Никогда не существовали

---

Бирдорфф

Психиатрическая клиника строгого режима

Шариковая ручка с тихим, надсадным скрипом царапала бумагу. Доктор Хэллоран, если вообще можно было назвать врачём это иссохшее существо с пепельной сединой в волосах, неспешно выводил свою подпись на бланках. Это было лицо человека, который давно перестал видеть в пациентах людей; для него остались лишь ходячие истории болезни, обуза, бесконечный поток сломанных сознаний, стекающий по больничным коридорам в никуда. Перед ним лежала толстая, потрёпанная папка с фамилией «Уитмен», выведенной на обложке выцветшими чернилами. Бумага на сгибах лоснилась от времени и чужих пальцев. Винсент сидел напротив. Двое санитаров замерли за его спиной. Грузные, бесформенные тени, от которых разило табаком и дешёвым больничным мылом. На всякий случай. Но он уже не сопротивлялся. Уже нет. От инсулиновых ком руки тряслись так мелко и жалко, что сжать их в кулак казалось попросту невозможным, мышцы обратились в студень, а кости будто налились ржавой водой. Да он и не хотел сжимать. Желание драться из него вытравили ещё в первый месяц, когда он, ослепнув от ярости, попытался разбить лампу дневного света в процедурном кабинете. Смешно даже: тот, кто привык всю жизнь биться, прогрызать себе место в мире, пробиваться сквозь толпу сытых наследников богатых родителей, теперь не мог даже закричать. Злость — его вечная спутница, катившаяся за ним по пятам, точно снежный ком по склону, наконец обратилась в лавину и накрыла его с головой, погребя под собой всё, включая способность сопротивляться. — Винсент Уитмен, — голос Хэллорана звучал монотонно, как гул вентиляции; он даже не поднял глаз от бумаг. — Шесть месяцев. Целых полгода у нас, и вы всё ещё буяните. Он выдержал паузу, перевернул страницу личного дела, сухой шелест прорезал тишину и продолжил тем же бесцветным тоном: — Немудрено, впрочем, с таким внушительным списком… Удушье, применение холодного оружия, шантаж, манипуляции, неоднократная угроза жизни. — Кончик ручки размеренно застучал по столешнице, отбивая холодный ритм. — Что ж… впечатляет. Винсент молчал. Левый глаз слегка подёргивался. Мелкий, унизительный тик, подарок последнего сеанса электрошоковой терапии. Он смотрел не на Хэллорана, а на край стола, туда, где под зелёным стеклянным абажуром горела лампа. Свет от неё словно гудел, расползаясь в воспалённом сознании мутным, дрожащим пятном, а по краям этого пятна плясали голубые искры электричества. Как экран, подумал он отстранённо, когда нет сигнала. Только помехи. — Тебя переводят в новую палату, — врач снова склонился над бумагами, и перо заскрипело опять. — Твой прежний сосед… более не нуждается в размещении. Ненадолго Винсент вынырнул из вязкого тумана собственных мыслей. Он знал, что это значит. Старик Мартин, прежний сосед. Существо, в общем-то, ничем не примечательное: психоз, вспышки животного гнева в анамнезе. Теперь Мартин, скорее всего, сидел где-то в кататоническом ступоре, в палате для овощей, уставившись в стену невидящими глазами. Или умер от внутрибольничной инфекции — тихо, незаметно, как умирают здесь многие. Винсент не мог ему сопереживать. Всё, что делал старик долгими бессонными ночами, это бубнил себе под нос про демона и время от времени, в приступе панического ужаса, пытался придушить его, шепча санитарам, что перед ним сам Дьявол. Может, он и не ошибся. Но добавлять к своему общему диагнозу пометку «считает себя демоном электричества» Винсенту совершенно не хотелось. Ему и без того хватало процедур. — Кто? — собственный голос прозвучал хрипло, надломленно, будто он не говорил несколько дней. Хотя, скорее, сутками кричал, срывая связки до кровавого вкуса во рту. Хэллоран поднял глаза. Впервые за весь разговор. Взгляд у него был блёклый, равнодушный, как вода в застойном пруду. — Аластор Хартфелт, — произнёс он. — Вы с ним… поладите. Он весьма креативный. По тонким, сухим губам врача проскользнула улыбка холодная, ничего не обещающая. Он лениво пододвинул подписанный лист санитарам и, откинувшись в кресле, бросил коротко, как кость собаке: — Забирайте. --- Его вели через восточное крыло. Коридоры здесь были бесконечны, словно вытянутые чьей-то больной фантазией, серые стены, покрытые въевшимся навеки запахом хлорки и застарелой мочи. Лампы дневного света под потолком гудели — точь-в-точь как в кабинете этого невыносимого Хэллорана. Гудели надсадно, на одной ноте, проникая под черепную коробку и отдаваясь в висках тупой, ноющей болью. Казалось, весь мир теперь состоял из одного бесконечного, сводящего с ума гудения. Где-то в глубине коридора кричала женщина. Долго, надрывно, на одной вытянутой до предела ноте. Крик висел в спёртом воздухе, бился о стены, искал выхода и не находил. Потом стих и эта тишина, наступившая следом, была почти оглушительной. Гараздо хуже крика. — Шевелись, — санитар грубо толкнул Винсента в плечо. — Нечего вынюхивать. Винсент споткнулся, но удержался на ослабевших, непослушных ногах. Его вели мимо столовой, откуда доносился монотонный звон жестяных ложек и голос медсестры. Пустой, лишённый всякого участия: «Ешьте. Ешьте». Мимо процедурной, из приоткрытой двери которой сочился сладковатый, тошнотворный запах горелой плоти. Мимо карцера, там не пахло ничем. Лишь холодное, стерильное безразличие белых стен, впитавших в себя столько чужого ужаса, что они сами, казалось, оцепенели. Палата номер четырнадцать. Дверь с облупившейся, пошедшей серыми чешуйками краской. Один из санитаров с металлическим скрежетом повернул ключ в замке. — Принимай гостя, ведущий, — надменно хмыкнул второй. Дверь за спиной Винсента захлопнулась с глухим, окончательным стуком, оставив его наедине с темнотой и новым «товарищем по несчастью». --- Палата оказалась маленькой. Коробка с серыми, впитавшими десятилетия чужого отчаяния стенами. Две железные койки, между ними тумбочка, а над ней, зарешечённое окно, выходящее во внутренний двор, туда, где вечно царил полумрак и никогда не появлялось солнце. На тумбочке, словно забытый кем-то, стоял старый радиоприёмник. Деревянный корпус, потёртые ручки настройки, сетка динамика, покрытая пылью. На одной из коек, закинув ногу на ногу, сидел мужчина. Спина идеально прямая, плечи развёрнуты. Неестественная, почти балетная осанка, чуждая этому месту. Тёмные каштановые кудри обрамляли лицо, смуглая кожа отливала болезненной бледностью, будто её обладатель не видел дневного света годами. Что, впрочем, было правдой. Худые, изящные руки сцеплены в замок на колене. И он улыбался. Широко, неестественно широко, не так, как улыбаются люди в этом месте, да и люди в принципе. Карие глаза с опасным, пляшущим на дне оттенком безумного веселья смотрели прямо на Винсента, с лёгким прищуром, будто он только что получил рождественский подарок и теперь предвкушал, как будет его распаковывать. — А-а-а, — протянул мужчина голосом, который оказался глубже и мягче, чем можно было ожидать. Голосом, будто созданным для лёгкого джаза, ночных радиопередач и шёпота в микрофон, от которого у слушательниц бегут мурашки по коже. — Свежая публика. Винсент замер в дверях. Что-то в этом бархатистом тембре заставило остановиться. Вплоть до дыхания. Что-то до жути знакомое, но одновременно далёкое, ускользающее, как обрывок мелодии, которую не можешь вспомнить. Будто в пазле, что сейчас сидел перед ним, отчаянно не хватало одной детали и эта нехватка зудела где-то на границе сознания. Мужчина на койке не шевелился, играя в какую-то свою, изощрённую игру в гляделки. Лишь склонил голову набок, почти под неестественным, неудобным углом, от которого у обычного человека давно бы заныла шея. — Давно у меня не было слушателей, — произнёс он, растягивая слова, словно смакуя каждое на языке. — Я тебе не аудитория, — буркнул Винсент и всё же прошёл ко второй койке. Старый матрас тихо, жалобно скрипнул, прогнувшись под его весом. — М-м-м, все так говорят. Поначалу. Винсент сощурился, вглядываясь в эти карие глаза с отголосками какой-то смутной, поднимающейся изнутри неприязни. Он был здесь всего шесть месяцев, но уже слышал об Аласторе. Бывший радиоведущий из Нового Орлеана, местная легенда, ходячий миф в больничных стенах. В «Бирдорффе» он сидел пять лет — дольше, чем большинство пациентов вообще жили в этих стенах. Про него говорили разное: что он никогда не перестаёт улыбаться; что разговаривает с пустотой; что однажды санитар попытался его избить, а наутро упал с лестницы и сломал позвоночник. Говорили шёпотом, оглядываясь. Винсент не верил в такие истории. Но когда он сел на свою койку и встретился с этими глазами, в груди что-то сжалось ледяным кулаком. Узнавание. Далёкое, смазанное, где-то на самой периферии спутанного, измученного разума. Раньше видения были чётче. Но теперь, после шоковой терапии, израненный мозг отказывался принимать образы, лишь загораживал их чем-то, отдалённо напоминающим помехи на старом телевизоре: серый снег, бегущие полосы, дрожащий сигнал. Но эта улыбка, она пробивалась сквозь любые помехи. Улыбка, что будоражила сознание где-то там, на фоне багрового неба и удушливого жара, забивающего лёгкие. Висок пронзила короткая вспышка боли, и на секунду перед глазами всё окрасилось в ало-красный, а затем захлебнулось помехами такими шипящими, пляшущими, застилающими взор. Винсент моргнул. Видение растворилось, оставив после себя лишь глухую пульсацию в висках и привкус железа на языке. — Что? — голос Аластора вывел его из оцепенения. — Увидел что-то интересное? Винсент покачал головой и тяжело завалился на кровать. — Ничего. Но Аластор продолжал смотреть. Пристально, изучающе, как кот, что следит за мышью из тёмного угла. Как будто тоже что-то заметил. Тень. Отблеск. Эхо. — У тебя интересный цвет глаз, — сказал он задумчиво. — Гетерохромия. — Я знаю, — усмехнулся Аластор, и усмешка эта была похожа на мурлыканье. — Один голубой, другой зелёный. Они бы хорошо смотрелись на экране. Винсент нахмурился, чуть сморщив нос. — Откуда ты знаешь? — фыркнул он, перевалившись к стене. — А ты откуда знаешь, что я не вижу экран прямо сейчас? Винсент не ответил. Упорно продолжал смотреть в стену, в облупившуюся краску, в серые разводы сырости, проступающие из углов. «Просто псих, и всё, — подумал он, старательно загоняя поглубже холодок, пробежавший по позвоночнику. — Не слушай его». За спиной послышался шорох. Аластор, видимо смирившись с неразговорчивостью соседа, тоже лёг. Скрипнули пружины. Наступила тишина плотная, ватная, нарушаемая лишь далёким, едва слышным гулом ламп в коридоре. Вот только почему-то не покидало отчётливое, липкое ощущение, что эти глаза до сих пор таращатся прямо в затылок. Не мигая. С той самой улыбкой. --- Когда свет погасили, палата сжалась до размеров гроба. Темнота здесь была не просто отсутствием света. Она была плотной, удушливой, почти осязаемой. Стены, казалось, придвинулись ближе, впитывая в себя остатки тепла. Где-то в другом крыле снова кричала женщина. Её надрывный голос метался по коридорам, отражался от кафеля, затихал, чтобы через минуту родиться заново. Гул ламп стих, но тишина не наступила. Вместо неё пришло что-то иное низкое, вибрирующее, похожее на два музыкальных поля, что сплетались вместе, резонируя друг о друга, иногда разлетаясь в стороны с болезненным диссонансом, а иногда вновь встречаясь и стягиваясь в один плотный, вибрирующий узел где-то на границе слышимого. Винсент лежал на спине, глядя в потолок, которого уже не было видно. Мысли путались, цеплялись одна за другую и рвались. Эти настойчивые вибрации проникали глубоко в подсознание, ворошили то, что лучше было не трогать. — Ты слышишь это? Голос Аластора — тихий, почти интимный в этой обволакивающей темноте. Он не спрашивал, а кажется, знал ответ. — Что? — прошептал Винсент. — Шум. Помехи. Будто где-то спорят радио и телевизор, — в голосе скользнула странная, мечтательная интонация. — Не могут поделить частоту. — Нет, — солгал он. Быстро. Слишком быстро. Тишина. Короткая, но наполненная чем-то невысказанным. — Странно, — протянул Аластор, и Винсент почти физически ощутил эту улыбку в темноте. — А мне показалось, ты тоже слышишь. Он замолчал. А затем тихо, почти неслышно, начал напевать. Мелодия была старой, джазовой, незнакомой. И всё же до боли родной. Она плыла в темноте, как сигаретный дым, обволакивала, проникала под кожу, грела что-то глубоко внутри. Там где, казалось, уже давно ничего не могло согреться. Винсент не огрызнулся. Не стал просить замолчать. Вместо этого он закрыл глаза и слушал. Мелодия укачивала, убаюкивала, стирала острые углы реальности. Но перед самым погружением в сон. На той зыбкой грани, где мысли теряют форму в голове всплыло чёткое, как вспышка, осознание:

«Я знаю эту мелодию. Я слышал её раньше. В красном мире».

---