо не было достаточно места. Тело ощущалось неловким, у Микки уже ныли мышцы из-за неудобной позы, Йен на секунду отстранился, сев на своё место, быстро выдохнул и снова приподнялся, чтобы поцеловать его. Рычаг передач ужасно мешал, а у Галлагера не было возможности встать нормально, чтобы не биться башкой о крышу, или как-то снизить нагрузку с ног. Пиздец, выбрали место. Чужая большая ладонь легла на щёку, погладила, переместилась на шею, надавливая большим пальцем под челюстью, и Микки в ответ положил свою на чужой затылок, гладя и дёргая волосы у загривка. Блядь. Поцелуй тем временем набирал обороты, Микки уже не понимал, кто ведёт, их рты, их языки, их губы двигались в едином темпе, напирая и снова чуть отступая, чтобы вновь столкнуться, будто они делали это не второй раз в жизни. А ведь он был уверен, что этого второго раза не будет. Микки опустил руку на чужую ширинку: у Галлагера стоял. Блядь, нужно было как-то одной рукой вслепую расстегнуть ремень. Он тупо дёрнул на себя пряжку. Микки выпил не так уж и много по собственным меркам и прекрасно это знал. Нужно было больше, примерно в два раза, чтобы он смог с чистой совестью заявить, что был пьян, когда засунул руку Галлагеру в штаны. Но все лишние мысли уже давно покинули захлёстываемую похотью голову.       — Давай назад, — Йен отстранился. У него совершенно точно мелко подрагивали руки. Он тяжело дышал, его шёпот ощущался таким горячим, что Микки почти ожидал увидеть пар изо рта, хотя в салоне не было холодно.       — Не поместимся, — он с сомнением глянул назад. Микки не ебал, какая именно это модель ауди, но пространство задних сидений выглядело сомнительно.       — Спорим? — Йен мотнул головой, и, кажется, Микки успел уловить игривость в чужом взгляде, пока тот не хлопнул дверью, выходя из машины. Он скорбно выдохнул, сжимая пальцы на переносице. Тем не менее тяжесть внизу живота становилась всё ощутимее, опаляя тело до грудной клетки предвкушающим огнём. В прошлый раз было хорошо. Да охуенно было, чё уж. Что будет в этот? Микки дёрнул ручку дверцы и шагнул на свежий воздух. Их окружала тьма. Микки оглянулся. Тут длинные расчерченные, совсем пустые под зиму поля дорогой отделялись от только начинавшегося, пока что редкого леса. Сильный холодный ветер обжигал кожу, но Микки казалось, что он совсем не замерзал. Верхушки деревьев качались, они сами скрежетали голыми ветками, шурша кое-где держащейся листвой, но он больше слышал их, чем видел, поглощаемых в абсолютной тьме. В больших городах часто забываешь, насколько беспросветна естественная мгла. Кажется, они отъехали достаточно, чтобы стоящую на обочине машину не было особо видно с основной дороги, но Микки всё равно прищурился, всматриваясь в том направлении. Холодные порывы ветра били в лицо, отрезвляли, он пожалел, что не взял с собой куртку. Эта небольшая заминка с сидениями заставила Микки сбиться с первоначального куража момента, но сильно задумываться о том, что сейчас случится, он всё равно не собирался. Не происходило ничего необычного. Микки хотел трахаться — Микки сейчас потрахается. Все остальные неважные детали, как другой мужик в качестве партнёра по ебле, значения не имели. Йен тем временем пытался выиграть им место, максимально задвинув вперёд передние сидения. Кажется, он был прав: сзади образовалось достаточное пространство, чтобы можно было питать какие-то надежды на секс там.       — Фары выруби, — собственный голос казался ужасно громким, несмотря на свистящий в ушах ветер. Галлагер заглушил двигатель и щёлкнул переключателем слева от руля, выключая бьющие лучи. Он обошёл машину к тому месту, где стоял Микки, открыл дверцу и игриво сказал:       — Видишь? По-моему, ещё как влезем.       — Как бы ты себе это ни представлял, ловкач, — Микки покачал головой. Несмотря на остудившуюся голову, возбуждение, всё ещё устойчивое, горело и плясало внутри, отсылая в стороны искры. Йен хмыкнул, встал перед ним и, не спеша протянув руку к его щеке, снова поцеловал его. На это раз получилось спокойнее, но глубже, Микки провёл ладонью по чужому затылку, затем плечам, второй ладонью болезненно сжимая чужой бок. Йен укусил его нижнюю губу, и Микки недовольно прорычал куда-то в поцелуй. Темп нарастал. Руки Галлагера суматошно вцепились в его ремень, подёргали в попытках вслепую определить, где язычок, и наконец расстегнули его. Микки, слишком сосредоточенный на чужом распаляющем языке, в моменте осознал, как на улице холодно. Он оттолкнул Галлагера, упираясь ладонью в грудь.       — Ты щас весь тёплый воздух из машины выгонишь, — дверца всё ещё была открыта, Микки без труда залез внутрь. Судя по звуку, Йен хмыкнул: Микки почти не видел его лица. Но медлить не стал, так же забираясь в машину и хлопая дверью за собой. Микки развернулся к нему спиной, вставая на колени и упираясь скользкими ладонями в кожаную обивку. Йен сзади мгновенно его понял, пристроился сзади, одну ногу спуская вниз, упираясь в днище машины. Центральный тоннель внизу между сидениями, видимо, мешал ему удобно расположиться, но Галлагеру было откровенно наплевать, судя по тому, с каким усердием он налегал на Микки, пытаясь укусить-поцеловать его куда-то в загривок. Это было неудобно, места было критически мало, развернуться было негде. Микки расстегнул собственную ширинку, и не без помощи Галлагера они кое-как стащили с него джинсы вместе с трусами. Быстрее, быстрее. У Микки в голове уже начинал бить набат, он ебануто хотел, не мог ждать, а Галлагер всё ещё, блядь, копошился сзади в попытках приспустить собственные брюки и одновременно снять, не порвав, рубашку. Кажется, в салоне послышался глухой удар его башки о крышу машины и последующее шёпотом «блядь». Когда с этим наконец-то было покончено, Йен снова вернулся к нему, задрал расстёгнутую рубашку Микки, и его широкая горячая ладонь прошлась вдоль позвоночника, пока бёдра, блядь, упирались в задницу Микки и настойчиво тёрлись об неё. Давление сводило с ума, Микки качнулся в попытке получить больше контакта — Йен сзади захлебнулся вздохом. Руки со спины торопливо пропали. Сзади что-то зашуршало и, оглянувшись, Микки в темноте увидел, как Йен вытащил из кармана брюк презик. Готовился, значит? Губы разрезала ухмылка. Так вот для чего Галлагер с самого начала приезжал к его квартире. И запомнил же дорогу, гад. Йен надел презерватив на пальцы и, как следует собрав слюну с собственного языка, на пробу без дальнейших прилюдий толкнулся ими в задницу Микки. Тот вздрогнул от неожиданности. На растяжку времени и терпения у Микки не было, да и не так давно он засовывал в себя пальцы, буквально пару дней назад, вспоминая дрочкой их с Йеном первый перепих. Поэтому он дёрнул тазом вбок и огрызнулся:       — Да не надо пальцами туда лезть, давай уже. Йен ничего не сказал, но пальцы поспешно убрал, снова наклонился к нему, вперёд, и горячий крупный член наконец-то плавно проехался где-то между ягодиц. Блядь. Его хотелось внутрь, хотелось почувствовать, как он будет давить и распирать, вытрахивая из Микки остаток лишних мозгов. Собственный хер от этих мыслей заинтересованно дёрнулся, твёрдый и как никогда готовый. Судя по ощущениям, кажется, Микки закапает всю обивку салона под собой предэякулятом. Если бы ему было не похуй.       — Поторапливайся, блядь, — просипел задушенно Микки. Было неудобно, локти то прилипали к кожаному сидению, то скользили по нему, когда он пытался их переставлять. Он тут же услышал характерный звук сзади: Йен сплюнул в ладонь и торопливо растёр по члену. Без смазки так без смазки, похуй, лишь бы скорее уже. Горячие ладони тяжело потянули его за бёдра назад, заставляя, прогнувшись, лучше открыться. И мгновение спустя Микки почувствовал, как головка втолкнулась внутрь почти без подготовки. Подготовки всё-таки абсолютно не хватало: было ужасно узко. Колени Микки были расставлены так широко, как того позволяло сидение, но даже это особо не помогало. Йен качнулся назад, сплюнул на ствол вниз ещё раз, и двинулся обратно внутрь, теперь настойчивее. Тянущая царапающая боль в заднице всё ещё мешала получать удовольствие в полной мере, но теперь процесс будто пошёл получше. В этом что-то было, каждый рваный толчок позволял Йену проникать всё глубже, жёстко и утверждающе. Галлагер крепко сжимал его бёдра, не давая отстраниться и насаживая на себя. О да, блядь, он скучал по этому упоительному чувству заполненности, внутри будто не осталось места вообще. Микки качало, сидения под ним скрипели и скользили, в тёмном пространстве салона явно было слышно каждый вздох, каждый тяжёлый полустон. Держать тело в таком положении было тяжело, особенно, когда Галлагер, блядь, так наваливался. Микки опустился вниз, ложась на грудь, руки неудобно цеплялись за обивку, за дверцу перед собой, не зная, чем себя занять. Неестественный выгиб спины отозвался болью в пояснице, но таким образом член Йена идеально попал по простате, и перед глазами разом всё побелело. Пах окатило жаром, когда Йен при особенно твёрдом толчке просунул руку вниз и крепко обхватил его член, даже не надрачивая, а просто сжимая и на контрасте бережно поглаживая у головки обильно сочащийся смазкой орган. Тем временем темп постепенно ускорялся, насколько это было возможно при таком неудобстве. Микки чувствовал, как исказилось собственное лицо, как брови были сведены к переносице над закрытыми глазами. У него в голове взрывались петарды, тело горело адским пламенем от желания кончить или хотя бы иметь чуть большую манёвренность. Однако Йен окончательно опустился на него, согнувшись в три погибели и фиксируя Микки на одном месте, и теперь горячо дышал в спину, тыкаясь губами тут и там. Отстраниться было невозможно. Галлагер, как печка, просто генерировал тепло, всё его тело было ошпаривающим, наваливалось сзади, сверху, со всех сторон, заключая Микки в клетку. Его мокрые поцелуи оставались на плечах, на загривке, он царапал зубами, мял кожу, продолжая качать бёдрами, пока Микки не мог выгнать из головы мысль, что это, блядь, был лучший секс в его жизни. Он закусил изнутри собственную губу, чтобы не издавать позорных стонущих звуков, кажется, раздирая её до крови. Ему хотелось взвыть от того, как охуенно правильно головка внутри попадала по простате, от того, насколько его хотели, от того, как верно Йен угадал, что Микки штырило от прикосновений к шее, от чувства, что его, блядь, брали, не спрашивая, хорошо ли, но отдаваясь процессу всецело. Было ужасно жарко, от их звучащего в унисон сиплого дыхания закладывало уши, и Микки, как сквозь пелену, понадеялся, что стёкла не пропускают ничего наружу. Как будто, блядь, качающейся во вполне очевидном темпе тачки было бы недостаточно какому-то случайному гуляке, вдруг бы очутившемуся в полях посреди ничего. Темп почти сбился, Йен приподнялся с него, дёрнул на себя, чтобы распластанный под его весом Микки приподнялся тоже, и ускорился, попадая, куда надо, на каждом ёбаном толчке. Его рука, до этого больше сжимавшая член Микки, чем двигающаяся, собрала смазку с обильно текущей головки и крепко заскользила с чавканьем вверх-вниз в едином с толчками ритме. Это просто невозможно было больше терпеть. Из горла Микки вырвался низкий задушенный звук, член дёрнулся и спустил-таки белую сперму на многострадальную чёрную обивку. Всё внутреннее напряжение будто в момент исчезло, обнулилось, Микки был новым, блядь, человеком. Йена порча машины кончой, кажется, не волновала совсем, он пытался тянуть, натягивать его на себя, пока Микки жмурился от неприятного чувства гиперстимуляции после оргазма, когда толстый член снова и снова проезжал по простате. Через несколько толчков Йен дёрнулся, кончая внутрь, и завалился на него. Громкое, лишь немного сбитое дыхание опаляло шею. Микки, уже к тому моменту пришедший в себя, подождал несколько секунд и, проигнорировав пальцы на лице, явно намекающие на поцелуй, приподнялся. Только сейчас он ощутил сладкий тяжёлый запах пота, в машине было ужасающе душно. Локоть ткнулся наугад куда-то назад в очевидном требовании съебнуть:       — Двигайся, ну, — Йен в ответ драматично простонал ему в ухо и хрипло спросил:       — Это что, была моя плата за то, что подвёз?       — А нахуй я бы ещё с тобой поехал? — спиздел. По телу разливалось сытое удовлетворение. Йен, кряхтя, откатился назад, пытаясь в темноте найти расбросанные по салону вещи. — Считай, секс по вызову. Галлагер бросил в него джинсы с бельём, но Микки видел в темноте улыбку на его губах. Стараться на неё не отвечать было нелегко. Оставшаяся дорога прошла без происшествий, если не считать того, что сидеть на заднице теперь с непривычки было отчаянно неудобно. Хоть Микки и чувствовал на себе любопытный взгляд каждый раз, когда ёрзал, они доехали почти без разговоров, чему Микки был очень благодарен. Галлагер высадил его в одном из нейтральных запустевших районов, где знакомые не могли бы заметить их вместе.

***

Что ж, после того дня стало очевидно, что они будут трахаться. И в момент, когда это осознание всё-таки стукнуло Микки по башке, в животе появилось настойчиво тянущее чувство. Их с Галлагером ебля явно была не последним разом, по крайней мере, сам Галлагер явно тоже это чувствовал, хотел и абсолютно точно настаивал, если судить по тому, с каким азартом он хватался за любую возможность, чтобы намекнуть Микки на это взглядом, жестом или двусмысленной репликой. Милкович с лёгкостью мог бы выбить эти идеи из тупой рыжей башки кулаками, мог бы быть уёбком и оборвать всё это на корню. Он без сомнений смог бы заставить Галлагера бросить эту ебланскую затею. Ему точно следовало бы, однако теперь в ответ на любой намёк на место злости в мысли стремительно заступала бурлящая под кожей похоть. Если бы он был педиком, он бы признал, что Галлагер был вполне смазливым для пацана. Веснушки на бледной коже, рыжие волосы, приятное лицо и большой член — он как будто вышел из засаленных донельзя порнушных журналов и теперь постоянно маячил под боком, что отвлекало и толкало Микки на дохуя неправильные решения. Йен был слишком рыжий, весь какой-то несуразный и долговязый, неестественно бледный, с веснушками даже на животе, и его хотелось. Признать это пришлось, потому что хотелось с такой силой, с какой никогда и ничего не хотелось до этого. Даже просто от воспоминаний о ебле с ним низ живота скручивала знакомая горячая судорога желания. Микки так-то всегда был далеко от этой голубой темы. Батя такое не одобрял критически, хуёвый район, да и весь Бордило, включая его самого, — тоже. Микки прекрасно помнил, как самолично выбивал членососам зубы, когда ещё не забил на школу, и ничего никогда его не смущало. Да и трахал-то он баб всегда. Кроме, пожалуй, тюрьмы. Но там — другое дело. Там вставлять какому-нибудь Лукасу или Итану было вполне в порядке вещей. Один из самых приятных способов утверждения авторитета, если бы Микки кто-то спрашивал. Он не находил нужным запоминать лицо чувака, чаще и полезнее — спину, заломленные руки и чужое натужное сопение в матрас. Так делал он, так делали его братья, его дяди, его батя в конце концов. И это не делало их петухами, очевидно. К своим двадцати двум Микки попадал за решётку трижды: один раз по малолетке за грабёж, два — снова за грабёж и за средний вред здоровью. Но, попадая на свободу, Микки исправно трахал тёлок — как и поступает нормальный пацан. Думал он там, блядь, не думал о ебле с мужиками в это время — неважно. Главное, что не было ничего. Микки прекрасно помнил, как имел других парней в тюрьме: на чистой механике. И он совершенно, блядь, точно не наклонялся, не упирался грудью в спину, не целовал, не стонал в чужую шею и не хватал суматошно чужое тело. Йен делал всё вышеперечисленное говно, и, когда Микки об этом задумывался, это вызывало в нём какую-то внутреннюю волну протеста. Если в жопу трахаться с мужиками в целом было плохой идеей, то трахаться так — было самой что ни на есть пидораснёй, как ни посмотри. И вот Галлагер — чувак явно со странностями. Даже внешне он ярко выбивался из всего их окружения, Микки больше ожидал бы увидеть такого на какой-нибудь яхте, попивающим игристое, чем в их среде. В остальном он был будто бы из своих, если исключать, конечно, раздражающую доёбистость и отсутствующее чувство самосохранения: в вопросах, связанных с пидорством, особенно. Так что было бы вполне удобно спихнуть на него всю вину за то, что происходило. Но Микки ведь первый полез. Выходило, как назло, что виноват был он сам. Микки не любитель был винить себя и забил бы хуй на всё дело разом, как делал это обычно, но теперь не мог. Не просто трахаться — именно принимать у мужика было промахом весомым достаточно, чтобы оправдание было необходимо найти. И, спустя один неприятный пьяный вечер, полный раздумий, оно нашлось. Он уже засовывал в себя пальцы и раньше, до Йена, особенно когда препирало по пьяни. Ещё тогда, в камере, когда Микки вставлял кому-то, было интересно, каково это: принимать что-то в жопу. Чисто спортивный интерес, но, когда он откинулся с зоны, попробовал первой же ночью. В тот раз пальцы, засунутые в себя в темноте, пока все спят, много удовольствия не принесли и он со стыдом и разочарованием бросил эту затею. Но навязчивое желание получить что-то внутрь, заполнить себя чем-то никак не уходило, сколько бы он ни игнорировал его. По этой причине затем Микки попробовал ещё раз и ещё, как-то приловчился, привык, и дело пошло. Это не стало проблемой, не член же, а дальше пальцев никогда не заходило и не должно было зайти. Микки дрочил так не всегда, далеко не всегда, только когда точно знал, что никто не спалит. В общем ему просто нравился другой способ дрочки, это же не делало его сучкой или типа, блядь, того. Значит, и замена пальцев на что потолще не делала. Ну, видимо, фетиш был у него такой, так какая разница? Чуваки и криповее вещи делали, кто-то, вон, на трупы надрачивал, так что его небольшой секретный заскок явно не считался. Тем более, например, Галлагера возбуждали все эти слюни и телячьи нежности во время траха, а Микки это терпел ради хорошей, в остальном жёсткой ебли. Так почему его небольшое увлечение предметами в собственной заднице вдруг могло бы не считаться чем-то нормальным? В тот раз примерно на этом моменте поддатый мозг успокоился окончательно, вопросов к себе не оставалось, так что Микки с глубоким, пока ещё зыбким, удовлетворением человека, решившего наконец проблему, смог на время просто привычно забить. Зато он ещё как минимум пару раз отлично потрахается, и эта мысль вызывала острое предвкушение, а также соответствующее движение в штанах. Главное, чтобы не спалил никто. Тем временем потянулись рабочие, но от этого не менее разнообразные дни. Кажется, сверху решили нагнать деятельности в порт, потому что стройка продолжалась стремительными темпами, грузы, далеко не всегда нелегальные, стали ходить почти каждый день, а народу становилось всё больше и больше. Из Бордило Босс привлёк не только их с Галлагером, не только убитого теперь Мартинеса: Микки узнавал знакомые лица тут и там. Из самых разных группировок и с разных районов, они занимали как места пониже, так и примерно равные им с Галлагером. Это серьёзно напрягало. В отличие от многих других городов, Бордило, хотя имел такой потенциал, не смог подняться совсем уж высоко по одной простой причине: разрозненность. Общая волна криминализации, которая навсегда изменила их жизни четыре года назад, вдруг сделала всех их из уличной шпаны огромного нищего гетто кем-то большим, кем-то, у кого есть доступ к власти и деньгам. Вот только ни общей организации, ни договорённостей не возникло: и там, где в других городах имелось одно единое ядро, подминающее всех под себя, в Бордило куча равносильных претендентов на эту роль вечно грызлась между собой, поделив город на зоны влияния. Конфликты за территорию стали ежедневной рутиной, которая ни к чему в результате не приводила: даже крупные семьи не обладали такой силой, чтобы окончательно уже задавить нахуй соседей. И теперь представители этих разных очагов власти города исправно ходили на работу в один и тот же порт, хотя и не занимали равнозначные позиции, что тоже с лёгкостью могло бы стать причиной конфликта. Микки был уверен, что в какой-то момент это не могло не перерасти как минимум в драку, если не в перестрелку, и настороженно ждал этого. Правда, времени на то, чтобы загоняться по этому поводу, теперь почти не было. Казалось, он был занят почти всегда. Бывали дни, если товар легальный, когда схема была простая — Микки ставил дай бог человек пять на перевозку и десять в порт, сам мог даже не приезжать на место погрузки, а затем просто получал звонок о том, что всё прошло без накладок. Не красота ли? Можно было отсыпаться дома, можно было уезжать в Бордило, помогать бате с какими-то семейными делами, да собственно что угодно можно было делать. Но всё чаще и чаще приходили другие дни, заставляющие Микки жалеть о каждом принятом жизненном решении, когда перевозили ебаную контрабанду. В назначенный день часов так в шесть утра он получал звонок от секретарей, кураторов груза, да тех же логистов — Галлагер в этой рулетке не попадался ему ни разу — с вполне чётким поручением сверху: обеспечить прохождение таких-то контейнеров с таким-то количественным содержимым такого-то товара через такой-то причал в такое-то время. И будь добр, обзвони теперь бригадиров докеров, чтобы пригнали рабочих и кран; найди и вызвони тех, через чью территорию груз ехал до этого, собери на дело кучу людей в своём подчинении, которые работать-то не хотят и тебя в хуй не ставят, подъедь с ними на место передачи груза, сверь, что всё с ним о’кей, и проконтролируй, чтобы охрана была и на пути следования, и на территории погрузки, и въехало всё в порт вовремя. А потом дождись отплытия судна, отчитайся об успешной поставке и, пожалуйста, в какие-то полвторого ночи ты свободен. Завтра, кстати, тоже ценный груз. Тоже в шесть утра. Наверное, такое никогда не могло стать рутиной. Каждый день что-то происходило, что-то где-то накрывалось, шло по пизде, Микки весь в мыле должен был куда-то ехать, что-то решать, с кем-то разбираться. Весь штат порта теперь активно переформировывали. Если верхушка в лице Дерса и ещё одного мужика, непосредственного начальника Микки, которого он сам в глаза не видел, ещё оставалась неизменной, то всё ниже постоянно бурлило. Он работал то с одними людьми, то с другими, так что ситуация экстренного поиска чьего-то номера телефона была раздражающе частой. В его обязанности то добавлялись какие-то вещи, то уходили, нельзя было точно знать, чего ждать от следующего дня. Но в общем эта бесконечная череда ситуаций, грозящих провалом, стала чем-то привычным. В конце концов, не то чтобы до этого его жизнь была ебейшим сахаром, просто поднялись ставки. И всё же он чувствовал облегчение от того, что из-за кучи народа в порту ответственность с его шеи со времён прошлой поставки была подснята, ложное ощущение сохранности в толпе позволило расслабиться мозгу, и липкий страх по поводу поставок становился всё более редким. Больше он никакие контейнеры нигде не потеряет. Бурление, в котором он то должен был активно что-то решать, то чуть ли не лишь номинально присутствовать при транспорте, давало полное ощущение нахождения в водовороте. Его кружило, несло в неизвестном направлении, суматоха дней повторяла друг друга в бесконечном цикле, а он не мог остановиться. Переменной, которая преобразила всё, стал Йен. Они действительно начали ебаться, хотя Микки долго не мог сам как следует проявить инициативу. Хотелось нещадно, но тупо не выходило: быть просящей сучкой Микки позволить себе не мог. Приходилось ждать, когда ей станет рыжий лобок. Он-то как раз не стеснялся намекать Микки на секс всеми доступными методами, как только гордости хватало, зато это позволяло Микки со спокойной душой снисходить до регулярного перепиха с ним. Сначала Галлагер, например, подлавливал его в одиночестве после рабочего дня и недвусмысленно намекал на продолжение вечера, а Микки, ёбаный пиздец, соглашался и шёл за ним в отдалённые помещения уже полупустого порта. Однако со временем Микки как-то привык, что ли, и начал и сам, видя рыжую башку в толпе, искать возможность дать тому понять, что перепихнуться в тачке где-нибудь после погрузки он, в общем-то, только за. Так и пошло. Стало правилом и нормой после собрания в ночи переться окольными путями к полупустым подсобкам в строящемся корпусе и знать, что Галлагер в эту самую минуту спешит туда же с той же самой очевидной целью. Случалось иначе — когда разрядка нужна была вот прямо сейчас так, что сдохнуть, и тогда встречи становились спонтаннее. Риск был ебейший: если бы их поймали, оба уже бы гнили в могилах, но Микки чувствовал себя до смешного неуловимо и безнаказанно, когда раз за разом предпочитал эти встречи безопасности. К тому времени, как третий причал отремонтировали и ввели в дело, они облюбовали несколько подсобок под черновой лестницей. Там, где ещё не проложили как следует проводку, где не шли активные ремонтные работы, потому что ни камер, ни строителей по ночам там не было, потому что она закрывалась на ключ, потому что она была сквозной, а наличие второго выхода ебать как успокаивало. И потому что очень классно было сталкиваться разгорячёнными телами раз за разом, путаться в тесных шмотках и только слышать чужое дыхание над ухом в почти полной темноте каморки. Ни один из них не обращал ни малейшего внимания ни на ремонтную пыль, забивающую нос, ни на сырость, ни на пробивающий запах краски и прочие неудобства. Всё зачастую было просто и быстро: встретились, потрахались, разошлись. Но к хорошему быстро привыкаешь, и их ебля быстро вошла в привычку наравне с курением. И, как курение, с каждым разом требовала большего. Холодная январская морось и плёнки подледенелых луж окончательно сменились жиденьким снегом и колючим февральским ветром с моря. Прошли недели, и к тому времени, как порт принял второй крупный танкер, их встречи во мраке подсобок вновь видоизменилось. Йен сделал эту зиму по-настоящему жаркой. Они встречались всё чаще, в ход шла любая возможность, Микки сам не заметил, когда стал на автомате ежедневно искать лазейку, чтобы успеть поебаться. Он давно вошёл во вкус, секс перестал быть неким редким событием, праздником непослушания, но стал самой приятной частью дня, ритуалом, привычным и необходимым, без которого он быстро становился раздражительным, и даже само тело, казалось, привыкло постоянно быть отлично выебанным. Идя на дело, Микки не мог не подумать о том, чтобы потрахаться, и, если вдруг с Йеном пересечься не выходило несколько дней к ряду, чувствовал острое разочарование, а под рёбра заползала назойливая пустота неудовлетворения. Их тайна жадно поглощала всю остальную жизнь, обрастала местами: они всё ещё трахались в подсобках; в машине Йена и в машине Микки, отъезжая туда, где их не мог бы настичь любопытный взгляд; пару раз в туалетах баров в Сакузе; и даже как-то заваливались в открытую почему-то котельную жилого дома относительно недалеко от здания порта. Самыми приятными были дни, когда Галлагер, который, как понял Микки, имел куда бóльшую загруженность, чем он сам, был занят в течение смены, но свободен на следующий день. Потому что тогда ночью Микки мог вызвонить рыжий самотык на ножках, чтобы тот самодоставился к Микки на хату. Ну или же рыжий сам приходил к нему под дом, оставляя машину в паре кварталов оттуда. Он заваливался в квартиру, привозил выпивку и, наверное, это был лучший вариант, потому что у них была вся ночь. Отсутствие соседей теперь играло лишь на руку — Микки в голову не приходило задумываться, мог ли кто-то их услышать во время таких визитов. Ни в какое сравнение это не шло с сексом в любых других обстоятельствах, когда каждый позорный звук, вылетающий из горла, нужно было жёстко гасить. Бывало, они трахались раза по три в день — хоть и всё украдкой, а бывало, напряжённая неделя проходила без единого касания, когда Микки даже не видел Галлагера на протяжении многих дней и сам утопал в работе. И тогда это вынужденное воздержание, эта мучительная пауза только заставляла их обрушиваться друг на друга с двойной силой при первой же возможности. Рутина потихоньку отходила на задний план, становилась фоном, монотонным гулом, поверх которого только и существовал график их рискованных встреч. Йен особенно сильно проявлял желание пересекаться с ним. Их должности были связаны, и плотно, но стабильно совпадали как-то так, что они встречались на работе лишь изредка, чаще были раскиданы на разные поставки. Галлагер явно воспринимал это как что-то, подлежащее немедленному и необходимому изменению, но, видимо, долго не мог ничего с этим поделать. Пока, наконец, возможность не представилась. Как-то утром, когда Микки ожидал очередных указаний насчёт груза, вместо безразличного тона чьей-то секретарши или любого, блядь, другого логиста порта, на той стороне трубки прозвучал именно Галлагер. Странно было слышать его так. Лишённый эмоций и чёткий, голос казался почти незнакомым, и тем не менее Микки уже не спутал бы его с другим даже через искажение телефона. А когда Микки в ахуе уточнил: «Галлагер?» — на той стороне воцарилась секундная внезапная тишина, будто тот запнулся, а затем послышался тот же голос, но уже с уловимой улыбкой, который с непонятной радостью подтвердил, что да, это он самый. С этого момента любые другие секретари для Микки перестали существовать. Неизвестно, как Галлагер это провернул, но теперь указания сверху передавались только им, другие люди не попадались на линии вообще. Где-то через неделю в таком режиме выяснилось, что это было... очень удобно. Йен со своей встроенной самонаводкой быстро понял, что именно ему нужно и в каких подробностях. Для Микки оставалось тайной, нахуй Галлагер делал лишнюю работу, но тот сам звонил бригадирам, сам выходил на связь с рабочими, сообщая Микки только результат. Пришёл конец бесконечному потоку телефонных звонков: Йен сразу диктовал ему номера нужных людей. Почти наверняка это должно было напрячь Микки, однако такая схема была ахуительно удобной и не подводила ни разу. В конце концов, может, это нововведение, и теперь так работает каждый логист порта, так что Микки принял этот подарок судьбы с распростёртыми объятиями. В общем-то ебля с Йеном Галлагером занимала всё больше и больше места в его рутине, вытекая и за пределы порта. Однако его образ жизни просто обязывал к спусканию стресса. А, как бы Микки ни хотелось это отрицать, Галлагер был отличным, самым действенным за всю жизнь способом снять напряжение и развеяться. И путей, как развеяться с Йеном Галлагером, становилось больше. Милкович давно уже замечал заброшки на окраине Сакузы. Три-четыре этажа недостроенных домов манили взгляд, но он благополучно забыл о них, поглощённый суматохой новой жизни. Теперь же прошло достаточно времени, чтобы желание туда смотаться победило. По неизвестным самому себе причинам Микки всегда питал тёплые чувства к таким местам. На отшибе, где людей особо нет и можно просто заняться, чем хочешь, с пустой башкой. Может, сказалось детство в доме ужасов Милковичей, где понятием личного пространства можно было разве что подтереться, хуй разберёт. Но ещё пиздюком он в Бордило искал, где бы так уединиться. Находились места под эстакадой, ещё не прибранные к рукам бомжами, крыши торговых комплексов или отелей, где внизу шумел народ, а наверху был лишь ветер и охуенный вид, но лучше всего была заброшка. Поменьше, правда, чем тут, в Сакузе. Но и там можно было, например, с кайфом пострелять. Чем Микки и собирался заняться теперь тут. Здание было в неплохом состоянии для брошенного. Строились явно жилые дома, непохожие на типичную инфраструктуру Сакузы. Город, видимо, планировал расширяться, а потом страна окончательно ударилась в разруху, а значит, бабла на нововведения не осталось. Это был целый комплекс, пять восьмиэтажных зданий, некоторые из которых обзавелись и стенами, и оконными проёмами, и крепкими лестницами, а некоторые могли похвастаться только серым общим каркасом этажей и кое-где оставшимся кладками стен. Кажется, народ сюда не особенно захаживал. Граффити были, пустые бутылки были, разбитое стекло и прочий хлам был, однако как-то... мало? Даже самые отчуждённые места в Бордило пестрили следами прошлых посетителей, а тут создавалось ощущение, что пару раз сюда наведалась какая-нибудь компания подростков и на этом всё. Даже следов ночлежки бомжей не было видно, хотя не то чтобы Микки искал. Может, дело было в отдалённости от города? В любом случае, это было только на руку. В уединённых местах всегда легче дышалось. Гравий шуршал под ногами, пока Микки в сумерках шёл к одному из зданий, оставив машину позади. Оно сохранилось как раз достаточно, чтобы не обдуваться прямыми потоками ветра со всех сторон, но наполняться свежим воздухом. Он не первый раз был здесь, желание тупо пострелять, чтобы снять давление с башки, настигало его время от времени, в результате вылившись в такие поездки. Микки любил это чувство — быть единственным живым в мёртвом здании, как будто весь остальной мир с его проблемами схлопывался и переставал иметь смысл. Внутри пахло сыростью и пылью, холодный ветер свободно гулял в оконных проёмах. Второй этаж прекрасно подходил для импровизированного тира: не нужно подниматься высоко, помещение находилось совсем рядом с лестницей, и там как раз было достаточно бутылок, чтобы не заморачиваться с поиском цели. А главное, даже вечером внутрь попадало необходимое количество света, чтобы всё ещё можно было стрелять. Он был как раз в процессе попыток соорудить из досок, что валялись на заброшенной постройке в изобилии, мишени в виде голов муслимов. Надо было в следующий раз принести баллончик. Он как раз поднимался по лестнице, обдумывая планы на сегодня, когда где-то неподалёку раздался одиночный выстрел. Микки замер, сердце на секунду пропустило удар. Он машинально нащупал пушку, та была на месте, и подождал. Ни до выстрела, ни после не было ни криков, ни голосов. Что, местные завлекают сюда своих недругов и убивают в тихушку? Через десять секунд выстрел бахнул снова. И, чуть погодя, ещё раз. Звук отражался от стен, приумножаясь в колодце зданий, однако Микки всё же показалось, что выстрелили совсем недалеко. Он, до этого замерший на лестнице, сделал ещё несколько шагов наверх и аккуратно выглянул в проём окна. Глаза забегали, ощупывая округу в полутьме, когда в ближайшем здании справа Микки увидел явный свет фонаря. Он прищурился. Это был такой же второй этаж, и поэтому Микки даже мог просмотреть силуэт. Кажется, там был лишь один человек, явно мужчина, и, судя по стойке, он занимался тем же, чем планировал Микки, — просто стрелял. Правда, своим выбором занятий мужик скотски ставил под угрозу планы, потому что вся прелесть уединённого места была сейчас же разрушена каким-то хреном, заявившимся сюда раньше него. Пока Микки прикидывал, уебать отсюда ему самому или прогнать нахуй мужика, упомянутый мужчина подошёл ближе к разворошенному оконному проёму и, взяв с него что-то, видимо, перезарядил пистолет. Сумрак позволил остаткам света выхватить из полутьмы рыжие волосы. Ведомый охуительным сумасшедшим предположением, Микки присмотрелся внимательнее, высовываясь в проём окна: и блядь, это был Галлагер. Совершенно точно. Йен снова отошёл в глубь помещения, но его тёмный силуэт просматривался и теперь узнавался вполне себе отлично. Не одному Микки, видимо, пришло в голову замечательное место для проведения досуга. Микки подзавис. С Йеном они виделись регулярно, регулярнее некуда. И перед работой, и на работе, и после работы, и на выходных. Легче было назвать, когда и при каких обстоятельствах они не пересекались. Запасы презиков теперь хранились в машине, в квартире, в карманах любых джинсов или брюк и регулярно обновлялись. В общем, приходя сюда, в первую и самую главную очередь он хотел позаниматься своей хуйнёй в полном одиночестве. С другой стороны, если говорить честно, общество Галлагера не бесило его в последнее время от слова совсем, что уж говорить о том, что перспектива отлично потрахаться привлекала ещё как. Все эти размышления пролетели в его голове, уже когда он, спустившись во двор и преодолев расстояние между домами, нашёл вход в здание, где был Галлагер, и снова поднимался уже по другой лестнице. Микки старался шагать бесшумно, чтобы шаги не отдавались эхом на лестничных пролётах и не выдавали его. Второй этаж встретил его серым пустым помещением с чёрными провалами широких окон. Микки остановился в проёме и прислонился плечом к части стены, где должен был быть дверной косяк. Галлагер стоял спиной к нему, целясь во что-то, стоящее на каменной кладке, когда Микки подал голос:       — Кто это у нас тут? — протянул он таким тоном, будто застукал Йена за чем-то неприличным. Фразочки школьного задиры никогда не уходят из головы полностью, а? Галлагер вздрогнул и резко обернулся, что-то выпало из его рук и покатилось по полу. Он шокированно пялился на Микки с секунду, видимо, пытаясь разглядеть его в полутьме, пока наконец его плечи не опустились:       — Микки? — он улыбнулся. — Ты что тут делаешь?       — Шпионю за тобой, очевидно, — Микки оттолкнулся от стены и пожал плечами, пытаясь сохранить серьёзное лицо. — Мне ж заняться нечем больше. Йен хмыкнул, качнув головой, и улыбка на его лице на пару мгновений стала шире. Он сразу подхватил игру:       — Да ну? И много успел увидеть?       — Ничего особо интересного, чувак, ты скучный, — он легко толкнул Галлагера в плечо, проходя мимо и пытаясь рассмотреть, во что именно он стрелял. На этот раз ухмылка всё же прорезала его губы, когда он развернулся на Йена. — Или тебе есть, что скрывать?       — Кроме тебя? — Йен сделал паузу, будто давая Микки время среагировать, но тот лишь поморщился. — Нечего, — Галлагер развёл руками. Микки хмыкнул. Подобные фразы, намекающие на их связь в любом её проявлении, потихоньку начинали ебать ему мозг каждый раз при общении с Йеном, но сейчас он просто отмахнулся от этого. Потом разберётся. Микки опустил взгляд вниз.       — Ага! А это у нас что? — в стремительно надвигающейся полутьме он с трудом рассмотрел предмет, выпавший из рук Йена ранее. Микки присел на корточки и взял нечто в руки. — Эт чё, фонарик? — он нащупал кнопку на корпусе и кликнул её, включая, выключая и снова включая. Яркий свет залил пол, мусор на нём и ботинки Йена. Микки бесцельно поводил лучом по помещению вокруг.       — М-м-м, ага, — Йен, кажется, мало был обеспокоен, что Микки забрал его вещь: слишком спокойная реакция для геттовского отброса. И раньше Микки увидел бы тут какой-то подвох, но теперь ему было очевидно: это просто Галлагер весь из себя фрик. И похуй ему, что Микки лапает его вещи. Галлагер тем временем пояснил: — Для стрельбы, чтобы вечером удобнее было. Правда, я так и не прикупил специальное крепление на ствол. Галлагер посмотрел на всё ещё сидящего на корточках Микки сверху вниз, и Микки, подняв на него глаза, приставил фонарик к подбородку так, чтобы свет и тень уродовали его лицо окончательно. Йен усмехнулся, наблюдая за его внезапными ребяческими кривляниями:       — Зрение попортишь. Это тактический фонарь, они мощные. Говорю же, для стрельбы, — он протянул раскрытую ладонь в ожидании, будто не желая забирать, а прося вернуть обратно, но Микки встал с корточек и двинулся к предполагаемым мишеням.       — Дай угадаю, стреляешь ты просто по... — он посветил себе, разрезающий темноту луч попрыгал по стенам, — ага, по бутылкам. Он с упрёком обернулся на Галлагера. Бутылки испокон веку считались самой лёгкой, неудобной и, что главное, примитивной мишенью. То, что Микки сам не брезговал пострелять по бутылкам, пока не завершил сооружение нормальной мишени, Йен и так никогда не узнает, так чё бы не поддеть.       — Тебе лишь бы поосуждать, — Галлагер закатил глаза. — Тут всё равно нихуя больше нет подходящего. Видно было, что он и свои бутылки привёз, и тут собрал: их было много. Милкович вскользь предположил, что штук двадцать, не меньше. И ещё столько же небось валялось во всём здании, если хорошенько его обыскать. Микки достал глок и прицелился. Непонятно было, как держать руку с фонарём, чтобы нормально освещать цели. Он успел выстрелить только раз и промазать, пуля взвизгнула, срекошетив от бетона рядом с бутылкой. Бывшее пиво даже не качнулось.       — Ну! — Галлагер скривился и подошёл забрать у него фонарь. — Дай сюда. Смотреть больно. Он встал рядом, плечом к плечу с Микки — тепло его тела ощущалось даже через верхнюю одежду. Галлагер достал собственный глок, пристроил корпус фонаря вдоль ствола, и примерно на этом моменте мозг Микки немного поплыл. Пальцы Йена, длинные и бледные, умело сложились в своеобразный замок. Микки смотрел, как напряглись мышцы его предплечий. Левая рука обхватила правую, чтобы удобнее было целиться, большой палец лёг аккурат на кнопку фонаря. Микки даже не пытался понять, как именно Галлагер сложил эту конструкцию, удобно закрепив фонарик по корпусу глока. Возможно, его немного отвлёк жар слишком близко расположенного тела и идеальная стойка для стрельбы. Взгляд Микки проскользил по его напряжённому профилю, по бледной шее. Член в штанах оказался неожиданно твёрдым для наблюдения просто за ёбанным прицелом другого чувака. Галлагер без промедления выстрелил, точно разбив пивную зелёную бутылку — ни одного лишнего движения. Осколки разлетелись в разные стороны. Йен, не опуская цели, обернулся на Микки и самодовольно улыбнулся. Уёбок прекрасно знал, что чисто выстрелил:       — Профан.       — Кого профаном назвал, слышь? — Микки не злился на самом деле, но толкнул Йена плечом. Нахуй этого парня.       — Ну, не себя точно, — Галлагер притворно задумался. — Кто бы это ещё мог быть, а? Микки ухмыльнулся и покачал головой:       — Еблан. Он похлопал по карманам в поисках пачки сигарет. Чиркнуло колёсико зажигалки, Микки наконец задымил. Йен тем временем убрал пистолет и без комментариев протянул руку. Микки выдохнул носом, переходя поближе к окну, и великодушно передал ему свою сигарету. Галлагер с видимым удовольствием затянулся. Они опёрлись о стену у самого проёма, холодный кирпич холодильник плечо. Ветер был прохладным и Микки слышал, как он шумел, пролетая сквозняком из одних окон в другие.       — Так ты собираешься показать мне, как руки складывать для этой хуйни с фонариком? — спросил Микки, просто чтобы что-то сказать. Йен выдохнул дым тонкой струйкой, протянул Микки зажатую в пальцах сижку и хитро на него глянул:       — Понравилось? — Микки не успел подумать над ответом, когда он продолжил: — Мне тоже понравилось когда-то. Научился этому на курсах военной подготовки у сержанта, тренировавшего нас. Ебейше гордился, помню. Микки затянулся, выдохнул густой дым через нос и удивлённо повернулся на него:       — Ты ходил на курсы военной подготовки? Серьёзно? — так вот откуда у него такая задроченность на спорте. Микки давно подметил и крепкие руки, и пресс, и то, как у Галлагера быстро восстанавливалась дыхалка после трахомарафона в квартире Микки.       — Ага, подростком ещё, — Галлагер дёрнул плечом. — Хотел стать офицером. Офицером? Он попытался представить Галлагера в форме: что-то ему подсказывало, что было бы ничё так. Микки рассмеялся и передал Йену сигу:       — Нахуй? Солдафоном быть какой почёт?       — Защищать свою страну, людей, — произнёс он так, будто это не было полнейшей чушью. Сигарета тлела в его руках, не тронутая. — Мне нравилось чувство полезности, знаешь, быть частью чего-то великого, чего-то большего. Что уж говорить про честь, там, доблесть. Или самоотверженность. Мечтал, помню, отдать жизнь ради высшей цели... наверное, мне хотелось быть героем. — Йен наконец затянулся и, сделав паузу, с усмешкой продолжил: — Ну, и меня заводили мужики в форме. Слышать это было странно и смешно. Мальчик из гетто мечтает подохнуть за страну, которая плевать на него хотела. Реально?       — И что, прямо серьёзно готовился? Стрельба, тактика, все дела? Пиздец, мужик, ты ещё ебанутее, чем я думал.       — Ага, — Йен кивнул и пропустил мимо ушей последнее высказывание. — Занимался два года по четыре дня в неделю. Стрельба, рукопашка, ориентирование, выживание на местности, вся такая дребедень. Я и в учёбе вкалывал, ебучая тригониметрия весь мозг вытрахала. В абсолютной тишине вечера был слышен лишь свист сквозняка. Микки забрал у Галлагера сигарету и, затянувшись, молчал. Ему нечего было ответить. Тригонометрия не ебала ему мозг, потому что никогда не была нужна. Учёбу он нахуй бросил, завалив выпускные экзамены в средней школе, и ни разу с тех пор ни о чём не жалел. Реальной жизни в школе не учили.       — Но мне даже нравилось, знаешь, — продолжил Йен. — Дисциплина, чёткость, мне такое подходит. Там все знали, что и как кому делать. Ощущалось правильно. В воздухе повисло невысказанное «не то что здесь». Микки, передав сигарету обратно, спросил:       — И что тебе помешало стать одним из... «мужиков в форме», раз ты на них так надрачивал? Йен, до этого явно с удовольствием вспоминавший былые деньки, будто споткнулся в собственных мыслях, его лицо еле заметно помрачнело.       — Не приняли. Из-за... — он дёрнул раскрытой ладонью в воздухе, пытаясь найти слова, — семейной хуйни, считай. Плохая наследственность, с моим генетическим багажом не берут.       — А-а, всё-таки не стали они рисковать и брать кого-то из вашей отмороженной семейки? — Микки ухмыльнулся. Понятно всё, побоялись взять пацана, у которого родственники поголовно или сидели, или сидят, или сядут в ближайшем будущем. И держат за собой хороший такой кусман города. Йен криво улыбнулся и кивнул, выдохнул дрожащей струйкой дым, тут же унесённый ветром. Микки забрал у него догорающую сигарету.       — Ну типа, — Галлагер помолчал и переменил тон: — Ты мне, кстати, так и не рассказал, что тут делаешь.       — Да то ж самое, что и ты. Приехал пострелять.       — Бля, а я надеялся, только мне пришла идея сбросить тут пар, — с преувеличенным разочарованием протянул Йен, его губы слегка изогнулись в улыбке.       — Мечтай, — вставил Микки и смял бычок о стену. В полутьме лицо Йена казалось заговорщическим и каким-то хищным, и Милкович продолжил, глядя прямо на него: — Но, раз уж ты здесь, сбросить пар можно и иначе. Галлагер тихо рассмеялся, его искрящийся взгляд завороженно шёл будто сразу сквозь всего Микки. Они оба ухмылялись. Им больше не нужны были все эти намёки, чтобы просто поебаться. Он вообще кайфовал от того, что с Галлагером теперь, когда Микки знал, что Йен не начнёт перестрелку за неправильную фразу, можно было не фильтровать себя от слова совсем. Ахуенное, такое знакомое, но подзабытое в последние годы чувство.       — Какая охуенная идея, — сказал Галлагер и, Микки, потянув его за воротник рубашки, наконец-то поцеловал Йена. Рыжий подался вперёд послушно и плавно, не спеша сминая чужие губы. Жадный рот Йена был горячим настолько, что Микки почти ждал, что оттуда мог бы пойти пар. В последнее время он целовал Йена часто, ебались-то они постоянно, но это всё ещё не надоедало. Напротив, раз за разом умелые губы заставляли его забыть обо всём, кроме как о поцелуе. Рука Йена легла куда-то сзади, на загривок, пока не нажимая, но царапая большим пальцем кожу. Он целовался уверенно, с какой-то ленцой, будто время у них в запасе было бесконечным. Ночь только началась, возможно, так оно и было. Нос забил знакомый запах чужого одеколона. Язык Микки скользнул по чужой нижней губе, надавил, требуя большего, и Йен послушно открыл рот шире, впуская его глубже. Одна из рук сама легла на щеку Йена, вторую Микки опустил вниз, нащупывая пряжку ремня. Йен настойчиво потянул его от проёма окна, пока не врезался спиной в противоположную стену. Ветер гулял между этажам, забрался под куртку, выстуживая кожу, но Микки было жарко, очень жарко, кожу жгло в любом месте, куда доставали пронырливые руки Йена, теперь активно шарящие по всему его телу, пока их обладатель, в противовес, вдумчиво целовал Микки. Юркие пальцы вытащили заправленную в джинсы рубашку и дёрнули — нижняя пуговица, не выдержав такого обращения, жалобно звякнула об пол. Галлагер с характерным чмоком оторвался от его губ:       — Извини, — его хриплый теперь голос пропадал за мокрым дыханием в сантиметр от его, Микки, губ.       — Да похуй, — Микки воспользовался секундной передышкой, чтобы всё-таки посмотреть вниз и расстегнуть пряжку его ремня. Йен выдохнул, это обожгло влажные губы, и, открыв пошире рот, он впился поцелуем в шею Микки. Микки, разбиравшийся с собственной ширинкой, остановился, положил руку ему на затылок и откинул голову назад, давая Йену больше места. Оставлять засосы было нельзя — их негласное правило с самого начала. Поэтому Йен просто плавно оцарапал зубами его шею и оставил несколько поцелуев на ней, поднимаясь наверх. Под его губами заполошно бился пульс, быстро и неровно. Он снова оставил лёгкий укус на линии челюсти, пока Микки не потянул за рыжие волосы, возвращая его в нормальный поцелуй. Йен протолкнул ногу между его, пытаясь потереться пахом о внутреннюю сторону бёдра. Микки толкнулся навстречу. Член распирал неудобные джинсы. Быстрее, быстрее. Казалось, во рту было слишком много слюны, когда Микки наконец оттолкнул его и развернулся, согнувшись и упираясь руками в холодную стену. Сзади послышалась возня — Йен, поняв намёк, шарил по карманам. Наконец его руки дёрганно стянули чужие джинсы вместе с бельём вниз, к коленям. Было чертовски неудобно, одежда пиздец как сковывала телодвижения, из проёма всё ещё дуло. По оголившейся коже мгновенно пробежала волна мурашек, и Микки поёжился. Февраль, пусть и тёплый, давал о себе знать. Одна горячая широкая ладонь Йена легла ему на поясницу, поглаживая, пока второй он пытался разобраться с презиком. Послышался его тихий голос:       — Холодно?       — Нормально, давай уже, — огрызнулся Микки. Зад всё ещё был растянут после того, как они трахались вчера, но вазелин остался в машине — без смазки значит. Йен помедлил, видимо, сплёвывая и распределяя слюну по члену. Этого было невероятно мало, но, если говорить по-честному, Микки пиздец тащился именно от такого. За время секса с Йеном Галлагером Микки чётко уяснил, что жёсткий секс, когда Галлагер натягивал его на себя, как ёбаную куклу, а оргазм сочетался с болью, был самым охуенным. Галлагер умел брать жёстко и качественно, обходясь минимумом, а это пиздецки заводило. Чужая горячая ладонь настойчиво легла на стык плеча и шеи, и Микки понятливо прогнулся больше, отставив задницу. Он попытался расслабиться, заставить напряжённое донельзя тело сбавить обороты, чтобы облегчить проникновение, когда Йен наконец медленно толкнулся внутрь. Микки зажал между зубами нижнюю губу, чтобы не заорать. Блядь, это того стоило. Йен двинулся вперёд, ещё раз и ещё, маленькими толчками. Ошпаривающе горячий член нетерпеливо распирал стенки именно так, как надо, и Микки прикрыл глаза, выдыхая через рот. В ушах стучал пульс, когда Галлагер наконец нетерпеливо толкнулся до конца, его бёдра плотно прижались к заднице Микки. Внутри стенки адски жгло от растяжения, от напора, от того, как Йен заполнял его всего целиком. Сладко-острое чувство. Вдруг Йен потянул его за плечо наверх, заставляя выпрямиться, и прижался сзади, соединяя их тела. Он вышел наполовину, ещё раз сплюнул, и снова медленно, на пробу толкнулся, идеально, просто охуенно надавливая на простату. Член внутри скользил с ощутимым напряжением, стенки саднили, но собственный хер всё ещё стоял, чуть ли не твёрже, чем был. Одна из рук Йена упёрлась в стену рядом с головой Микки, в то время как вторая скользила по его бёдрам, по животу, шарясь и беспорядочно оглаживая, пока сам Галлагер раскачивался, понемногу увеличивая амплитуду. Наверное, Микки должен был уже привыкнуть быть тем, кто принимает, но раз за разом это ощущалось ново. Микки хотелось выть и орать, внутри ебануто тянуло и пекло, а изо рта рвались надрывные хрипы, когда Галлагер, прижавшись всем жаром к его телу, уткнулся носом в жёсткие волоски у Микки на загривке и глубоко вдохнул запах. Блядь. Уши мгновенно загорелись, и он знал, что задняя часть шеи уже пошла красными пятнами. Микки было о-ху-ен-но.

***

Искать компромат на Йена было сложно. Раз Микки настолько явно передали приказ накопать на него что-то, значит, копать действительно было что. Однако, казалось, Галлагер не оставлял никаких следов. Они ведь регулярно пересекались: теперь, после той встречи на заброшке, ещё чаще. Микки видел его в здании порта, согласовывал с ним поставки, трахался с ним в конце концов, а новой информации о том, как и сколько Галлагер крадёт, до сих пор не было. Их ебля, кстати, стала охуеть каким препятствием в выборе методов поиска информации. Милкович не мог поставить кого-то следить за ним, не мог подбросить жучок в его машину или типа того, потому что эти способы тупо подставили бы его самого, раскрыв их нихуя не маленький общий секрет. Штейцен, а значит, и Аттвуд не подгонял его, да что уж там, почти и не связывался с ним, а в краткие моменты разговора специальное задание «копать под крысу» не упоминал. И тем не менее Микки чувствовал, будто над ухом постоянно тикают часы. Тик-так, тик-так, скоро Штейцен явится за результатами, а ты не можешь ему предоставить ни единого доказательства предательства Галлагера. Если не считать ту мебель, конечно, которую вы вместе и спиздили. Сам он в то же время обнаружил, что красть у Босса оказалось всё же чуть легче, чем он думал. Трафик грузов всё увеличивался, больше и больше кораблей отчаливало из порта, больше и больше контейнеров почти ежедневно уходило стройными рядами, превращаясь на горизонте в еле заметную точку. Микки казалось, если бы теперь куда-то пропало сорок шесть единиц мебели, никто бы и не заметил. Товары стали сильно разниться: от техники, легальной и нет, до мебели, нашпигованной теми же злосчастными сигаретами, а от неё до несанкционированного алкоголя. Они стояли в шаге от перевозки наркотиков. Но, пока этого не произошло, уводить груз было довольно несложно. Метод был до смешного прост. Каждая партия, идущая маршрутом, на который был поставлен Микки, проходила через множество точек, но в один момент — в самом начале этой цепочки — все товары проходили через один и тот же склад. Естественно, именно там Микки и завербовал часть грузчиков. Ночью, перед отгрузкой, Микки приезжал якобы для проверки работы подконтрольных ему людей и отбирал несколько ящиков — не больше трёх-пяти процентов от общего объёма, чтобы не бросалось в глаза. Утром он составлял акт, что при осмотре были обнаружены следы намокания, или повреждения упаковки, или брака. Подпись «своего» кладовщика, подпись Микки — и груз уходил на склад временного хранения для якобы утилизации. Ну и забрать его оттуда через своих людей и доставить на точку, указанную Терри, уж точно не было чем-то сложным. Никто не проверял. Никому не было дела до пары ящиков сигарет, списанных по акту: потери есть всегда, а сейчас они были, подправленные рукой Микки, попросту минимальны. Конечно, он делал так настолько редко, насколько позволяло недовольство отца: это всегда несло ебейшие риски и запары как минимум с тем, что всё расписание находящейся у него в подчинении охраны приходилось переколачивать так, чтобы на точке в нужную дату стояли его люди, готовые молчать, а не лбы, выданные Аттвудом. Микки иногда ловил себя на мысли, что это слишком легко. Что рано или поздно кто-то заметит. Но он провернул это раз, провернул два, провернул три, а ни малейшего намёка на то, что кто-то подозревает, не последовало. Главным слабым местом этой схемы были документы. Даже подделанные Микки, они могли бы служить неплохой указкой на факт регулярной кражи, если не прямым её доказательством. Однако сделать с ними ничего глобального Микки не мог: не хватало полномочий. В общем, исходя из той же логики, Микки, метаясь в попытках ухватить Йена за хвост, переворошил все доступные ему документы на несостыковки. И их, ебаный в рот, не нашлось. Он сверял все доступные ему документы, впервые в жизни так внимательно вчитывался в бумажки, проверяя строку за строкой — и каждый раз упирался в глухую стену. Всё уходило и приходило в том количестве, в котором предполагалось, исправно высчитывалось и сохранялось в прекрасном качестве. Микки уже начинал сомневаться, а крадёт ли Галлагер вообще. В тот момент хотелось, чтобы да, — приходить к Штейцену, не найдя вообще, нахуй, ничего, не хотелось, и это мягко сказано. Хоть как-то продвинуться ему помог случай и то, чего он ожидал меньше всего — удача. Проследив за выполненной поставкой, Микки, прикуривая на ходу, шёл к машине. Никакой нормальной парковки рядом с портом, конечно же, не было, так что приходилось изловчаться, то успевая занять место поближе к набережной, то пытаясь найти что-то во дворах неподалёку. Микки в особенности положил глаз на голый пустырь в паре минут ходьбы, где за неимением людей всегда можно было припарковаться. Правда, как и в случае со стрельбищем, его облюбованное место быстро было перехвачено Галлагером, который удобство оценил и теперь тоже ставил тачку именно здесь. Везде он, блядь, лез, не отлипая. Но в тот момент это сыграло Микки на руку. Уже подходя к пустырю, он чуть замедлил шаг, прислушиваясь. Было давно за полночь. Сакуза, и до этого тихая, потонула в тишине окончательно. Даже собаки не лаяли, и голос Йена был хорошо различим. Микки в надежде услышать хоть что-то полезное замер за углом. И услышал. Галлагер явно говорил по телефону, это были лишь обрывки фраз, уносимые ветром, но различимые достаточно: «Нет, мне переставили поставку. Давай перенесём на вечер субботы, сможешь? ... Да-да, в девять где-то… Я понял, понял… Но раньше не смогу. Тогда в Blu давай, тебе ближе? У дома встретимся тогда... Я смогу тебя подвезти... Ты его так принесёшь? Протаскаешь целый день с собой, что ли? … Понял... Спасибо. Да брось. Ну давай, давай, увидимся». Микки, до этого обратившись в слух, теперь отлип от стены, к которой прислонялся, и спешно зашагал назад, в соседний двор, чтобы Галлагер, выезжая, его не заметил. Не было ни единой гарантии, что это деловая встреча, что это вообще хоть как-то связано с портом, что это хоть сколько-нибудь важно. Но Микки искал и искал, Цепляясь за любую возможность, и никак не мог найти ни единой зацепки, так может, стоило рискнуть? Других вариантов, что делать, у него всё равно не было: нужно было принести Боссу на крысу хоть что-то. Он знал, что такое Blu. Крошечная дерьмовая кафешка в Бордило на нейтральной территории. Спрятанная в лабиринтах дворов, она тем не менее пользовалась популярностью в очень узком кругу местных не столько за вкусную еду, сколько за постоянство. В отличие от кучи других мелких бизнесов, Blu не закрылась и не была поглощена новыми, пришлыми компаниями, будто являясь порталом в давно ушедшее прошлое. А ещё там было ебать как удобно обговаривать сделки и планы, о которых никто не должен был узнать. И именно за эту деталь мозг и ухватился. Что ж, Микки, как и все Милковичи, никогда не был хорош в сложных планах, поэтому пришлось действовать самым простым способом. В вечер субботы он подъехал к Blu минут за сорок до того, как встреча вообще должна была состояться. Пришлось брать одну из совсем старых машин, угнанную, ещё когда Микки был пиздюком, потому что его собственную тачку или грузовик Игги Галлагер знал, а Колин, жадное хуйло, не дал взять свою. Кафе находилось в злосчастном райончике не в центре, но и не на окраине. Наверное, в своё время никто так и не заявил по-настоящему свои права на этот клочок земли потому, что здесь особо ничего и не было. Плотная застройка, узкие кривые улочки и захламлённые переулки, обилие жилых домов и отсутствие хоть чего-то прибыльного явно не делали район привлекательным в глазах остальных. Микки он раньше тоже не нравился: маленький перешеек, зажатый между нормальными частями города, запомнился Микки исключительно из-за Blu, которое когда-то показал ему Джоуи. В остальном же райончик похвастаться ничем не мог. Но сейчас, когда родное гетто четыре года уже как изменялось, трансформировалось, становясь совершенно непохожим на прошлую версию себя, Милкович как-то тосковал, что ли, по прошлому и поэтому испытывал даже какие-то тёплые чувства к совершенно неизменным узким улочкам и косым серо-жёлтым домам. Но как же, блядь, тут было неудобно с машиной. Микки еле припарковался неподалёку так, чтобы кафешка просматривалась настолько, насколько это возможно. В переулках рядом с Blu найти место было ебейше сложно, кажется, это вообще был первый раз, когда он добирался сюда не на своих двоих. Он выключил двигатель и ещё раз окинул взглядом улицу. Старый форд со старой наклейкой черепа на лобовухе — не самая лучшая маскировка, но другого варианта не было. Микки хлопнул дверью машины и направился к забегаловке. Он не был в Blu сколько, года три? Место нихуя не поменялось. Жёлтая грязноватая вывеска с названием облупилась, лампочки на ней горели далеко не все, даром что сверху висела куча каких-то проводов. Колокольчик на двери звенел всё так же бесяще. Внутри его настигло облако самых разных запахов: пахло жареным луком, кофе и чем-то сладким одновременно. Всё это ничуть не изменилось, будто последний раз Микки был тут вчера. Помещение было реально тупо крошечным и явно требующим ремонта. Лампы с пыльными абажурами освещали тут и там потрескавшуюся краску на стенах и липкие деревянные столики. Пол был клетчатый, когда-то бело-синий, но теперь плитка казалась просто светло- и тёмно-серой, а кое-где её и вовсе не хватало, из дырок виделась почерневшая от времени стяжка. Маленькое количество мест сыграло на руку, свободно было только одно: у окна. Окно было большое и не слишком чистое, тянулось по всей стене, открывая с улицы вид на кафе. Сколько Микки себя помнил, никто не хотел сидеть за двумя ближайшими к нему столиками. Слишком хорошая была просматриваемость, почти открытость улице, несмотря на то, что хозяин — может, именно по этим соображениям — наклеил на стекло множество стикеров и рекламных бумажек. Но именно эта открытость и нужна было Микки, он ухмыльнулся. Сегодня удача явно была на его стороне. Только бы к приходу Галлагера с его подельником не освободились другие столики, поглубже в помещении, иначе вот так, легко и просто, весь план накроется медным тазом. Микки снял куртку и повесил на вешалку, стоящую как раз между оконными столиками, за один из которых он и сел. Заказал пиво, выпил, затем ещё одно — что удивительно, оно было здесь вполне сносное. Микки одновременно переживал и нет: будто всё его тело застыло в ожидании прыжка. Время от времени он не мог не поглядывать на дверь, а каждый её скрип и вовсе почти заставлял Микки вздрагивать. Только бы Галлагер не завалился сюда раньше положенного. Время летело. Он посмотрел на часы: оставалось пятнадцать минут. Он больше не мог сидеть, риски пересечься с Йеном росли, пора было уёбывать. Что ж, ему стоило купить сегодня ёбаный лотерейный билет: ни одно другое место так и не освободилось. Он исправно оплатил счёт, бросив на столик мятую купюру, не оставив официантке чаевых. Хлипкая дверь хлопнула, он пересёк дорогу и нырнул в машину. Микки поёжился: всё-таки для этого старого трюка было уже слишком холодно. Куртка осталась висеть в кафе рядом единственным свободным столиком. Диктофон в её кармане был включён и, хотелось верить, работал исправно. За время, пока Микки ждал, освободился только один стол: второй оконный. Галлагер показался откуда-то справа и немного опоздал: Микки мог не торопиться, а ведь ждать в машине, пялясь на ярко светящийся вход в Blu, было так заёбно. Рядом с Галлагером шёл мужчина, судя по виду, примерно его ровесник. Микки постарался приглядеться к нему: блондинистые курчавые волосы, ростом пониже Йена, примерно с Микки, и то, что он тоже был в рубашке и брюках, как и Йен, — всё, что Микки смог отметить с расстояния. Что-то в нём казалось Микки смутно знакомым. Микки недоумённо поморщился: они не выглядели деловыми партнёрами. Шли в темпе, но как-то расхлябанно, переговариваясь, было видно: встреча чё-то нихуя не по бизнесу. Уже когда они подошли к Blu, Йен ткнул пальцем в свободный столик у окна, и этот блондин хлопнул Галлагера по плечу, пропуская внутрь, а сам потушил сигарету о стену и швырнул бычок в сторону урны. Блондин цепко оглянулся, прошедшись взглядом в том числе и по машине Микки, и шагнул за дверь. Микки на десяток секунд потерял их обоих внутри помещения и даже подумал, что, раз они так долго не могут дойти, куда надо, в Blu всё-таки был другой свободный стол, но затем они наконец показались и заняли свободное место. У окна. Оба заказали кофе, видимо, начался разговор, и это было точно вообще, блядь, нихера не похоже на рабочую встречу. Микки видел, как парень что-то говорил, а Йен кивал, отвечал и то и дело посмеивался. Белобрысый наклонялся над столиком, увлечённо что-то доказывая, тыкал пальцем в деревянную поверхность, а Галлагер в ответ мотал головой и хмурил брови, но ни на секунду в поведении кого-либо из них Микки не замечал враждебности или даже напряжения. Они знакомы, блядь, близко или чё? Картинка не складывалась от слова совсем, в то время как внутри расползалось странное напряжение, давящее на грудь. Они разговаривали недолго: меньше пятнадцати минут, так и не заказав ничего, кроме кофе. В какой-то момент блондин вытащил из внутреннего кармана куртки какой-то конверт и подвинул его по столу к Йену. Тот что-то переспросил, рука зависла над бумагой на секунду, перед тем как он, не распечатывая, убрал его куда-то к себе. Микки не мог понять, что происходило: какое-то время они продолжали говорить, казалось, обсуждая что-то, и в полумраке было заметно, как Йен сначала хмурился, а потом всё его лицо быстро и внезапно расслабилось, сбросив с себя плёнку раздражения. Даже сквозь грязное стекло Микки смог увидеть, как Йен улыбнулся в ответ на очередную чужую реплику. Улыбнулся совершенно мягкой, какой-то по-особенному тёплой улыбкой, волшебным образом озарившей его лицо. Так, как он никогда до этого не улыбался Микки. Внутри всё перевернулось. Неприятное чувство теперь цепко поднялось холодом по позвоночнику. Кто они друг другу? Что это была за ёбаная встреча? Уж явно не рабочая, блядь. Микки не понимал, почему злоба давила на затылок. Они вышли вместе. Явно прощались. К ахеру Микки, они обнялись, коротко, но крепко, Йен легко похлопал блондина по спине. Наконец, бросив ещё пару реплик, тот развернулся и пошёл в противоположную сторону, махнув на прощание рукой. Галлагер ещё постоял, задумчиво глядя ему вслед, потом плавным взглядом окинул улицу — Микки спустился по сидению настолько, насколько это было возможно. Вряд ли Йен смог бы увидеть Микки: несмотря на то, что само Blu было хорошо освещено, Микки стоял в тени. Галлагер, так его и не заметив, достал сигарету, закурил и неспешно побрёл, видимо, в сторону своей машины. Микки потряхивало от желания ломануться за диктофоном. Он, дождавшись только, когда Йен пропадёт из виду, прождал буквально пару минут и не стал осторожничать, хлопнул дверцей тачки, перебежал дорогу и снова зашёл в кафе.       — Куртку забыл, — бросил он официантке, проскочившей мимо с подносом. В дыму чего-то подгорающего и запаха кофе, в суматохе каких-то местных разборок на кухне — ей было совершенно плевать. Микки снял куртку с крючка, надел её и, выходя, проверил в кармане диктофон. Красная лампочка записи всё ещё горела. Он щёлкнул переключателем. Уже в машине он включил запись, не мог ждать, и перемотал почти в самое начало. Динамик плохо ловил звук, концентрируясь на шуме забегаловки. Он пролистывал отдалённое эхо чужих разговоров, помехи и шум посуды, пока наконец не услышал голос Йена: «Тебя точно не нужно подвезти? У меня есть немного времени подкинуть тебя до станции, как минимум». В ответ прозвучал голос этого, кудрявого, и Микки снова поймал себя на мысли, что было в нём что-то знакомое: «Да нормально, попутку поймаю. Или вообще пешком пройдусь. Пиздецки давно не был в этом районе». «И я. Но мне нравится, что хотя бы некоторые вещи остаются неизменными», — кажется, он имел в виду Blu. Оно единственное, пожалуй, не изменилось ни на йоту, сколько Микки его помнил. Блондин хмыкнул — из-за помех было плохо слышно. Они сделали заказ. Наконец мужчина выдохнул: «Бля, но я заебался, конечно, в конец. Планы по расширению так никуда и не приводят, сколько ни паши, блядь. Да и в целом сейчас нашим палец в рот не клади, а то откусят, нахуй, и не подавятся, работать невозможно, — он сделал паузу, а потом будто с раздражением откинул тему: — Но да похуй, в общем, у тебя-то с портом как?» Микки весь обратился в слух. Йен усмехнулся. Ему представилось, как Галлагер кривит губы: «Да всё то же. Работы много. Но это и хорошо, нет?» «Чем же плохо, если бабло хлещет». Йен рассмеялся, звук потонул в треске динамика: «Да не так уж и хлещет, честно. Я большего ждал». «Ну, долю свою ты вносишь исправно каждый раз», — возразил белобрысый. Долю куда? В голове закружились десятки вариантов: от семейного бизнеса до каких-то левых темок. «Это не заслуга порта, — судя по голосу, Йен улыбнулся. — Кстати! Пришлось всё же переставить ту поставку компов, о которой я тебе говорил. Таможня заартачилась и ни в какую». «А чё им? Проблемы возникли?» Йен задумался, помолчал немного и, продолжив, понизил голос, Микки с трудом различал слова: «И да, и нет. Захотели пересчёта по баблу, договорились в итоге на три штуки сверху». «Ебать не хило, да это грабёж. И сколько с той партии у тебя в итоге вышло чистыми?» Йен помолчал, будто прикидывая: «Семь». «Мало». Микки почти видел, как Галлагер пожимает плечами: «А что ты хотел? Скажи спасибо, что схема всё ещё катит». «Говоря о схеме. Нихуя мне не нравится, как ты её проворачиваешь. Сколько бы с тебя не требовали компенсации у нас, оно того не стоит, — он на секунду замолчал и с напором произнёс: — Не будь, блядь, бараном и дай мне вкидывать за тебя. Хотя бы половину». «Мы уже говорили об этом, — сказал Йен с явной досадой в голосе. — Всё нормально. Не нужно вокруг меня носиться, как мама-наседка, блядь». Микки сжал коробку диктофона в ладони. В груди снова закипало, он не мог как следует вслушаться в слова Йена. Микки был уверен: тот косвенно говорил о способе кражи, больше ничего не могло подразумеваться под «проворачиванием схемы». Но мозг не фокусировался на этом аспекте диалога, задаваясь совсем другими вопросами. Кто Галлагеру этот мужик? Почему Йен позволяет тому вообще так лезть в свои дела? Кучерявый повысил голос: «Снова здоро́во. Что ты заладил опять? Я просто пытаюсь помочь». Йен перебил: «Лип, — Микки мгновенно ухватился за это имя. Лип. Что-то ебать какое знакомое, он точно слышал его раньше. Нужно было по своим поспрашивать потом, кто это, блядь, такой. — Я справляюсь и сам. Всё нормально, значит, блядь, всё нормально». «Я просто волнуюсь за тебя, вот и всё», — сбавил тон Лип. Йен промолчал, поэтому Лип продолжил: «Я, блядь, не могу смотреть, как ты снова весь на нервах. Не спишь?» «Сплю». «Да мне-то не пизди», — в голосе парня слышалась тревога. Микки сжал зубы. Почему Йен позволял лезть себе в душу и почему этот «Лип» так беспардонно туда лез, не боясь получить по ебалу? Будто это был реально кто-то... близкий. В каких они, блядь, были отношениях? Судя по шуршанию диктофона, Йен выдохнул: «Да блядь. Послушай. Я мало сплю сейчас, да, но это из-за работы. Серьёзно, — он сделал паузу: — тебе не о чем беспокоиться, говорю, отъебись от меня уже. Это, — он выделил слово, — случилось один раз и больше не повторится». «Один раз, — эхом отозвался Лип, Но быстро сдался, видимо, не видя смысла настаивать: — Ладно, делай, как знаешь. Давай сменим тему... А, блядь, конверт-то! Что ты не напоминаешь?» Шуршания не было слышно, но, судя по паузе, он передал вещь Йену. Галлагер спросил: «Там всё... — он понизил голос так, что его едва было слышно на записи, — как договаривались?» «Все сводки в полном объёме и даже больше. Всё, включая номера, адреса и общую информацию». Йен всё ещё скованно рассмеялся: «Ну ты и тараканище. Везде полезешь, всё достанешь и узнаешь». Лип рассмеялся в ответ, но быстро посерьёзнел, и Микки ясно понял, что он не преувеличивал: «А то! Если что-то будет нужно ещё, что угодно, звони в любое время. Что угодно достану, ты же знаешь». «Знаю. Спасибо». «Ты ж мой брат, за что спасибо?» — голос Липа потеплел, а у Микки всё внутреннее бурление вдруг одномоментно прекратилось. Дальше на записи братья Галлагеры обменялись ещё парой совсем непонятных реплик явно о чём-то семейном, расплатились за кофе и поспешно разошлись каждый по своим делам. А Микки поставил запись на паузу, оставшись сидеть в полной тишине. Брат. Лип его брат. Вот почему Микки помнил его имя: он — Галлагер. С ним, в отличие от Йена, Микки сто, блядь, процентов лично пересекался. Братья, они братья. И именно поэтому этот Лип, блядь, переживал о Йене, расспрашивал, предлагал помощь и, видимо, передавал ему в обход какую-то важную информацию. Поэтому, а не потому, что уже себе додумал больной мозг Микки. Он на пару секунд прикрыл глаза и потёр пальцем переносицу. В груди отпускало. Тот липкий зудящий ком, который душил Микки, когда он смотрел, как они обнимаются, исчезал. Но на место появившегося вдруг облегчения тут же пришла злость. О чём он, блядь, думал? Даже не будь они братьями, даже если бы между ними... что-то было, Микки-то какое было бы до этого дело? Ему было бы совершенно абсолютно насрать. Голова кипела. Он услышал достаточно. Какая-то схема, которую проделывает Галлагер, конверт с какими-то документами — если у Микки получится найти более весомые доказательства, всё это может стать важными кусочками пазла. С другой стороны, ему явно дали понять, что Боссу нужно только повод, чтобы обвинить Галлагера, так что запись уже была ценна вдвойне. Было ли её достаточно, чтобы Йена убрали? Микки задумчиво покрутил диктофон на ладони. Он держал в руках то, что могло стоить Галлагеру жизни, осознавать это было ебейше странно. Уже дома он переслушал запись ещё раз, и ещё, вслушиваясь в каждое слово, раз за разом воскрешая в памяти жесты и мимику Йена, ту его улыбку. Если Йена возьмут, сдаст ли он Микки? Потянет ли за собой? Что ж, вероятно, да. Но Штейцен не ставил Микки никаких сроков, верно? Микки опрокинул залпом виски и убрал диктофон в ящик стола. Время ещё есть. Он подкопит других доказательств, и только потом отнесёт наверх всё сразу. Просто не сейчас. Нужно было попробовать что-то накопать на этого Липа.

***

На следующий день, в воскресенье, случилась первая большая поставка. Действительно большая, ебанутая по масштабу. По крайней мере, такой она выглядела для Микки, потому что, судя по ощущениям, в ней участвовали вообще, нахуй, все. Весь порт копошился, суетился, бегал и в общем-то ходил ходуном. Честно, Микки был ебать как благодарен в тот момент, что его работа в основном концентрировалась далеко от доков. Он лично проследил за мучительно долгой транспортировкой своей части груза и понятия не имел о том, насколько всё масштабно, пока фуры не подъехали к гавани. Было чуть больше часа ночи, самый конец его смены, когда, за исключением сидящих на охране грузчиков и его людей, никого особо-то и не было. Удовлетворение и тишина, нарушаемая только шумом машин. Поэтому вдвойне удивительно было видеть сейчас, как чуть ли не в каждом окне что старого здания порта, что нового, в каждом окошке каждой охранной будки был свет. В воздухе почему-то пахло соляркой. Горели белые яркие фонари на внутренней территории, и в их лучах обеспокоенно передвигались грузчики, разнорабочие, чуваки с автоматами, чуваки в костюмах, чуваки в повседневной одежде и вообще, блядь, все. Всё вокруг гудело голосами, перебивая даже сигналящие машины вдалеке. Порт напоминал одновременно разворошенное гнездо термитов и ёбаный дискошар. Обычно ленивый КПП работал с удвоенной скоростью, с такой же, с какой фуры отогнали для разгрузки. Пиздец, видимо, это была действительно серьёзная партия, хотя перевозили, как часто это бывало, сигареты. Микки распустил своих людей: их работа на этом была завершена, и наконец смог устало выдохнуть. Технически он теперь был совершенно свободен. Вокруг сновали люди, каждый явно сконцентрированный на какой-то своей хуйне. Осознавать себя счастливчиком, чья работа на сегодня была уже окончена, было приятно. А ещё приятнее сейчас было бы поехать домой потрахаться, выпить и завалиться спать наконец. День был долгий и отвратительно выматывающий, так что такое его завершение было бы как никогда кстати. Особенно учитывая то, что с Галлагером они договорились на эту ночь заранее. Микки достал телефон и попытался идти куда-то в противоположную от толпы сторону — такое скопление беспорядочно суетящихся людей серьёзно действовало ему на нервы. Он пролистал список контактов вниз: номер Галлагера он сохранил, но так и не записал, сам не зная почему, поэтому ориентировался на последние цифры: 87. Уже заходя в новое здание порта, просторное и освещённое, но всё ещё полное людей, он нажал на кнопку вызова. Гудки тянулись целую вечность, заставляя Микки испытывать свербящее нетерпение, пока наконец-то Галлагер не взял трубку:       — Блядь, прости. У нас тут ёбаный ад с бумагами, — он звучал так, будто прямо сейчас тоже стремительно куда-то идёт. Шум разговоров на фоне еле позволял различать его голос.       — Ты там занят, что ли, до сих пор? — охуел Микки. Он ещё раз глянул на часы. Йен говорил, что закончит даже раньше его, а в результате что?       — Как видишь. Э-э-э, всплыли некоторые проблемы, и вот одна из них уже пару часов ебёт мне мозг. Извини. Я понятия не имею, когда освобожусь.       — Ясно всё, — разочарование, грузное и злое, в момент обвалилось на него, будто от тотальной усталости его оберегало только желание поебаться. Микки было откровенно похуй, что именно там за внезапные проблемы с поставкой, но вот факт, что Йен сильно задерживался, бил неприятно. Ночная ебля конкретно так шла под откос, а значит, смысла разговаривать дальше особо не было. Он потянулся, хрустнули позвонки — поясница отозвалась болью. Очень сильно захотелось в душ, на диван и чтобы никто не дёргал, будто мозг в секунду перестроил маршрут. Не успел Микки нажать на кнопку сброса звонка, как Галлагер по ту сторону, до этого в целом звучащий так же вовлечённо в диалог, как человек, что-то параллельно читающий, вдруг будто остановился и его голос поменялся:       — Стой, не бросай трубку! — Микки проигнорировал сосущее чувство в животе от того, как Йен мгновенно считал его намерение именно так и сделать. Привык уже к резким обрывам разговора, видимо. — Ты сейчас где, далеко?       — Смотря от чего, — нехотя ответил Микки. — Я в новом здании, — он активно терял интерес к диалогу, раздражение брало своё.       — Бля, супер, я там же, — Йен понизил голос, всё ещё явно пробираясь сквозь толпу: — Встретимся у 26-01. Как можно скорее, — и, не услышав от колеблющегося Микки ответа, сказал: — Пожалуйста. Микки закатил глаза. «Двадцать шесть ноль один» они называли необустроенный кусочек коридора офисных помещений тут, в новом корпусе порта. Туда только-только положили проводку, а все кабинеты были пустыми пыльными коробками, не наполненными ничем. А что важнее: туда никто особо не ходил. Мёртвая зона образовывала из себя некий крюк в обход обустроенного коридора, ровно посередине которого и находилась подсобка под номером 26-01, в которой они периодически трахались, когда время совсем поджимало. Что-то подсказывало Микки, что сейчас они трахаться не будут, хотя возможность такой перспективы чуть смягчила его хреновый настрой, когда он уже подходил к нужной цепочке коридоров. Когда Микки свернул в боковой коридор, гул порта уже почти стих, будто кто-то постепенно выкрутил звук до нуля. Только собственные шаги гулко отдавались от голых стен, где-то какого-то хуя капала вода, сыростью, пылью и ремонтом. Ждать Йена в щёлкающем свете пришлось буквально минуту. Сначала Микки услышал звук быстрых шагов где-то вдалеке, затем шум бега, и только затем Йен Галлагер вылетел из-за угла, взъерошенный и явно на стрессе. В его руках были какие-то документы. Напряжённое лицо Йена как-то незаметно расслабилось, когда он увидел Микки, но последний проигнорировал этот факт.       — Блядь! — с пылом начал Галлагер и подошёл ближе. — Отвратительная запара. Моя смена должна была закончиться сколько, час назад? А до сих пор ни конца ни края, — его дыхание почти не сбилось после всей этой беготни: атлетичный ублюдок. — А у тебя как сегодня, нормально всё?       — Нормально. Давай ближе к делу. Или ты пригнал меня сюда, чтобы поныть? — перебил Микки. Если они уже не поебутся сегодня, то он мог бы хотя бы отоспаться, а время на это стремительно утекало сквозь пальцы. Йен остановился, потом улыбнулся:       — Прости, нет, не для этого. В общем, в чём проблема, — он почесал волосы ладонью и облокотился о стену. — У меня тут конкретный пиздец с бумагами, как ты понял. Дело касается основной партии, той, из-за которой весь порт на ушах стоит. Небольшая её часть для полного комплекта бумаг требует подписи человека, которого я, блядь, уже неделю не мог выловить в порту. А теперь он, ёбаный мудак, съебал в Бордило три часа назад, не завершив работу, трубку не берёт, а груз уже готов, считай, и если до четырёх утра его не оформят, корабль уйдёт пустым. И тогда Босс спросит с каждого, кто причастен, — он сделал паузу. — В том числе с меня, — и он замолчал, пока уставший мозг Микки пытался переварить перспективы.       — И чё ты от меня хочешь? Чтобы я нашёл его, что ли?       — Нет, нет, ты не успеешь. Но есть кое-что, что ты мог бы сделать, — Йен споткнулся в речи, подбирая слова. — Дело в том, что мне нужна его подпись, как руководителя группы промышленной безопасности, в двух накладных. И в обоих случаях нужна подпись либо человека его должности, либо выше, — видимо, уловив раздражённое непонимание во взгляде Микки, Галлагер прервался и ускорился: — В общем ты имеешь право подписывать такие бумаги. Микки приподнял брови. Нихуя себе просьбы.       — Ты мне предлагаешь подписаться в обход или как?       — Почему в обход сразу? — нахмурился Галлагер. — Формально, пока руководителя группы нет, ты имеешь полное право подписывать отправку. Это же всё для проформы. У той же таможни всё равно уже стоит твоя подпись на разных, там, бумагах. Примут.       — Это пиздец мутно звучит, мужик. Почему ты не спросишь Дерса, там, что делать, или ещё кого? Не твоя вина, что тот дебил съебался.       — А я и спрашивал. Дерс сказал, что, если козёл к двум не появится, нужно будет найти другого человека. И его не ебёт, кого. А другого человека, кроме тебя, Микки, нет, — его голос стал тише и настойчивее. Микки вдруг резко осознал, что они стоят на свету, не в темноте, посередине ебучего коридора. В этот раз у него не было причин помогать Галлагеру. Буквально никаких. Даже если это безопасно, если его потом не прижмут за подпись без согласования, всё равно светиться лишний раз где-либо Микки желанием не горел. Он с лёгкостью сказал бы Галлагеру нет и ничего не ёкнуло бы — не страшно, Йен не такой простенький, каким кажется на первый взгляд, он найдёт другой путь решения проблемы. Более того, ему стоило сказать Галлагеру нет — хотя бы потому, что он был ну слишком прилипчивым в последнее время. Это было странное чувство, растущее и набирающее силы внутри постепенно. Да, они трахались, да, много и регулярно, но Микки начинало казаться, что Йена становится как-то ебать дохуя. Они постоянно созванивались по работе, постоянно договаривались о встречах, Галлагер регулярно приходил поебаться к нему в квартиру; встречи на заброшках, чтобы потрахаться и пострелять, стали последней каплей. Складывалось назойливое ощущение, что Галлагер упорно хватался за каждую возможность пересечься с Микки, и это, ну, напрягало. Хер его знает, что Галлагеру вообще нужно было так настойчиво. Да и вообще, рано или поздно тот факт, что Йен играет против Босса, вскроется, и лучше бы Микки быть замеченным в минимальном количестве взаимодействий с предателем. Но сейчас... Что ж, Микки хотелось потрахаться. Кто мог его винить? У Микки был долгий день, на всём протяжении которого он надеялся на завершение в качестве крепкого члена в заднице. И Микки заранее знал свой выбор, когда обладатель вышеупомянутого члена, заметив затянувшееся молчание, наклонился ближе и горячо прошептал:       — Не беспокойся, я окажу... — Йен стрельнул глазами куда-то вниз, на пах Микки, а затем посмотрел ему в глаза самым, блядь, похабным взглядом, который когда-либо был направлен на Микки: — ...ответную услугу. Он почувствовал, как губы против воли расходятся в оскале. Что ж, он выжмет из Галлагера так много пользы, как сможет. Микки отстранился и протянул руку за бумагами:       — Ручка-то есть? Конопатое лицо напротив осветилось такой благодарной улыбкой, что это почти сбило для Микки весь пошленький настрой. Он чиркнул свою закорючку в нескольких местах там, где Галлагер тыкнул пальцем. Жирные чернила небрежно запятнали бумагу. Ещё раз и ещё.       — Всё, — бросил Микки, возвращая бумаги. — Теперь ты свободен? Йен быстро пробежался глазами по листам, перепроверяя, и было странно видеть, как напряжение буквально физически покинуло его тело.       — Почти, — Йен улыбнулся, — Осталось отдать эти бумаги в отдел, дождаться, пока их внесут в базу, передадут дальше и всё. Думаю, за полчаса управлюсь. Микки посмотрел на экран телефона: полвторого. К двум с небольшим они могли бы быть на заброшке, как и договаривались изначально. Ночи в последнее время были безветренные, тёплые, февраль не оправдывал себя в качестве зимнего месяца от слова совсем.       — Я буду ждать там, — бросил Микки и уже развернулся, чтобы уйти, когда Йен вслед сказал:       — Спасибо, правда. Ты не представляешь, как это меня выручило. Ну вот и ёбаные сопли опять. Микки обернулся на ходу, делая шаги назад, и фыркнул:       — Представляю. Поторапливайся. Уходя тихими пыльными коридорами, Микки гнал от себя досадные мысли, что буквально месяц назад он послал бы Йена нахуй и спокойно поехал бы спать домой один. Но в конце концов теперь ему просто хотелось с кайфом провести эту ночь, вот и всё. Может, море дополнительно смягчало в Сакузе зиму? Да, она и так сама по себе была хлипкая, а в этом году особенно, но почему-то разница между Бордило и Сакузой ощущалась очень резкой даже для Микки, не особо обращающего внимания на подобные вещи. Может, дело было в том, что Бордило при въезде неизменно встречал его пронизывающе острым ветром, а сейчас, поднимаясь по лестнице одной из заброшек в Сакузе, Микки не то что ветра не чувствовал — но даже особо холода. Он остановился на пролёте третьего этажа и чуть постоял в темноте, раздумывая. Хотелось на воздух. Что ж, ночь была светлая, крыша встретила Микки свежим прохладным воздухом, ровно таким, чтобы снимать расстёгнутую куртку с плеч не хотелось, но пальцы, поджигающие сигарету, не мёрзли и не просились в карманы. Он оглянулся: лестничная надстройка в виде каменной рубки, из которой он вышел, обычно закрытая в достроенных зданиях, тут не имела ни окон, ни решёток, ни даже грёбаной двери. Вообще крыша была небольшая: прямоугольная, с парапетом высоким настолько, что Микки вполне мог бы удобно облокотиться задницей на него. Всё узкое пространство было разделено вентшахтами или просто пустыми коробками под них с простыми плоским крышами. Тут и там валялся мусор: строительный и нет, пара бутылок, а ещё Микки, обойдя от скуки всё пространство, обнаружил мёртвого голубя. Он прождал на самом деле меньше, чем планировал: Галлагер то ли закончил раньше, то ли ебейше вжимал педаль газа в пол, но приехал он аж через рекордные десять минут после того, как Микки успел обойти всё пространство вдоль и поперёк, попинать камешек гравия и выкурить энную по счёту сигарету. Бетон даже через джинсы холодил задницу. Небо было чёрное, всепоглощающее, с круглой жёлтой луной, выглядывающей из-за облаков. Микки сидел на парапете, позволяя дыму, чуть подрагивая, почти идеально ровно подниматься в небо, когда слева, с лестницы, послышались шаги: не тяжёлые, но быстрые и громкие. Торопился, значит. Микки был почти уверен, что это Йен, как минимум потому, что за последние пару минут тот дважды позвонил. И правда: секунду спустя Йен Галлагер вынырнул на крышу через рубку. На нём была та же белая рубашка, что и до этого, теперь расстёгнутая на две верхние пуговицы, и накинутая сверху тонкая чёрная куртка. Оглянувшись в полумраке, он наконец заметил Микки.       — Ты бы хоть предупредил, что свежим воздухом решил подышать. Обыскался тебя, блядь. Я вообще не знал, что здесь есть выход на крышу, — осуждающе качнул головой Йен, подходя ближе. — Телефон тебе для чего? Трубку Микки, пожалуй, не брал чисто из вредности. Ну побегал Галлагер, не обломался же.       — Как догадался, что я тут? — Микки выдохнул дым носом. Рассеянный лунный свет мягко ложился на лицо Галлагера, не слишком проявляя черты его лица, но игривый блеск в глазах напротив всё же был заметен. Йен чуть улыбнулся:       — Интуиция подсказала. Ты как? День был ебануто долгим. Устал, нет? — в его голосе будто прозвучало какое-то дурацкое, совершенно неуместное и им несвойственное участие. Но Микки не пытался разобрать.       — Нормально, — фыркнул он и отвернулся от стоящего рядом Галлагера. В такие моменты Милковича бесили поползновения Йена в сторону того, что они кто-то больше, чем просто партнёры по траху. Будто Галлагеру реально есть дело, как там у Микки день прошёл. — Сам-то.       — Да там какие-то очередные проблемы продолжаются до сих пор, но я свалил при первой возможности. Моя-то часть работы выполнена, — он протянул руку, и Микки позволил ему забрать сигарету из собственных губ. Галлагер затянулся и мягко выпустил дым, всё ещё стоя рядом. — Ещё раз спасибо за помощь, не хотел проторчать там до утра, блядь.       — Что-то ты больно пиздлявый сегодня, не замечаешь? — оборвал его Микки и забрал сигу обратно. — Меня больше интересует то, что ты мне должен. Он прищурил глаза, вновь затягиваясь, и чувствовал чужой взгляд сверху вниз на себе: изучающий, теперь чуть насмешливый. В полутьме было видно, как у Галлагера дёрнулся кадык.       — Ты не настроен болтать, я понял, — Йен криво ухмыльнулся и на секунду замолчал. А после спросил совсем другим, вкрадчивым тоном, будто только того и ждал: — Что, ответная услуга?       — Она самая. Как собираешься расплачиваться? — их странная полуигра заставляла Микки чувствовать себя снова в старшей школе, прессующим должников. Или снова во временах, когда братья-Милковичи доблестно выбивали всё дерьмо у тех, кто запамятовал вернуть заём Терри. В любом из случаев, это раздувало щёлкающий огонь в паху и грудной клетке. Галлагер на секунду замер, всё лицо его как-то обострилось, взгляд стал тяжёлым. Теперь, после прошедших месяцев, Микки уже с лёгкостью узнавал в этом признаки чужого возбуждения. Микки хотел получить разрядку, и очень, но в эту секунду он ждал от Йена чего-то особенного, не просто траха. Он сам не знал, чего, но всем телом жаждал этого. Того, чтобы Йен предложил нечто новое, нечто до этого не исследованное — насколько это было возможно с их регулярными встречами.       — Честно говоря, я намекал на отсос. Галлагер произнёс это так буднично, так спокойно, будто речь шла о самой обычной вещи. Он опустил глаза вниз, к паху Микки, а потом, заметив очевидный стояк, ухмыльнулся и снова посмотрел в глаза напротив. Микки окатило волной жара. Член уже давно ныл в напряжении, вполне однозначно распирал джинсы, но услышать такое в лицо звучало странно. И ебать как возбуждающе. Сотлевшую до пальцев забытую сигарету пришлось отбросить щелчком на пол. Он встал с парапета, теперь лишь опираясь на него поясницей. Микки наклонил голову набок, оскалился и подхватил:       — А если сосёшь ты плохо? Есть способ отменить свою подпись на тех бумажках, что я подписал?       — Тебе этот способ не понадобится, — буквально промурлыкал Йен перед тем, как опуститься вниз, на колени перед ним. Прямо на ледяной бетон, наплевав на грязь и мусор на полу. Уже внизу он стянул и отбросил куда-то собственную куртку. Микки замер. Он ожидал чего угодно: может, они уйдут вниз, в помещение, ну или хотя бы в закрытую стенами от посторонних взглядов рубку. Он оборвал себя: какие, к чёрту, посторонние взгляды на крыше заброшки в третьем часу ночи. Но в любом случае вот так, в феврале, под открытым небом, где Микки может опереться только на острый парапет, падение за который обещает смерть... Если бы у него мог бы встать сильнее — встал бы. Йен времени не терял: он провёл широкими горячими ладонями вверх по бёдрам Микки, положил одну из них на бугор на джинсах и настойчиво сдавил его, вызвав желание толкнуться в руку. Тогда, когда он уже потянул за ремень, пытаясь разобраться в темноте с пряжкой, Микки, цепляясь за остатки здравого смысла, выдавил из себя:       — Ты ёбу дал, что ли? — Голова гудела и шла кругом. Он чувствовал, как заполошно где-то в глотке билось сердце. Йен поднял на него глаза: зелёные, Микки запомнил, в тени Микки они казались почти чёрными, будто он был под кайфом. Йен как-то совсем уж пошло улыбнулся:       — Ты же не хотел болтать. Это самый надёжный способ заставить меня заткнуться, — и упорно потянул за ремень снова. Микки будто на автомате помог ему расправиться с пряжкой. Руки не слушались. Он смотрел вниз: на рыжую макушку, на то, как ловко Йен расстегнул пуговицу, как потянул вниз молнию, как вытащил из брюк заправленную рубашку. Микки хотелось ответить что-то острое, но слова застряли в горле, когда Йен приспустил с него джинсы вместе с бельём, и холодный воздух коснулся разгорячённой кожи. Член послушно выпрыгнул из трусов прямо Йену в руку. Блядь. Йен всегда был горячим. Не в плане внешне, а в плане температуры тела. Вечно мёрзнущий Микки охуевал стабильно каждый раз, потому что тело Йена работало просто как генератор: ошпаривающе жарко. И сейчас его ладонь ощущалась горячей, даже на контрасте с его, Микки, возбуждённым хером. Рука двигалась быстро и крепко, без лишней нежности. Микки схватился за острый край парапета, когда Йен сел поудобнее, плюнул в ладонь и со знанием дела обхватил твёрдый, уже чуть подтекающий смазкой член. Он провёл ладонью вверх-вниз, оттягивая кожу, и чуть сжал у основания. Облизнул губы, как в блядской порнухе, подняв глаза на Микки. Ублюдок ухмылялся: — Можешь дёргать за волосы, я не против, — игриво прищурился и за секунду до того, как взять за щеку, с улыбкой сказал: — Не шуми только. Микки нужно было огрызнуться, но он не успел: Йен наклонился и взял в рот. Он обхватил головку губами, язык тщательно слизал выступивший предэякулят. Затем обвил, прижался сверху, прошёлся по уздечке с таким искренним, смакующим удовольствием, что у Микки нахуй перехватило дыхание. Горячий мокрый рот изучал, пытался распробовать его, Микки, вкус. Йен расслабил язык, позволяя члену скользить по нему глубже внутрь. На пробу качнулся вниз по стволу, затем, туго обхватывая его губами, снова вверх. Дошёл до головки, прошёлся по ней языком, на пробу толкнувшись кончиком языка в уретру. А затем чуть пососал чувствительную головку с влажным причмокиванием. Блядь. Микки с хрипотцой выдохнул, давя в себе протяжный стон. Йен сосал неторопливо и тщательно, с каким-то неприличным знанием дела, и это ужасно дразнило. Одной рукой он крепко держал Микки за бедро, вторая начала аккуратно массировать основание члена, пока голова Йена ритмично задвигалась вверх-вниз у Микки в паху. Слюны было много, так много, что Микки отчётливо слышал пошлое хлюпанье внизу каждый раз, когда Йен почти снимался с члена, и уже от одного этого звука перед глазами всё плыло. Гостеприимный рот, ошпаривающий и мокрый вокруг хера, вдруг расслабился совсем вместе с челюстью, стоило Йену пустить Микки ещё глубже. Член, скользящий по распластанному языку, лёгким толчком упёрся в глотку. Йен внизу издал короткий стонущий звук, и то, как вибрация ощутилась на головке, было божественно. Микки, до этого тупо пялящийся куда-то перед собой, опустил взгляд. Картина стояла, мягко говоря, развратная: Йен, сидевший у его ног, уткнулся носом в чёрные волосы в паху и совершенно расфокусированным взглядом смотрел на него. Лёгкий ветерок накидывал рыжие даже в темноте пряди ему на лицо, но глаза, голодные и жаждущие, оставались прекрасно видны. Кажется, Микки мог бы запомнить этот вид на всю свою жизнь. В затуманенном мозге всплыл едкий вопрос, с кем это Йен успел в Бордило так натренироваться, но был тут же заглушен умелым ртом. Губы растянулись по члену, с силой обхватывая, когда глотка задвигалась, имитируя глотательные движения. Весь рот Йена: язык, щёки, стенка горла будто задвигались в едином темпе, нежные стенки словно пульсировали. Йен настойчиво потёр кончиком языка основание члена. Ублюдок без рвотного рефлекса. Было невероятно, неповторимо влажно. Казалось, вся нижняя половина его лица была мокрой от всё выступавших слюны и смазки. Сквозь пелену возбуждения под прикрытыми веками Микки вдруг задался вопросом: неужели Галлагеру настолько сильно это нравится? Нравится сосать. Судя даже просто по количеству выделяющейся и выделяющейся слюны, именно так и было, и было это странно. Но тут движение внизу быстро оборвало ход его мыслей: одной рукой Йен ещё сжимал бедро Микки, пока вторая опустилась на его мошонку, аккуратно сжимая. Ёбаный бог, этого всего было слишком много. Внутри нарастала какая-то трясучка. Как же он хотел кончить. Терпеть сладкую пытку дальше было просто невозможно. Он запустил ладонь в отвратительно вызывающие рыжие волосы, такие же, как и их хозяин, и дёрнул Йена снова вверх по члену. Кажется, снизу послышался смешок. Галлагер, ведомый жёсткой рукой Микки, снова взял темп, в этот раз значительно резче и быстрее. Расслабленная челюсть без особого сопротивления позволяла Микки раз за разом дёргать чужую башку от себя, а потом обратно. Вверх-вниз, вверх-вниз. Микки запрокинул голову, из горла всё же продрался надрывный хриплый стон на выдохе. Он попытался отклониться назад, сзади его встретила только пустота ночи, и Микки покачнулся. Блядь. Он совершенно забыл, где они находились. Внутри на секунду ухнуло: он мог бы ёбнуться вниз прямо сейчас? Посередине отсоса, какой пиздец. Йен тем временем вцепился в его бёдро так, что Микки бы не удивился, если бы на следующий день там обнаружились синяки. Галлагер вообще любил их оставлять, ёбаный садист. Йен не останавливался и не сбивался с ритма даже сейчас, когда рука Микки просто сжимала его волосы, больше не направляя. Он был близко. Огненный очаг в животе разгорался, Микки чувствовал, как горит пах, и не мог сосредоточиться. Кажется, слюна закапала у Йена с подбородка, когда одна из его рук отпустила бедро Микки и заскользила вверх, поднимая рубашку и надавливая на низ живота, затем широко проводя по солнечному сплетению. Он оглаживал, ласкал кожу, и вспотевшее тело, по ощущениям, горело заживо. Микки чувствовал, как напряжение в паху усиливается до невозможного, как болезненно ноет хер, как оргазм тугой пружиной закручивается внизу живота. Йен, видимо, всё понял, его шумное дыхание через нос стало громче. Он снова насадился до конца, позволив члену Микки остервенело толкаться в горло, и только крепче сжимал мокрые губы, всасывая хуй настолько, насколько это было возможно.       — Блядь... Я... — просипел Микки из последних сил не в силах нормально сформулировать и чуть надавил на его голову, пытаясь предупредить Йена о скором конце, но тот не отстранился. Микки приоткрыл глаза, до этого даже не осознавая, что закрывал их. Йен тем временем опустил руку вниз, к собственному паху. Микки совершенно упустил момент, когда он успел расстегнуть свою брюки, когда достал член. Но теперь он явно видел напряжение его плеч под натянутой тканью рубашки, пока Галлагер дрочил себе. И ведь не сбился с ритма, не снялся с члена — явно, блядь, старался. Выступившие от горлового слёзы и заломленные при этом в наслаждении брови на лице Йена были просто, блядь, очаровательны. Микки никогда так не сосали. Ни разу с таким животным удовольствием, с таким остервенением, чтобы у него буквально подкашивались ноги к концу, чтобы приходилось изо всех сил сжимать челюсти, лишь бы не застонать от кайфа. Горячая струя брызнула Йену в горло. Он не отодвинулся ни на миллиметр, жадно принял всё до последней капли, даже, блядь, не поперхнулся. И когда всё же чуть отстранился, а член Микки снова дёрнулся у него во рту, выливая остатки спермы на язык, послушно сглотнул и их. Не давая Микки как следует отстраниться, он вытащил изо рта обмякший член, бережно сжал его в руке, и с какой-то ебанутой тщательностью совершил движение, будто пытался выдавить остатки, параллельно всасывая головку. Сверхчувствительный после бурного оргазма член отозвался дискомфортом и чувством саднения, но пару капель, благополучно слизанных Йеном, выдал. Темнота взрывалась белыми пятнами перед глазами. Микки, тяжело дыша, держался за бортик поребрика. После самого интенсивного отсоса в своей жизни умирать не хотелось. Йен поднялся с колен, застегнул свою ширинку, отряхнул брюки и поднял с пола куртку. Пока Микки пытался наладить сбитое дыхание, он, пошарившись в карманах, достал откуда-то салфетку и попытался вытереть весь ужасный беспорядок на собственном лице и руках.       — Доволен? — конопатое ебало осветилось довольным, чуть пьяным выражением.       — Ну, допустим засчитано, — Микки, стремительно отходящий от оргазма, осклабился. В паху было влажно и липко, когда он, поморщившись, убрал член в трусы, тут же их пачкая. Непослушные пальцы с трудом застёгивали пуговицу джинс обратно, она никак не хотела попадать в петлю. Он выругался сквозь зубы, дёрнул посильнее и наконец справился.       — Ага, то есть способ, как подпись отменить, тебя больше не интересует?       — Не в этот раз, так уж и быть, — Микки ухмыльнулся, качнув головой, и тут же вспомнил, кивнув на пах Йен: — Ты, э-э-э, кончил? Йен легко рассмеялся:       — Да, не парься, — он похлопал себя по карманам в поисках сигарет. И Микки был рад не париться. Он не знал, что делал бы, если бы Йен не взял всё в свои руки — буквально — и попросил об обратной услуге. Или знал: послал бы его нахуй и похерил бы этим весь вечер. Микки не взял бы член другого чувака в рот даже под прицелом. Они оба сели на парапет, взгляд Микки бесцельно скользил по зонтикам вентшахт на крыше, пока он просто отходил от лучшего в своей жизни отсоса. Йен же смотрел дальше, в темноту серых заброшек перед собой, — как-то даже внезапно осознанно.       — А красиво тут, — внезапно расслабленный голосом сказал Галлагер и передал Микки сигарету.       — Ага. Куча строительного мусора, вот виды-то, — проворчал Микки и затянулся. Фильтр был чуть мокрый от губ Йена. — Голубь вон там мёртвый валяется, прямо дополняет красоту, — и он качнул головой в примерном направлении трупика.       — Я про небо вообще, — расслабленно усмехнулся Йен. — Звёзды, луну. В Бордило их не так хорошо видно. Микки поморщился, он никогда не понимал подобной сентиментальный параши. Кому было не похуй на огоньки в небе? Он обернулся на Йена с очевидной насмешкой:       — Пледик раскинуть, чтобы тебе любоваться удобнее было? Йен хмыкнул и улыбнулся. Его лицо, задумчивое и будто ещё более бледное в свете луны, ни на секунду не отразило обиды, будто слова Микки вообще не могли его задеть. Микки почувствовал укол в самолюбие. Это злило. Он ткнул сигаретой в сторону Йена, и тот забрал её, покрутив в пальцах.       — Часто ты сюда один приезжаешь? — Галлагер затянулся, кончик сигареты ярко моргнул в темноте. Микки смотрел, как дым тонкой струйкой просочился между его верхним и нижним зубами, пока Галлагер выдыхал.       — Бывает, — он солгал. С тех пор, как они однажды пересеклись здесь с Йеном, Микки ни разу не был тут один. Только с ним. — Когда время есть.       — Бля, а я что-то совсем нет. Хотел бы, но, бля, эта ёбаная работа занимает столько времени, — длинные пальцы Йена передали сигарету обратно.       — В жизни столько не работал, — сказал Микки, и Йен улыбнулся. — Ебейший напряг.       — Сегодня особенно. Думал, уже не выберусь из этого пиздеца.       — Но выбрался же, — Микки выпустил дым носом. О чужих проблемах говорить было неохота.       — С твоей помощью, — Йен повернулся на него, улыбнулся и зелёные глаза в свете луны почему-то вдруг казались совсем светлыми. Микки пожал плечами и промолчал. Что было говорить? Галлагер снова и снова цеплялся за тему благодарности, и это было одновременно и непривычно, и раздражающе.       — Почему ты вообще согласился? — помолчал, а затем вкрадчиво продолжил Йен. Его взгляд вновь был направлен в темноту ночи. — Ну типа, помочь мне. Несмотря ни на что, это всё-таки был риск для тебя. Микки нахмурился. Чё за странные вопросы?       — Во-первых, ты сам сказал, что мне это ничем не грозит. Не так, что ли? — он коротко бросил взгляд на Йена.       — Так. Если бы это было опасно, я бы не стал тебя просить, — он кивнул. Микки пропустил эту реплику мимо ушей.       — Во-вторых, ты жалобно ныл там о том, какой у тебя выдался тяжёлый день, а потом предложил отработать должок. Чё бы мне отказываться? Йен недоверчиво хмыкнул:       — А если бы я так попросил?       — Это как понять? — Микки затянулся вновь, пока сигарета не догорела.       — Если бы я попросил помочь с работой, а в ответ ничего не предлагал, ты бы согласился? Микки, не задумываясь, легко отрезал:       — Нет. К чему ты вообще, блядь, клонишь, Галлагер? Йен усмехнулся.       — Ни к чему. Просто хочу понять, зачем, по-твоему, мы это делаем.       — Делаем чё? Работаем? — Микки усмехнулся. Ему самому частенько приходил в голову этот вопрос. Всё было гораздо, гораздо проще раньше, когда Микки был пиздюком и мог делать, что ему...       — Встречаемся, — Галлагер перебил его мысль, и Микки замер. Сигарета застыла между пальцев.       — В каком, нахуй, смысле? — он встал с парапета и оглянулся на Галлагера. Тот задумчиво перевёл взгляд на Микки, глаза в глаза, будто ничего, блядь, такого не сказал.       — В прямом. Ты, я, эти постоянные встречи. Можешь назвать то, что происходит между нами, как тебе удобно.       — Ты ахуел? — спросил он недоверчиво. Что, блядь, он несёт вообще? Сигарета догорела до фильтра и, отщёлкнутая пальцами Микки, упала куда-то во тьму. — Ничего не происходит, Галлагер. Мы трахаемся. Всё.       — Ну как знаешь, — Йен отвёл взгляд в сторону и натянуто улыбнулся. — Только ты помогаешь мне с бумагами, в рот мне даёшь, мы трахаемся каждый раз, когда есть мельчайшая возможность. Приличное такое ничего. Внутри забурлила злость. Откуда рыжий, блядь, смелости вообще набрался о такой хуйне говорить? Сука, весь настрой испортил.       — Ты мне за подпись отработал, — выплюнул Микки. — Услуга, блядь, за услугу. Чё за поеботину ты теперь разводишь?       — Я не про сегодня, а про всё остальное. Ты и сам знаешь.       — Ничего я не знаю, — Микки отшатнуло от него. Он сделал шаг назад. Когда разговор вообще свернул, блядь, в пидорасню? — Иди ты нахуй со своими намёками.       — А по-твоему как? — аккуратно спросил Йен и нахмурил брови. Он помолчал, будто пересиливая себя, чтобы продолжить разговор и чего-то добиться от Микки. — Ты же не будешь отрицать, что что-то происходит. Как же всё это было смешно и тупо. Он нахмурился в смеси брезгливого любопытства и насмешки:       — А по твоему мнению, между нами что-то происходит? — выплюнул он.       — А если да? Тогда что? Господи, блядь, иисусе, Микки больше не собирался принимать участие в этой ереси. Знал бы он раньше, как Йен ему подсядет на мозги с этой темой, ни помогать бы не стал, ни приезжать. Даже самый лучший в жизни отсос того не стоил.       — Тогда ты больной ублюдок, — Микки дёрнул плечами и развернулся к спуску с крыши. — Бывай, я поехал. И тебе советую: а то ты, по-моему, от недосыпа головой отъехал.       — Подожди, — Галлагер вскочил наконец с парапета и преодолел расстояние, разделяющее их. Его ладонь цепко схватила Микки чуть выше локтя. — Я просто хотел понять, как ты это видишь. Вот и всё. Микки дёрнулся, скидывая чужую раздражающую руку, но остановился.       — Никак я, блядь, это не вижу! — скривился он. — Хватит додумывать какую-то пидорскую хуйню. Йен помолчал. Микки видел явное сомнение на его лице, будто он секунду колебался, говорить или не говорить. Но затем, видимо, решение было принято, и Галлагер слегка улыбнулся, Микки еле различил в темноте. А затем Галлагер спросил совершенно спокойным тоном:       — Зачем ты тогда следил за нами с Липом в Blu? Микки будет ударило током. Кровь резко отлила от лица. Он знает? Как, сука, много он знает?       — Что ты несёшь, бля?       — Ты хорошо припарковался, знаешь, я ведь тогда даже не заметил, пока Лип не сказал, — Микки молчал. Сука, ёбаный Филипп Галлагер. Микки всё-таки вспомнил его позже, когда пытался найти по нему информацию: весь восьмой класс тот стабильно писал за Микки сочинения по родному языку. — Он откуда-то узнал тачку, но не был уверен. Говорит, за стикер с черепом на лобовухе зацепился. Знакомый такой, но он не знал, где его уже видел. Пробил потом номера тачки, но ему это ничего не дало. Вот только затем и я вспомнил. Щёлкнуло в башке, что это ваше, Милковичей, старое корыто. Запомнил его ещё лет десять назад. Не хотел попасть под ваш рейд. Попался, блядь. Сердце судорожно рвалось из груди. Микки чувствовал, как всё его тело напряглось, будто готовясь к прыжку. Он вдруг осознал, насколько холодно было в конце февраля на продуваемой со всех сторон крыше ночью. Нужно было всё отрицать.       — С хуя ли ты взял, что это был я? — собственный голос резал сталью. Если Галлагер знает, что Микки собирал на него донос... Только сейчас он вдруг резко осознал, что оставил глок в машине. С каких пор он перестал носить оружие, когда пересекался с Йеном? И носил ли оружие сам Галлагер? Последний вопрос обретёт дополнительную важность в случае, если Галлагер знал про слежку и доносы и собирался сейчас Микки доступно объяснить, почему стучать, блядь, нехорошо.       — Я заметил твою куртку на вешалке у нашего столика, — спокойно сказал Йен. Глазастый уёбок.       — Ты, блядь, параноик, Галлагер. С хуя ли ты взял, что она моя?       — А я и не знал. Но после того, как мы ушли, ты вернулся в кафе. Я заметил, как ты перебегал дорогу — к тому моменту я уже выезжал, но в зеркало успел заметить. Ты заскочил в кафе, затем вышел с курткой в руках. Своей курткой, Микки, — Микки в то же время как будто въебали битой по затылку. Сука, сука, сука.       — Ты думаешь, я перед тобой оправдываться буду? Проезжал мимо, заехал перекусить, тебе ли не похуй, — Микки раздражённо дёрнул плечом.       — В Бордило? На угнанной тачке? Именно тогда, когда там был я? Слабая отмазка, — Йен наклонил голову, и в его тоне наконец послышалась раздосадованность. Тёмные глаза сверлили Микки.       — Не твоё дело, — Микки скрестил руки на груди.       — Нет, моё. Ты следил за мной? Зачем? Проехал за нами от нашего старого дома? Чё, бля? Микки не понимал, к чему Йен пытался клонить. А ещё Микки всё ещё не понимал, знает ли Галлагер о слежке для Босса, и если да, то какого хуя выспрашивает конкретный ответ? Что он, бля, хотел услышать? Голова бурлила.       — Да с какой стати мне за тобой таскаться? — гаркнул Микки. Напряжение стремительно менялось злостью. Микки, блядь, ненавидел подобные разговоры вокруг да около, когда нужно было быть максимально аккуратным со словами.       — Вот и я думаю — с какой, Микки? — его глаза, какие-то слишком бликующие в темноте ночи, забегали по лицу Микки.       — Да пошёл ты нахуй, я сказал уже, блядь, что случайно вышло. Что тебе ещё надо? Йен ещё пару секунд смотрел ему в глаза, не меняясь в лице и будто ожидая продолжения. Микки приподнял брови и дёрнул головой. Йен кивнул и наконец отвёл взгляд, чтобы затем снова вернуть его к Микки.       — Не хочешь говорить правду? Ладно. Тогда давай я сам предположу, — У Микки всё замерло внутри. Йен говорил с интонацией человека, уверенного в своей правоте, а это бесило в разы сильнее, чем та хуйня, которую он произнёс дальше: — Ты приревновал. Чё?       — Что, блядь? Ты ебанулся? — весь поток мыслей и эмоций в башке как будто в момент остановился от ёбаного абсурда. Микки ожидал чего угодно: обвинения в подслушке, в шпионаже, в доносе, угроз или вопросов от Галлагера касательно того, как давно за ним ведётся слежка и как много знает Микки, но не этого. Вообще, блядь, не этого.       — Ты приехал к моему старому дому в Бордило и увидел меня а-ля с другим парнем? Липа ты вряд ли помнишь, он тебя тоже с трудом. Ты проследил за нами до Blu? Зачем тогда, если не за этим, Микки? Объясни, — он пожал плечами, будто всё это имело хоть какое-то ёбаное отношение к реальности.       — Что за бред ты, блядь, несёшь?       — Да? А расскажи мне тогда, как было. Объясни, зачем следил за мной и Липом. Ёбаный в рот. Микки чувствовал себя между двух огней. Сказать правду он не мог, и так Галлагера от логичных мыслей отвлекла собственная больная ебанутость, а согласиться с этим вариантом — значило признать, что он таскается за Галлагером по всему городу, как влюблённый педик. Микки сплюнул под ноги. Внутри щёлкало зубами бешенство безысходности. Как же он ненавидел всё это.       — Ещё чё. Я не обязан тут тебе отчитываться, сука, — Микки сделал шаг назад.       — Не обязан, — Галлагер шагнул вперёд за ним. Его бегающий взгляд казался сумасшедшим. Микки заметил, что его руки подрагивали, будто невыплеснутой энергии было слишком много. — Но мог бы придумать хотя бы что-то убедительное. Вместо этого ты просто шлёшь меня.       — Я уже сказал, почему был там. Новой информации за время разговора не прибавилось.       — Врёшь. Ты врёшь, может, даже самому себе, и у тебя это плохо получается. Я хочу просто понять, почему, — Микки хотелось выбить ему зубы, разорвать кожу на костяшках о его скулу. Тело так и чесалось, будто щёлкало током, он сам не знал, почему он продолжал этот тупой диалог. Может быть, после минета у него чуть прибавилось терпимости к подобной ереси? Микки выплюнул:       — Не лезь ко мне в башку.       — Я не лезу. Я не понимаю, почему ты не можешь признать очевидного. Ты ревновал. Иначе тебе бы не было разницы, с кем я.       — Мне и так насрать, — перебил Микки, но Йен продолжил: — Тогда зачем приехал? Нахуй тебе знание, есть ли у меня вообще кто-то? Микки не знал, что ответить. Вечер был непоправимо испорчен, Йен верил своей пидорской сказке, и переубедить его не составлялось возможным. А Микки и без этого не был профи в переговорах. Он помолчал. А, нахуй всё это. Он искренне пытался быть терпеливым.       — Я тебе сейчас ебало набью, — Микки произнёс предупреждение спокойно, хотя его лицо и выдавало явное раздражение.       — Набей. Вот только это не отменит того, что ты за мной следил. И того, что тебе на меня не плевать, тоже не отменит.       — Ты больной, Галлагер. — Микки замахнулся и с удовольствием врезал ему в челюсть. Костяшки проехались по коже, голова Йена дёрнулась в сторону, он процедил сквозь зубы что-то неразборчивое и бросился в ответ. Микки не успел уклониться. Удар пришёлся в скулу, Микки пошатнулся, на секунду оглушённый. Сука, а у Галлагера была тяжёлая рука. Йен воспользовался его заминкой, Микки почувствовал, как его горячая ладонь вжалась ему в затылок, пытаясь наклонить корпус для удара коленом. Он упёрся, вывернулся, толкнул Йена в грудь — того отшатнуло назад, к парапету. Его тело на секунду накренилось назад, но он не упал, схватившись за край. Микки шумно выдохнул. В ушах стучало. Йен не ждал, он бросился к Микки с новой силой, сбивая его с ног. Они рухнули вниз рядом с вентшахтой. Йен оказался сверху, навалился. Микки вывернулся, ударил коленом Галлагера в живот, услышал сдавленный выдох и рванул Йена вниз за ворот рубашки. Микки дёрнул головой, целясь в переносицу, но Галлагер отстранился. Микки снова ударил его в корпус, Йен дёрнулся, его кулак пробил Микки челюсть. Голова откинулась назад, плечо Микки врезалось в край венташхты. Боль рванула от лопатки до шеи. Он зарычал, скинул с себя Йена, и, налетев на него, прописал ему в нос. Йен в ответ мощно двинул ему в челюсть, потом ещё раз, порвав ему губу. Во рту стало солоно от крови. Они покатились, как сцепившиеся псы, в пыль и мелкий гравий, Микки слышал, как под спиной Йена в какой-то момент треснула бутылка. Он почти не чувствовал боли, она вспыхивала и тут же гасла в общем жаре под кожей. Внутри барабанило в такт пульсации в висках пляшущее ликование: наконец-то можно не говорить, не думать, просто бить. Они барахтались на полу, не в силах установить преимущество. Кулак Микки врезался в плечо Йена, локоть Йена — Микки под рёбра. Куртки пиздец мешались. Дыхание Галлагера было ошпаривающе горячим, сбитым, он хрипел, опаляя щёку при близком контакте, и Микки каждый раз дёргался прочь от него. Наконец Микки смог оказаться сверху, крепко ударил два раза, особо не целясь, куда-то в лицо. В темноте Микки почти не видел его — только злой блеск тёмных глаз и всполох рыжих волос. Он чувствовал жар чужого тела, запах пота, в голове была абсолютная пустота. Микки сплюнул кровь во рту в сторону и с азартом замахнулся ещё раз, сидя сверху и коленом вдавливаясь ему живот. Йен перехватил его руку, крутанул запястье. Послышался хруст. Микки поморщился от боли. Дёрнул руку назад, ударил другой, проехался по чужой скуле. Йен простонал, но в ответ не бил, только больно вцепился Микки в бедро. Он попытался приподняться, но Милкович толкнул его обратно, давя ладонью на чужую вздымающуюся грудь, над сердцем. Они секундно застыли вот так: сцепленные, тяжело дышащие и разгорячённые. Внутри у Микки всё колотилось — ярость и что-то ещё, горячее и липкое, растекающееся по телу. Он чувствовал, как под ним напряжённо тело Йена, как надрывно он дышит, как бешено бьётся его сердце — так же, как у Микки. Хорошо. Пиздец, как хорошо. У Микки стоял. Злость путалась с возбуждением, и их возня не могла не распалить его. Он не знал, в какой момент раздражение, не отпускавшее его, сменилось сладким тягучим предвкушением. Нет. Нет-нет-нет. Микки дышал рвано, и слышал, что Йен точно так же хрипел под ним, грудная клетка ходила ходуном. Пожарище чужого тела просачивалось сквозь одежду, обжигая кожу. Йен смотрел на него не со злостью, не со страхом, а как-то сумасшедше взбудораженно. Его глаза с расширенными в темноте зрачками буквально блестели. Из его разбитого носа текла кровь, сочилась по подбородку, варварски пачкая кипельно-белую рубашку, Йен влажно дышал ртом, и это было так... ебейше сексуально. Микки до одури хотелось двинуться задницей назад, до его паха, чтобы проверить, стоит ли у него. Он был готов поставить всё бабло мира, что да. Ему не хотелось больше драться. Он пялился на Йена: на красивое лицо, измазанное кровью из-за его, Микки, рук, на разбитые алые губы, на взъерошенные рыжие волосы. Его собственное ебало наверняка выглядело намного хуже. Микки откинулся чуть назад, ровнее садясь на него, колено соскользнуло с живота Йена на землю. У него саднили костяшки, ужасно ныли рёбра. К этому моменту Микки уже напрочь забыл, почему они посрались в первую очередь. И ему впервые за всё время, когда они трахались, захотелось сейчас насадиться на член Галлагера в бабской позе ёбаной наездницы. Нет, Микки, конечно, знал, что в агрессивном состоянии он быстрее заводился, но сейчас это было так не к месту, что почти разочаровывало. Йен, как будто прочитав его, на пробу провёл всё ещё дрожащими ладонями вверх и вниз по его бёдрам. Микки дёрнулся, отгоняя поганые мысли. Он резко слез с Галлагера, откатился в сторону и сел задницей на холодный бетон, прислонившись спиной к вентшахте. Пот заливал глаза, Микки вытер лицо рукавом — и по нему размазалась кровь: своя или чужая. Рядом зашевелился Йен, Микки не поворачивал голову, но слышал, как тот встал, как отряхнулся. Микки тоже поднялся, опираясь рукой о зонт вентшахты. Горло пересохло, язык будто не слушался. Пустая голова гудела, тело потихоньку успокаивалось, хотя и ныло. Йен и Микки стояли рядом, почти плечом к плечу, и никто не спешил отстраняться. Галлагер полез в карман за куревом, предложил Микки. Сигарета подожглась только с третьего щелчка. Микки глубоко затянулся, режущий дым обжёг горло и заполнил лёгкие. Он почувствовал, как напряжённые мышцы наконец расслабляются, и опустил взгляд на свои расквашенные костяшки: боль содранной кожи неприятно пульсировала. Микки попытался стереть кровь с подбородка, но чувствовал, что только размазывает её. Галлагер справа схаркнул на землю алую кровь и вдруг тихо сказал, аккуратно толкнув Микки плечом:       — С самой первой встречи ждал, когда ж мы сцепимся. Микки хмыкнул и даже не попытался подавить оскал на лице. Он неопределённо мотнул головой:       — Пиздато бьёшь. Галлагер замер на секунду, пока его расхуяренные губы не расплылись в улыбке:       — Армейская подготовка, хули, — Что ж, видимо, Микки приходилось признать, что Йен не маялся хуйнёй на этих своих военных курсах. Судя по количеству крови и тому, как болело всё тело, у Йена, блядь, было достаточно опыта в пиздиловках. Они постояли ещё немного, не говоря ни слова. В безветренной тишине Микки слышал только далёкий шум деревьев вдалеке и звук, с которым Йен выдыхал дым. Чуть повернув голову, он увидел, как Йен тремя пальцами обхватывает сигарету, как затягивается, чуть хмурится, как втягиваются его щёки. Перед глазами ярко вспыхнула картина того, как Галлагер совсем недавно усердно всасывал его хер до горла, и член заинтересованно дёрнулся.       — Может, ко мне? — будто ощутив на себе пристальное внимание, спросил Йен. — Тут недалеко. Микки хмыкнул. Он ни разу не был у Галлагера. Тот всегда сам к нему приезжал: в халупу, выделенную Боссом. Либо же они встречались на заброшках, как сейчас; в порту, ныкаясь по подсобкам; в машине, его или Йена; в туалете ближайшего бара; в котельной одного из зданий недалеко от порта, и так далее, и так далее, продолжать можно было долго. Но Йен никогда не приглашал к себе, а Микки и не спрашивал. Сейчас ему было в основном всё равно, куда ехать. Просто хотелось поебаться в тепле, на кровати, предварительно закинув в себя стопку чего погорячее, и ни о чём не думать. У него в квартире или у Йена — какая, нахуй, разница.       — У тебя хоть есть, что выпить? — скептически спросил Микки вместо ответа. Йен усмехнулся, глядя ему в глаза, в этом смешке проскочило какое-то облегчение, будто он боялся отказа.       — Найдётся. Они спустились с крыши, молча разошлись по своим машинам и выехали. Микки ехал следом за чёрной ауди Йена, держась на безопасном расстоянии, но так, чтобы не потерять из виду совсем. В голове было совершенно пусто: мыслей не было ни о работе, ни о приказе Босса, ни о том, что случилось десять минут назад. Только холодный воздух из приспущенного окна, трепящий его волосы, и мерный гул двигателя. Ехать оказалось действительно недолго, по крайней мере ближе, чем Микки до заброшек. Квартира Йена находилась в точно таких же ёбаных трущобах Сакузы, на точно такой же пустой улице, в точно таком же обшарпанном пустом доме, как у Микки, разве что этажом выше, под самой крышей. Неработающий лифт вынудил их переться пешком по лестнице, что почти заставило Микки бросить всю эту идею с трахом в кровати и просто уломать Йена на классический — в машине. Галлагер на его возмущения лишь рассмеялся, и в результате они добрались-таки до лестничного пролёта пятого этажа. Два поворота ключа — и из сырого подъезда они ввалились в квартиру Йена. Щёлкнул выключатель, в прихожей загорелся тусклый жёлтый свет.       — Добро пожаловать, — усмехнулся Йен, стягивая куртку, вешая её на крючок и проходя внутрь квартиры. Микки бросил собственную куртку на стул в углу и огляделся. Квартира была такой же мелкой, как и его собственная, с облупившейся краской на стенах, хотя потолки, казалось, были выше. Тут было свежо и чуть прохладно, но темно, в коридоре светила вообще только одна лампочка, свисающая на проводе вниз.       — А, бля, подожди! — крикнул Йен откуда-то из глубины квартиры. — Обувь сними, я только вчера полы мыл.       — Да ты домохозяйка, ебать, — усмехнулся Микки, но ботинки стянул и бросил там же. Он прошёл дальше: заглянул мимолётом в единственную комнату, где копошился Йен, затем на кухню. Квартира всё же отличалась: она была пустой до того, как сюда въехал Йен. Если то, что выдали Микки, явно было очень даже обитаемым до этого, то Йену досталось необжитое помещение. Мебели было мало, особенно это было заметно на кухне, кое-где как будто ремонт и вовсе не доделали. И тем не менее тут было чище, намного чище. Микки поверил бы, что Йен не только полы тут моет регулярно, но и пыль вытирает время от времени. Более того, тут было больше очевидно его, Йена, вещей: какая-то сушащаяся на спинках стульев одежда, коврик в прихожей, посуда в мойке, что-то в кастрюле на плите, занавески на окнах, даже какие-то папки с бумагами и смятые листы с заметками — всё это, очевидно принадлежащее Йену, оживляло квартиру. Порядок был не стерильный, не идеальный, но Йену явно было не похуй на эту халупу. По крайней мере он не просто тут ночевал, он тут реально жил. Микки вдруг стало интересно, как выглядит его квартира в Бордило. Она же есть у него вообще? Нужно было узнать. На кухонном столе было какое-то нагромождение самых разных вещей: бумаги, в папках и без, заметки, записки, солонка, тарелка с обгрызенным куском хлеба, два пустых стакана, блок сигарет и глок. Среди других взгляд зацепился за блистер таблеток, но Микки не успел даже задуматься, что именно принимает Галлагер и для чего, как его прервали:       — Ты вообще себя в зеркало видел? — Йен зашёл на кухню в одних брюках и остановился в шаге. На его бледном торсе уже наливались цветом свежие синяки. Вызывающе-рыжая полоска волос кокетливо спускалась от пупка к паху. — Я вот, ты знаешь, только что. Неприятное открытие, — хмыкнул. Он говорил о крови. Всё его лицо было ей забрызгано, она запеклась на губе, оставила след на скуле, от одной из ноздрей вниз до подбородка обильно спускался алый след, пара рыжих прядок слиплась на лбу. Абсолютный беспорядок. Микки был уверен, что выглядит хуже. Он усмехнулся. Не дождавшись ответа, Йен продолжил:       — Не хочешь, э-э-э, обработать царапины или типа того? — тихо спросил он. Палец с кровью под ногтем аккуратно, подушечкой, коснулся рассечённой скулы Микки.       — Похуй, — Микки перехватил его запястье, резко дёрнул на себя и, тяжело положив ладонь ему на загривок, наконец-то поцеловал Йена. И Микки правда было похуй. Похуй на кровь, на боль, на тянущую поясницу, на их ссору, на весь тот бред, что извергал Галлагер. Плевать, он разберётся с этим позже, если Галлагер не уяснил ничего через драку и снова начнёт возникать. Сейчас он просто хотел наконец получить член, блядь, внутрь, вот и всё. Поцелуй выходил более аккуратным, чем хотелось. Губы саднили при каждом движении, и чужие, такие же рваные, на вкус ощущались, как свежая кровь. Горячая рука легла на затылок Микки, оглаживала, трепала чёрные волосы в такт поцелую. Язык Йена требовательно толкнулся внутрь, режущая боль тут же полоснула по челюсти. Блядь. Микки не заметил, когда его вторая рука успела лечь Йену на талию, когда Галлагер начал легко оглаживать его по шее, по плечам, когда их грудные клетки прижались друг к другу так тесно, когда Микки пожалел, что не успел снять рубашку. В глубине затуманенного сознания он пожалел так же, что не поцеловал Йена сразу после отсоса: почувствовать свой вкус на чужом языке было бы... необычно. Но даже мысль о том, что не так давно его член, может, всё ещё находился во рту Йена, мгновенно заставляла его гореть. Микки грубо дёрнул Йена за ремень ещё ближе к себе. Странное оцепенение в голове после драки наконец отходило на второй план, мозг оттаивал, а вместе с ним и напор, и желание. Теперь обе ладони Йена лежали у Микки на талии, пока его язык вдумчиво и сосредоточенно вылизывал чужой кровоточащий рот, как обычно особенно мучая нижнюю губу. Йен потёрся пахом о пах Микки: у них обоих стоял. Чужие пальцы ловко приступили к пуговицам рубашки Микки. Это занимало слишком много времени. У Микки, блядь, не было терпения на все эти проволочки. В груди разгоралось привычное, столь частое в последнее время дикое возбуждение. Он оттолкнул Йена от себя, уперевшись в его плечо. Их вновь треснувшие губы оторвались друг от друга с громким чмоком. Микки начал:       — Бля, где мы можем...       — Давай в душ, — Галлагер сбито и тяжело дышал, зелёные глаза потемнели от желания. — Хочу смыть уже это всё. И тут же вновь его губы захватили губы Микки, пока Йен тянул его за собой с кухни за талию. Руки шарились по его телу, сжимали и оглаживали мышцы. Он бы соврал, если бы сказал, что не специально нажал на разрастающийся синяк на предплечье Йена. Галлагер отозвался стоном. Ванная была прямо за углом, маленькая и тесная, кроме самой ванны там помещались только раковина и толчок. Кажется, из света там была только такая же, как в коридоре, одиночная лампочка. Оторвавшись на секунду от губ Микки, чтобы улыбнуться, Галлагер впихнул его за порог, надавив на загривок, и захлопнул за ними дверь. Его руки ловко тянули с него рубашку, и Микки больно укусил Йена за плечо. В ванной так в ванной. А в тумбочке квартиры Микки в Сакузе ждал своего часа диктофон с одной очень конкретной записью. Бомба замедленного действия, которую Микки так и не передал Штейцену. Но пока он подождёт. Ещё немного.