Магия династии Романовых

Вся оставшаяся неделя пролетела в приятных прогулках по Лондону, и вот уже наступило первое сентября. Россия и РИ стояли на шумном вокзале Кингс-Кросс. — Платформа девять и три четверти... — прочитал Россия на билете, недоверчиво косясь на пронумерованные указатели. — А такая вообще существует? — Существует. Только проход на неё не совсем обычный, — РИ подвёл РСФСР к глухой кирпичной стене, разделявшей платформы 9 и 10. — Нужно просто пройти сквозь эту стену. — Что?! Это как? — опешил Россия. — Смотри, — РИ отошёл на пару шагов, поправил на плече ленту и быстрым, уверенным шагом направился прямо в стену... и исчез, будто его и не было. Россия несколько секунд стоял, хлопая глазами от удивления. Затем, набрав в грудь побольше воздуха и крепче сжав ручку тележки с вещами, он зажмурился и повторил за дедом. В следующее мгновение он оказался на другой стороне, на шумной, окутанной паром платформе, где его уже ждал улыбающийся РИ и стоял великолепный алый паровоз «Хогвартс-Экспресс». — Это потрясающе! — выдохнул Россия, и его глаза — синие, с золотым ободком — вспыхнули, словно звёзды в морозном небе. Вокзал гудел, толпа волшебников текла мимо, и РСФСР инстинктивно прижался к деду почти вплотную, чтобы не затеряться в этом людском водовороте. — И... мне сейчас садиться в поезд? — Конечно, если ты не планируешь остаться жить на вокзале, — усмехнулся монарх, и в его голосе прозвучала тёплая, чуть грустная ирония. Когда они подошли к сверкающему алым лаком паровозу, Российская Империя остановился и мягко улыбнулся внуку: — До встречи, Россия. Ты ведь не забудешь писать мне? — Не забуду, — пообещал мальчик и, прежде чем подняться в вагон, крепко, словно в последний раз, обнял деда, уткнувшись лицом в расшитый золотом мундир. — Пока! Последнее слово потонуло в паровозном гудке. Россия запрыгнул на подножку и, помахав рукой, скрылся в глубине поезда. Спустя четверть часа состав дёрнулся и плавно поплыл вдоль перрона. Россия успел отыскать пустое купе, закинул чемодан на багажную полку и устроился у окна, глядя на убегающие назад пригороды Лондона. Ещё минут через десять в дверь тихонько постучали, и створка с лёгким скрипом приоткрылась. В проёме показался мальчик примерно его возраста — худой, бледный, с копной чёрных, торчащих во все стороны волос. Если на Малфое такая бледность смотрелась аристократично, то здесь она выглядела скорее болезненной. Но больше всего поражали глаза — ярко-изумрудные, пронзительные, словно смотревшие прямо в душу. — Я... могу присесть к тебе? — спросил мальчик тихо и тут же отвёл взгляд, будто заранее ожидал грубого отказа. — Просто везде уже занято... — Да, конечно, присаживайся, — улыбнулся Россия. Мальчик благодарно улыбнулся в ответ, закинул свой чемодан наверх и сел напротив. — Как тебя зовут? — Меня Гарри. Гарри Поттер. А тебя? Россия на мгновение замялся. Дед не говорил, стоит ли представляться полным именем. Дома его все звали коротко и просто. — Можешь называть меня просто Росс, — произнёс он наконец. — Ты ведь тоже на первом курсе? — Да... — Гарри нервно поёрзал на сиденье. — Я, если честно, ужасно волнуюсь. До недавнего времени я вообще не знал, что я волшебник. А ты? Ты с детства знал? — Нет, — покачал головой Россия. — Узнал только в начале лета. Моему счастью не было предела. — Он мечтательно улыбнулся, вспоминая тот день, когда дед впервые заговорил с ним о магии. — Как думаешь, долго нам ещё ехать? Гарри не успел ответить — дверь купе снова отворилась. На пороге стоял рыжий, как огонь, мальчишка с лицом, щедро усыпанным веснушками. (У России они тоже были, но совсем бледные, едва заметные на фарфоровой коже.) Одежда на рыжем была старой, потрёпанной, а чемодан выглядел так, словно его передавали по наследству как минимум три поколения. — У вас тут только двое? Можно к вам? — спросил он, цепким взглядом окидывая купе. — Да, садись, — кивнул Россия и посмотрел на Гарри. — Если ты, конечно, не против. — Я не против, — ответил Гарри. Рыжий тут же просиял, зашвырнул свой многострадальный чемодан на багажную полку и плюхнулся на сиденье рядом с Гарри. — Я Рон. Рон Уизли. А вас как звать? — Я Гарри. Гарри Поттер. Услышав это имя, Рон вытаращил глаза и уставился на Гарри так, словно перед ним возник призрак. — Гарри Поттер?! — выпалил он, но тут же понизил голос до заговорщического шёпота: — А у тебя правда есть... шрам? — Ну да, — Гарри приподнял чёлку, открывая лоб. Россия увидел тонкий, похожий на молнию шрам, и по спине у него пробежал холодок — не от страха, а от какого-то смутного узнавания, словно сама магия в его крови отозвалась на этот знак. — Обалдеть... — прошептал Рон. — А что тут такого удивительного? — искренне не понял Россия. — Ты что, не знаешь?! — возмутился Рон. — Как можно не знать?! Это же Гарри Поттер! Герой магической Британии! Мальчик-Который-Выжил! — Мне эти слова ни о чём не говорят, — спокойно пожал плечами РСФСР. — То есть ты правда о нём ничего не слышал? — Рон получил в ответ утвердительный кивок и тут же оживился. — Ну тогда я тебе сейчас всё расскажу! Рассказ затянулся почти на час. Сама история была короткой, но Рон умудрился растянуть её, смакуя детали и драматические паузы. Тёмный Лорд Ия которого нельзя называть, убийство родителей Гарри, заклятие, которое отскочило в самого тёмного мага... Россия слушал внимательно, но никакого страха перед именем этого темного мага не испытывал — лишь холодное любопытство. Его гораздо больше поразило другое: годовалый ребёнок не только выжил после смертельного проклятия, но и каким-то образом лишил могущественного тёмного волшебника силы. Когда Рон наконец выдохся, в купе повисла пауза. Рыжий мальчишка вдруг перевёл взгляд на Россию и с бесцеремонным любопытством спросил: — А почему у тебя такая необычная внешность? — А? Ну, я альбинос, — просто ответил Россия, не видя в этом ничего особенного. Ну альбинос и альбинос, что такого? — А, ну да, — протянул Рон, оглядывая его с ног до головы с лёгким пренебрежением. — Типа больной, что ли? — Я не привык считать свой альбинизм болезнью, — холодновато отозвался РСФСР, — но если тебе так удобнее, можешь и так называть. — А мне нравится, — неожиданно вмешался Гарри, и его голос прозвучал тепло и искренне. — Это очень необычно. И красиво. Россия повернулся к нему и впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему — открыто и светло. — Спасибо, Гарри. В окне за их спинами проплывали зелёные холмы, укутанные предвечерней дымкой. Поезд уносил их всё дальше от Лондона — навстречу новой, неведомой жизни. --- С оглушительным гудком и облаком белого пара «Хогвартс-экспресс» вкатился на крохотную, почти игрушечную станцию Хогсмид. Это была одинокая платформа, затерянная в сумраке векового леса, с единственным тусклым фонарем, что бросал дрожащие тени на вывеску «Хогсмид». Как только поезд замер, тишину взорвал грохот открывающихся дверей и гомон десятков голосов. Россия, подхваченный людским потоком, спустился на платформу. В воздухе смешались запахи угля, хвои и сырой земли. Студентов постарше тут же подхватили и повели в сторону поджидавших карет. Где-то впереди раздался зычный голос: «Первокурсники! Первокурсники, все сюда!». Россия переглянулся с Гарри и Роном и, придерживая мантию, шагнул навстречу новой жизни. Владельцем этого голоса оказался получеловек-полувеликан. Мужчина возвышался над толпой первокурсников почти на три метра, но его широкое, заросшее густой бородой лицо выражало лишь доброту. Маленькие глазки-бусинки так и светились от счастья — видимо, ему доставляло искреннюю радость наблюдать, как дети с восхищённым придыханием замечают вдали, за тёмной гладью озера, величественный силуэт огромного замка, усыпанного мерцающими огнями. Убедившись, что никто не потерялся и все первокурсники сбились в нестройную, взволнованную стайку, великан развернулся и повёл их к берегу. Там, покачиваясь на чёрной воде, выстроились в ряд маленькие деревянные лодочки, и на носу каждой горел одинокий фонарь, отбрасывая на воду дрожащие золотистые дорожки. — Рассаживайтесь по четверо в каждую! — прогудел он, и его голос эхом разнёсся над притихшим озером. Дети послушно засуетились, разбирая места. Россия, Гарри и Рон не сговариваясь шагнули к ближайшей лодке и, к собственному удивлению, оказались в одной компании с самим великаном. Тот, кряхтя, устроился на корме, и лодка опасно просела под его весом, но, вопреки ожиданиям, даже не думала тонуть. — Ну что, Гарри, как добрался? — добродушно спросил великан, когда лодки бесшумно заскользили по водной глади. — Отлично! — с воодушевлением отозвался Гарри и тут же спохватился: — Кстати, Хагрид, познакомься, это мои новые друзья! Росс и Рон! Он поочерёдно указал на своих спутников, и великан перевёл на них тёплый, изучающий взгляд. — Приятно познакомиться, приятно! — прогудел он. — А ты, рыжий, стало быть, Уизли, да? — Хагрид с доброй усмешкой посмотрел на Рона. — Ага, — кивнул тот, явно польщённый тем, что его узнали. — А вы кем в Хогвартсе работаете? — Эт я... лесничий я, — как-то неуверенно, даже чуть смущённо ответил Хагрид и поспешно отвернулся, делая вид, что поправляет фонарь. Россия заметил, как его огромные ручищи дрогнули, и понял: за этим простым ответом кроется что-то большее, но спрашивать не стал. --- Путешествие на лодках вышло недолгим. Чёрная вода беззвучно расступалась перед ними, а замок вырастал впереди, становясь всё огромнее и величественнее. И вот уже первокурсники, продрогшие и взволнованные, столпились перед массивными дубовыми дверями, ведущими в главный зал. Со всех сторон слышались удивлённые вздохи и восхищённый шёпот: дети задирали головы, рассматривая высокие каменные своды, пылающие факелы и парящие где-то под потолком свечи. Спустя минут так 5 к детям подошла женщина в возрасте, она выглядела строго и статно, сама она была одета в изумрудную мантию и острносую шляпу. — Добро пожаловать в "Хогвартс",— Заговорила она. — Скоро начнётся пир, посвященный началу учебного года, но, прежде чем вы сидите ща стол в Большом зале, вас распределят то факультетам. Распределение — очень важная церемония, потому что, пока вы учитесь, факультет вам — дом родной. Вы будете заниматься вместе с другими учениками своего факультета, спать в одном дортуаре и проводить свободное время в общей гостиной... Факультета у нас четыре — "Гриффиндор", "Пуффендуй", "Когтевран" и "Слизерин". У каждого факультета своя благородная история, в каждом училась выдающиеся ведьмы и колдуны. Пока вы в "Хогвартсе", за любой ваш успех факультету будут начисляться баллы, да любую провинность баллы будут вычитаться. В конце года факультет, набравший больше всего баллов, награждается кубком — это огромная честь. Надеюсь, каждый из вас станет гордостью своего факультета. Я кстати Минерала Макгонагалл — учитель трансфигурации и декан факультета "Гриффиндор". — последнее что сказала она перед тем как открыть дверь в большой зал начала открываться. Тяжёлые дубовые двери дрогнули и, словно по мановению невидимой руки, начали медленно, величественно распахиваться. Сначала в образовавшуюся щель просочилась лишь тонкая полоска золотистого света, но с каждым мгновением она ширилась, заливая лица первокурсников тёплым, манящим сиянием. И вот, с тихим, полным достоинства стоном, двери отворились окончательно. Россия на мгновение зажмурился — настолько ослепительным показался ему открывшийся вид. А когда распахнул глаза, дыхание перехватило. Большой зал был огромен. Тысячи и тысячи свечей парили в воздухе над четырьмя длинными столами, за которыми уже сидели старшие ученики, и их лица, обращённые к вошедшим, казались размытыми золотистой дымкой. Скатерти на столах сияли безупречной белизной, а золотые тарелки и кубки мерцали, отражая трепещущее пламя. Но самым поразительным был потолок — его не было вовсе. Вернее, он был, но вместо каменных сводов над головами раскинулось бархатное, усыпанное звёздами ночное небо, и где-то в его бездонной глубине плыл тонкий серп молодого месяца. Вдоль стен, в глубоких нишах, стояли статуи древних волшебников и горгулий, а с витражей, изображающих сцены из истории магии, лился мягкий, разноцветный свет. В дальнем конце зала возвышался ещё один стол — профессорский, за которым восседали преподаватели в своих лучших мантиях, а в самом центре, на массивном золотом троне, сидел он — директор Альбус Дамблдор, с длинной серебряной бородой и неизменной загадочной улыбкой. Россия стоял, запрокинув голову, и чувствовал, как по коже бегут мурашки. Здесь пахло воском, старым деревом, едой и чем-то неуловимым — самой магией. Он перевёл взгляд на Гарри. Тот, приоткрыв рот, смотрел на парящие свечи, и в его изумрудных глазах плясали золотые отблески. Рон рядом судорожно сглотнул и прошептал: — Вот это да... У нас дома такого точно нет... Где-то впереди, у ступеней, ведущих к преподавательскому столу, уже стоял старый, потрёпанный стул, а на нём покоилась та самая знаменитая Распределяющая Шляпа. Тишина в зале стала почти осязаемой, и все взгляды устремились на замерших у входа первокурсников. Россия выпрямился, чувствуя, как внутри разгорается холодное, но радостное пламя. Профессор МакГонагалл, сухо поджав губы и выпрямив спину так, словно проглотила аршин, развернулась и зашагала вперёд. Первокурсники нестройной, взволнованной стайкой потянулись за ней, то и дело спотыкаясь и наступая друг другу на пятки. Они остановились у самых ступеней, ведущих к преподавательскому столу, и Минерва, подобрав полы своей изумрудной мантии, поднялась на возвышение и встала рядом с потрёпанным табуретом, на котором покоилась та самая легендарная Распределяющая Шляпа. Россия стоял в группе притихших первокурсников и, задрав голову, разглядывал бесконечное звёздное небо, раскинувшееся под потолком. Сердце колотилось где-то у горла, но он заставлял себя дышать ровно. Рядом нервно переминался Гарри, а Рон что-то тихо бормотал себе под нос, но слов было не разобрать. Взгляд России скользнул по преподавательскому столу — он уже успел заметить там суровую женщину в изумрудной мантии, которая привела их сюда, и древнего старика с длинной серебряной бородой, восседавшего в центре. Но его внимание вдруг привлекли два старшекурсника в зелёных галстуках, стоявшие неподалёку у края слизеринского стола. Они говорили негромко, но в тишине, повисшей перед началом церемонии, их слова долетали отчётливо. — Глянь, Шаттен опять смотрит на всех как на букашек, — хмыкнул первый, высокий и темноволосый, кивая в сторону преподавательского стола. Второй, коренастый и с заметным шрамом на подбородке, лениво повернул голову и пожал плечами: — А ты чего хотел? Он всегда такой. Говорят, он метаморф, и его настоящий облик ещё страшнее. — Да ладно, — не поверил первый. — А глаза эти красные — это тоже для красоты? — Кто ж его знает. Он у нас Защиту от Тёмных искусств ведёт. Может, экспериментирует с собой, — коренастый понизил голос. — Но ты заметил, как он смотрит? Будто приценивается. — Жуткий тип, — передёрнул плечами темноволосый. — Я б к нему на дополнительные не пошёл, даже если б он платил. Россия, сам не зная почему, задержал дыхание и осторожно перевёл взгляд туда, куда смотрели старшекурсники. За преподавательским столом, чуть поодаль от остальных, сидел мужчина. Высокий, с очень прямой спиной, в тёмной, строгой мантии. Его чёрные волосы были зачёсаны назад, но одна непокорная прядь падала на лоб. И даже с расстояния в несколько десятков футов Россия разглядел его глаза — алые, как свежая кровь, они мерцали в свете сотен свечей, и взгляд их медленно скользил по толпе первокурсников. На мгновение их взгляды встретились. Россия почувствовал, как по спине пробежал холодок — странный, не похожий на обычный озноб. Словно сама магия в его крови на секунду замерла, узнавая что-то древнее и опасное. Мужчина не отвёл глаз. Он смотрел на беловолосого мальчика с ледяным спокойствием хищника, который заметил в стаде необычную особь. Первым отвёл взгляд Россия. Не из страха — из инстинкта. Он вдруг понял, что этот человек опасен. Но почему-то мысль эта не испугала его, а вызвала странное, смутное любопытство. — Эй, Росс, ты чего застыл? — Гарри легонько толкнул его локтем. — Вон, МакГонагалл уже список достаёт. Россия тряхнул головой, прогоняя наваждение, и заставил себя улыбнуться. — Ничего. Просто задумался. Он больше не смотрел в сторону преподавательского стола. Но спиной чувствовал — алые глаза всё ещё следят за ним. В зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи под зачарованным потолком. — Я называю фамилию, — разнёсся под сводами звонкий, чеканный голос МакГонагалл, — вы выходите, надеваете Шляпу и садитесь на табурет. Она сделала паузу, обводя строгим взглядом притихших детей, и провозгласила: — Аббот, Ханна! Из толпы, заметно нервничая, вышла светловолосая девочка с румяными щеками. Она неуверенно приблизилась к табурету, взяла Шляпу дрожащими руками и, зажмурившись, нахлобучила её себе на голову. Шляпа, доходившая ей почти до носа, зашевелилась, и спустя несколько томительных мгновений прореха у её полей разверзлась, словно рот, и громогласно объявила: — ПУФФЕНДУЙ! Правый стол взорвался приветственными криками и аплодисментами. Ханна, облегчённо выдохнув, поспешила к своим новым сокурсникам. — Боунс, Сьюзен! — ПУФФЕНДУЙ! — вновь выкрикнула Шляпа, и Сьюзен, сияя улыбкой, торопливо присоединилась к Ханне. Распределение шло своим чередом. Первокурсники один за другим всходили на табурет, и Шляпа, поразмыслив — где секунду, а где и почти минуту, — отправляла их к разным столам. Россия стоял в толпе и чувствовал, как с каждым названным именем сердце стучит всё громче и громче. Рядом нервно переминался с ноги на ногу Гарри. Наконец, когда от их группы осталось чуть больше десятка человек, МакГонагалл громко объявила: — Поттер, Гарри! Зал мгновенно замер, а затем по рядам пронёсся взволнованный, жаркий шёпот, похожий на шелест сухих листьев на ветру: — Поттер?! Она сказала Поттер? — Тот самый Гарри Поттер?! — Не может быть! Сам Мальчик-Который-Выжил! Гарри, втянув голову в плечи, неуверенно зашагал к табурету. Под прицелом сотен глаз он сел и водрузил Шляпу на голову. Та сползла ему на самые брови, и на несколько секунд воцарилась полная тишина. — Гарри Поттер, — раздался вкрадчивый голос Шляпы, слышный, казалось, только ему одному. — И куда же ты хочешь? — Туда же, куда и мои друзья... — едва слышно прошептал Гарри, и его взгляд невольно метнулся к столу, за которым уже сидел рыжий Рон, отправленный на Гриффиндор несколькими минутами ранее. Шляпа, казалось, усмехнулась. — Что ж, тогда... ГРИФФИНДОР! Зал взревел. Овации, свист, радостные крики — гриффиндорский стол ликовал так, словно уже выиграл Кубок школы. Гарри, плохо соображая от н ахлынувшего облегчения, сорвал Шляпу с головы и почти бегом бросился к столу, где его тут же заключили в объятия, хлопали по плечам и тянули руки для пожатия. Он плюхнулся на скамью рядом с Роном и наконец-то выдохнул. Россия провожал его взглядом, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. Теперь его очередь приближалась. Оставшихся становилось всё меньше. Мун... Нотт... Паркинсон... Затем девочки-близняшки — Патил и Патил... Пёркс, Салли-Энн... МакГонагалл уже открыла рот, чтобы произнести следующее имя, но вдруг осeклась. Её глаза, обычно строгие и непроницаемые, округлились, став похожими на два золотых галлеона. Она резко обернулась к Дамблдору и громким шёпотом, забыв о приличиях, спросила: — Альбус, это не ошибка?! Старый директор, чьи глаза весело поблёскивали из-под полумесяцев очков, лишь мягко улыбнулся и утвердительно кивнул. Минерва на мгновение застыла, но быстро взяла себя в руки. Она выпрямилась, глубоко вздохнула и, чеканя каждый слог, произнесла: — РСФСР Романов... — она запнулась и, бросив ещё один растерянный взгляд в пергамент, добавила: — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика Романов. Зал погрузился в звенящую тишину, а затем взорвался удивлённым гулом. Сотни голов повернулись к группке оставшихся первокурсников, выискивая того, кому принадлежало это длинное, странное, невозможное имя. И он вышел. Из толпы первокурсников, всё ещё жавшихся друг к другу у подножия ступеней, шагнул мальчик. И одного этого шага хватило, чтобы гул в зале начал стихать, сменяясь сначала любопытством, а затем — чем-то, похожим на тревожное восхищение. Он был высок для своих одиннадцати лет, но не это приковывало взгляд. Приковывала его белизна. Волосы, густые и волнистые, струились до плеч, словно сотканные из первого снега, и в свете сотен свечей они не просто блестели — они светились, будто в них запутались морозные искры. Кожа его была бледной до почти фарфоровой прозрачности, но без болезненной желтизны — только холодный, чистый оттенок. На левой скуле тонкой белой нитью проступал едва заметный шрам, похожий на морозный узор на окне. Но самым поразительным были его глаза. Цвета льда, замёрзшего над самой глубокой водой, — синие, пронзительные, они казались почти нечеловеческими. Глубокие и чистые, как байкальский лёд под зимним солнцем, они смотрели на окружающий мир спокойно и изучающе. Он не горбился, не втягивал голову в плечи, хотя на него смотрели сотни незнакомых глаз. Напротив — спина прямая, подбородок чуть вздёрнут, руки не дрожат. Он шёл через зал так, словно не его вызвали к Шляпе, а он сам решил подойти и посмотреть, что тут происходит. И в этом не было высокомерия. В этом была порода — древняя, как сама земля, которую он носил в имени. — Гляньте... он белый, как призрак... — прошептал кто-то за столом Пуффендуя. — Альбинос, — тихо ответил кто-то постарше, и в голосе слышалось удивление. Он дошёл до табурета, развернулся лицом к залу и на мгновение замер. Четыре стола, четыре длинных полосы света и тени. Сотни лиц, и на каждом — своя эмоция: любопытство, настороженность, а где-то там, за гриффиндорским столом, — растерянное лицо Гарри и уже мрачнеющее — Рона. Россия сел. Дерево табурета оказалось холодным и твёрдым. Он взял Шляпу — старую, потёртую, с заплатками на полях — и, не дав себе времени на сомнения, нахлобучил её на голову. Она оказалась велика и сползла почти до кончика носа, отрезав его от яркого света Большого зала. И тут же Шляпа зашевелилась. Но вместо тихого шёпота, слышного только ему одному, её прореха разверзлась, и голос — глубокий, вкрадчивый, полный древней мудрости — разнёсся под зачарованным потолком на весь зал. «О-о-о... А это интересно. Очень интересно. Давно ко мне не попадал наследник такого... масштаба». По рядам пробежал удивлённый шёпот. Обычно Шляпа говорила вслух только вердикт, но здесь — целая речь? Старшекурсники вытянули шеи, а преподаватели за столом замерли. Россия застыл. Он чувствовал, как Шляпа копается в его мыслях, перебирая воспоминания, словно страницы книги, и одновременно — как нарастает тишина в зале. «Храбрость? О да, её у тебя в избытке, — продолжала Шляпа, и её голос звучал задумчиво, почти ласково. — Но не безрассудная, не гриффиндорская. Нет... Твоя храбрость — холодная, выверенная. Ты не бросаешься в бой с криком — ты ждёшь. А когда наносишь удар, он точен и сокрушителен. Этому тебя научили предки, которые веками держали в кулаке шестую часть суши». В зале стало тихо, как в склепе. Кто-то за столом Слизерина подался вперёд, прищурившись с любопытством. За гриффиндорским столом Рон нахмурился и прошептал Гарри: — Что она несёт? Какой ещё «удар»? Он же с нами учиться будет, а не на войну идти... Гарри не ответил. Он слушал, затаив дыхание. «Ум? Безусловно, — Шляпа сделала паузу, словно смакуя слово. — Но не книжный, не когтевранский. Твой ум — это ум стратега. Ум того, кто видит всю карту целиком, а не отдельные фигуры. Ты умеешь ждать, и это редкий, страшный дар». За преподавательским столом профессор Шаттен медленно поставил кубок на стол. Его алые глаза, не мигая, смотрели на беловолосого мальчика, утонувшего в старой шляпе. Пальцы сжались на ножке кубка чуть сильнее, чем следовало. «Верность... — голос Шляпы стал тише, но твёрже. — О да. Ты будешь стоять за своих до последнего. До последней капли крови. Но ты не станешь умирать за идею — ты будешь жить ради тех, кого любишь. Это особая верность. Не гриффиндорская жертвенность, не пуффендуйская преданность. Это верность земли, которая помнит всех, кто на ней жил, и никогда не прощает предательства». Где-то за столом Когтеврана кто-то ахнул. Слизеринцы переглядывались с растущим интересом, но пока молчали. Они не знали, куда Шляпа его отправит, но уже понимали — этот мальчик не прост. Шляпа замолчала на несколько долгих мгновений, и Россия почувствовал, как по виску скатывается капля пота. А затем её голос зазвучал вновь — громче, торжественнее, словно она выносила приговор: «А ещё... амбиции. Ты хочешь, чтобы твоя страна была великой. Ты хочешь, чтобы твой народ помнили через тысячу лет. Ты не жаждешь власти ради власти — ты знаешь, что рождён править. И ты будешь. Любой ценой». Профессор Шаттен медленно выдохнул. Его алые глаза, не отрываясь, следили за мальчиком, и в их багровой глубине разгоралось что-то тёмное и жадное. Он не шевелился, но вся его фигура, застывшая в напряжении, говорила о том, что он увидел нечто важное. Шляпа выдержала последнюю, самую долгую паузу, и её прореха разверзлась в последний раз: «Твоё место — там, где ценят древнюю кровь, холодный ум и умение ждать веками. Где из твоей силы выкуют клинок, а не игрушку. Твоё место... В СЛИЗЕРИНЕ!» Последнее слово она почти выкрикнула, и эхо заметалось под звёздным потолком. На миг повисла абсолютная тишина. А затем слизеринский стол взорвался. Овации, приветственные крики, стук кубков по столу — они приветствовали не просто первокурсника, а того, кого Шляпа только что провозгласила будущим правителем. Старшекурсники вставали, хлопали, тянули руки для пожатия ещё до того, как Россия успел подняться с табурета. Россия снял Шляпу, чувствуя, как горят щёки — то ли от духоты, то ли от странного, пьянящего чувства. Его увидели. Его признали. Он встал и, не глядя по сторонам, направился к зелёно-серебряному столу. Но прежде чем сесть, он на мгновение поднял глаза к преподавательскому столу. Снейп смотрел на него с выражением глубокого, почти собственнического удовлетворения. Его губы были плотно сжаты, но в чёрных глазах плясали искры — «Наконец-то достойный». А рядом, чуть поодаль, сидел профессор Шаттен. Его алые глаза горели, как два рубина в полумраке. Он не аплодировал. Он просто смотрел — долго, пристально, не мигая. И на его тонких губах играла странная, почти голодная улыбка. Улыбка человека, который только что нашёл то, что искал очень, очень давно. Россия выдержал этот взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок — но не от страха. А от смутного, тревожного предчувствия. Он сел за стол, и слизеринцы тут же сомкнулись вокруг него, хлопая по плечам и наперебой представляясь. Спустя как показалось России вечность, хотя на деле 15 минут, распределение закончилось. Дамблдор поднялся со своего золотого трона и раскинул руки, словно желая обнять весь зал. Свечи над головой вспыхнули ярче, а на его лице заиграла та самая улыбка — добрая, но с лёгкой хитринкой, от которой никогда нельзя было понять, знает ли он больше, чем говорит. — Добро пожаловать! Добро пожаловать в Хогвартс, — его голос, мягкий и обволакивающий, разнёсся под зачарованным потолком, достигая каждого уголка. — Тем, кто впервые переступил порог этого замка, я говорю: добро пожаловать домой. Тем, кто вернулся, чтобы продолжить обучение, — я рад видеть вас вновь. Он сделал короткую паузу, и его взгляд, поверх очков-полумесяцев, скользнул по залу, на мгновение задержавшись на столе Гриффиндора, где сидел черноволосый мальчик с молнией на лбу, а затем — на столе Слизерина, где среди зелёного серебра выделялась белая, словно снег, голова. — В этом году, — продолжил он, и его голос приобрёл особую, почти торжественную интонацию, — стены Хогвартса стали вторым домом не только для юного героя, чьё имя знает каждый волшебник в Британии. Я говорю, разумеется, о Гарри Поттере, который сегодня присоединился к нам. По гриффиндорскому столу пронёсся одобрительный гул, кто-то хлопнул Гарри по плечу, и тот покраснел, уткнувшись в пустую тарелку. Дамблдор подождал, пока стихнет шум, и продолжил, чуть понизив голос, отчего слушатели невольно подались вперёд: — Но этот год особенный не только поэтому. Сегодня за нашими столами сидит гость, прибывший к нам с далёкого востока, из холодных, суровых земель, где магия столь же древняя, сколь и загадочная. — Его глаза нашли Россию, и мальчик почувствовал, как по спине пробежал холодок узнавания. — Я говорю о наследнике рода, чья история насчитывает не одно столетие, чья кровь помнит империи и революции, снега и победы. РСФСР Романов — не просто ученик. Он — живое воплощение великой страны, её прошлого и её будущего. В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи. Сотни глаз устремились к слизеринскому столу, и Россия, чувствуя их тяжесть, выпрямил спину ещё сильнее. — Я надеюсь, — мягко, но с нажимом произнёс Дамблдор, и его голос вдруг стал серьёзным, — что вы встретите нашего иностранного гостя со всем уважением и теплотой, как подобает истинным волшебникам. Ибо в нашем мире, полном чудес и опасностей, нет ничего ценнее дружбы и взаимопонимания между народами. А теперь... Он снова раскинул руки, и его улыбка стала озорной, почти мальчишеской. — Прежде чем мы приступим к пиру, я скажу всего четыре слова: брысь, брысь, олух, пузырь! И да начнётся пир! В ту же секунду столы ломились от яств, а зал взорвался радостным гулом. Но Россия ещё несколько мгновений не мог отвести взгляд от директора. Что-то в его словах, в его тоне, когда он говорил о «воплощении ве ликой страны», заставило мальчика насторожиться. Но всё же Россия как и остальные приступил к трапезе.