Чужая среди своих

На следующий день после той странной ночи Маргулис проснулась от пения птиц. Настоящих. Живых, с гнёздами под крышей. Она лежала на футоне и смотрела в низкий деревянный потолок. «Я на старой Земле, — подумала она. — Настоящей. Там, где нет Орокин, нет наших станций, нет моих детей». Она надела кимоно, которое дала Касуми — тёмно-синее, с выцветшим узором ирисов. Ткань шуршала, цеплялась за пол. «Как же вы в этом сражались?» — подумала она. Но вспомнила, что здесь не сражаются. Здесь живут. В коридоре она столкнулась с Акане. Та, заспанная, с растрёпанными синими волосами, шлёпала босиком. — Доброе утро, — буркнула Акане. — Ты чего встала так рано? — Не привыкла спать долго, — ответила Маргулис. — Сколько себя помню, я спала урывками. По два-три часа. — Жесть, — хмыкнула Акане. — У нас люди спят по восемь. — Я не люди, — тихо сказала Маргулис. — Я мать. Акане не нашлась, что ответить, и пошла дальше. Маргулис нашла ванную — тесную комнату с белой раковиной, зеркалом и двумя вентилями. Она покрутила один — потекла холодная вода. Покрутила другой — горячая. «И всё? — подумала она. — Никакой активации? Просто повернул — и вода пошла? Как в каменном веке». Вода оказалась жёсткой, пахла хлоркой и ржавчиной. Кожа стянулась. «На станциях вода была мягкой, идеально очищенной. А эта… неприятная». Она вытерлась жёстким полотенцем и подняла глаза к зеркалу. Обычное стекло с мутноватой амальгамой. Она увидела морщины, тени под глазами. «В Додзё и на Реле зеркала были голограммами, — подумала она. — Они никогда не показывали правду. Программы убирали морщины, делали лицо моложе. Идеал, которого не существовало. А здесь… видно всё. Это стекло не лжёт. И это страшно». Она вздохнула и вышла. На кухне Касуми стояла у плиты. На разделочной доске лежала рыба. Целиком. С головой, с чешуёй, с мутным глазом. Маргулис на секунду задержала взгляд на Касуми — взрослая женщина. Её Касуми навсегда осталась пятнадцатилетней девочкой-целительницей. А эта — живёт, стареет, улыбается. — Хотите помочь? — улыбнулась Касуми. Маргулис подошла. — На корабле еда поступала уже подготовленной, — сказала она. — Ни голов, ни костей. Доставала из упаковки — и на сковороду. — А здесь рыбу надо чистить, потрошить, промывать, — ответила Касуми, протягивая нож. Маргулис взялась за рыбу. Чешуя скользила, пальцы пачкались. Касуми показала, как чистить — от хвоста к голове, под углом. — Я никогда не делала этого раньше, — призналась Маргулис. — Никто не умеет с первого раза, — улыбнулась Касуми. — Вы быстро учитесь. — Мне пришлось, — сказала Маргулис. — Когда остаёшься одна с восемьюдесятью семью детьми. Когда рыба была выпотрошена и промыта, Маргулис положила её на сковороду. Масло зашипело. Она подумала, что её дети никогда не видели такого — еды, которая напоминает о том, что когда-то была живым существом. За столом собрались три сестры. Маргулис села на подушку. Перед ней на тарелке лежала та самая рыба — целая, жареная, с подпаленными плавниками и выпученным глазом. — Ты чего? — спросила Акане. — Ешь. — Я не привыкла к костям, — призналась Маргулис. Она взяла палочки. Пальцы легли сами собой — старый рефлекс, которым она учила детей в Додзё. Отломила кусочек, выплюнула кость. — Её нужно выплёвывать? — удивилась она. — Ну да, — пожала плечами Набики. — Ты что, никогда не ела рыбу с костями? — Нет. Везде, где я жила, всё было расфасовано. Никаких неожиданностей. Она попробовала ещё. Вкус оказался ярким, маслянистым, с дымком от жарки. — Вкусно, — нехотя признала она. — А ты что, не ожидала? — хмыкнула Акане. — Ожидала. Но не такого. Она доела рыбу до костей, положила палочки и поклонилась тарелке. Жест вышел автоматическим, почти ритуальным. Набики смотрела с любопытством. — Ты странная. То удивляешься рыбе, то кланяешься. — На станциях не кланялись, — ответила Маргулис. — Но там и не было ничего, чему можно было бы поклониться. После завтрака Маргулис заметила в углу гостиной деревянный ящик с выпуклым стеклом. — Телевизор? Кинескопный? — Ага, — ответила Набики. — Древний, но работает. Маргулис заглянула сзади: вакуумная трубка, конденсаторы, антенна. — На Реле мы использовали голографические проекции с мысленным управлением, — сказала она. — А здесь… вы передаёте сигнал через эфир, без шифрования, картинка мерцает. — Зато дёшево, — пожала плечами Набики. — Не в этом дело. Просто я не понимаю, как вы живёте с таким несовершенством. — А ты как жила со своим совершенством? — спросила Акане, подходя. Маргулис задумалась. — Оно было стерильным. Без неожиданностей. А здесь даже телевизор может сломаться. В этом есть своя прелесть. — Ну наконец-то, — усмехнулась Набики. Касуми позвала всех на улицу — проветриться. Маргулис вышла, и шум города ударил по ушам: машины, голоса, лай собак. — Громко, — поморщилась она. — Привыкнешь, — сказала Акане. Они прошли мимо железной будки с нарисованной молнией. Маргулис остановилась. — Трансформаторная подстанция. Передаёте энергию по голым проводам. Варварство. На Узлах перед прыжком через Солнечный монорельс мы использовали плазменные каналы внутри вакуумных тубусов. — Но у нас дёшево, — заметила Набики. — Дешевле не значит лучше. Акане вздохнула. — Ты всегда будешь критиковать? — Я просто удивляюсь, — ответила Маргулис. — Вы создали цивилизацию из того, что у вас было. Это достойно уважения. — Ой, спасибо, — буркнула Акане. Маргулис не поняла сарказма, но улыбнулась. Вечером Маргулис зашла в комнату, где Касуми перебирала старые тетради. На столе лежала стопка пожелтевших листов. Маргулис остановилась. Её взгляд упал на стопку — и она узнала. Бумажные изделия. Настоящие, из дерева. Она подошла, взяла один лист. Шершавый, слегка желтоватый, с неровными краями. Поднесла к лицу, вдохнула запах — древесина, целлюлоза, время. — Бумажные изделия, — прошептала она с благоговением. — Я думала, они остались только в музеях. Касуми улыбнулась. — Это старые тетради. Акане в школе писала. Маргулис провела пальцем по поверхности, чувствуя каждое волокно. — Мы писали на сенсорных панелях, — сказала она, не отрывая взгляда от листов. — Система всегда выводила иероглифы ровными, одинаковыми. А здесь… это живое. Ты чувствуешь каждое волокно. Она взяла ручку, лежавшую рядом, — дешёвый пластик, шариковый стержень. Попробовала писать. Чернила оставляли неровные следы, иероглифы получались корявыми. — Неудобно, — сказала она без осуждения. — Но настоящее. Ты слышишь скрип ручки, чувствуешь сопротивление бумаги. Это не просто информация. Это действие. Она аккуратно вывела десять имён: Акане, Рёга, Шампу, Касуми, Набики, Муцу, Хинако, Конатцу, Татеваки, Уке. Касуми прочитала список, и её лицо побледнело. — Это… имена всех, кого вы назвали в первую ночь. — Да, — сказала Маргулис. — Мои дети, которые не вернулись. Я не знаю, почему вы носите те же имена. Может, это просто совпадение. Может, Пустота смеётся надо мной. Она провела пальцем по имени Акане. — Она была упрямой. Доброй. Погибла у меня на руках. — Не из-за вас, — тихо сказала Касуми. — Должна была, — прошептала Маргулис. — Я была их матерью. Она сложила лист и спрятала в карман. Поздно вечером Маргулис лежала на футоне в темноте. Слышалось ровное дыхание Акане за перегородкой. Она закрыла глаза, но перед мысленным взором стояло утреннее зеркало. «В Додзё и на Реле зеркала всегда показывали идеал, — подумала она. — Ты никогда не видел себя настоящего. Только улучшенную копию. А здесь… правда пугает. Каждая морщина — о прожитых годах, каждая тень — о бессонных ночах, о потерянных детях. Касуми девятнадцать… моей Касуми никогда не исполнилось бы девятнадцать». Она перевернулась на бок, уставилась в стену. — Спокойной ночи, Маргулис, — прошептала она сама себе. Ответа не было. Но где-то в соседней комнате Акане тоже не спала. Она смотрела в потолок и думала о странной женщине, которая называла её дочерью. И внутри неё шевелилось что-то тёплое — не страх, не жалость. Что-то, чему она не могла найти имя.