Юный лев Топкапы

      Первые годы Баязида прошли в суете султанского гарема. Если Мехмед был для Хюррем ее «солнцем», ее гордостью и будущим, а Селим — рыжеволосым напоминанием о ее собственной исключительности, то Баязид с самого начала казался другим. Он был слишком шумным, слишком порывистым, слишком… неудобным.              Маленький шехзаде быстро научился чувствовать тончайшие перемены в настроении матери. Он видел, как она ласкает Мехмеда, обсуждая с ним государственные дела, которые тот еще едва понимал. Он видел, как она прощает Селиму его капризы и лень, лишь бы тот не плакал. Баязид же, стоило ему споткнуться или затеять драку с деревянными мечами, слышал лишь строгое: «Ты — шехзаде, веди себя достойно».       Отец, Султан Сулейман, был для него далеким божеством. Повелитель мира появлялся в покоях Хюррем окутанный запахом пороха, дорогих тканей и власти. Он целовал сыновей в лоб, но Баязид всегда чувствовал, что взгляд отца скользит мимо него, устремляясь либо к Мустафе, в котором он видел свое отражение, либо к Мехмеду, в котором видел свою надежду.       — Почему ты не спишь, Баязид? — спросила как-то Хюррем, застав пятилетнего сына на террасе, смотрящим на огни ночного города.       — Я ждал, что Вы придете рассказать сказку, Валиде, — тихо ответил мальчик, не оборачиваясь.       Хюррем вздохнула, поправляя тяжелое ожерелье. Ее мысли были заняты очередным письмом Ибрагима-паши и тем, как укрепить позиции своих сыновей.       — Ты уже большой, Баязид. Сказки — для младенцев. Завтра у тебя уроки каллиграфии, иди в постель.       Она поцеловала его — быстро, почти механически — и ушла, оставив после себя шлейф аромата роз и холод одиночества. Именно в такие моменты в маленьком сердце Баязида начала копиться та самая горечь, которая позже превратится в бушующее пламя.

***

      Встреча, изменившая всё, произошла в саду. Мустафа, старший сын Сулеймана от Махидевран-султан, к тому времени уже был юношей, в котором сочетались воинская доблесть и удивительная для его лет мудрость. Он редко бывал в покоях Хюррем-султан, и их общение с братьями строго ограничивалось этикетом.       Семилетний Баязид сбежал с уроков, рассерженный на лалу, который в очередной раз поставил ему в пример «прилежного Селима». Он забился в дальний угол сада, где росли старые платаны, и со злостью пинал камни.       — Эти камни ни в чем не виноваты, брат, — раздался спокойный, глубокий голос.       Баязид вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Мустафа. На нем был простой, но дорогой кафтан, а на поясе висел кинжал с рукоятью, украшенной бирюзой. Маленький Баязид застыл. Для него Мустафа был почти легендой — о нем шептались наложницы, его превозносили янычары.       — Я… я просто… — пробормотал мальчик, краснея.       Мустафа подошел ближе и присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. В этом жесте не было покровительства, только искреннее любопытство.       — Твои глаза горят, как угли в камине, Баязид. Кто посмел обидеть моего льва?       — Они говорят, что я хуже Селима. Что я только шумлю и мешаю, — выпалил мальчик, и слезы, которые он так долго сдерживал, все же брызнули из глаз.       Мустафа не стал его жалеть или вытирать ему слезы шелковым платком. Вместо этого он положил руку на плечо брата.       — В этом дворце многие будут говорить тебе, кем ты должен быть. Но помни: ты — сын Султана Сулеймана. В твоих жилах течет кровь завоевателей. Селим — это тихая вода, а ты — бушующее море. Одно не может быть лучше другого, они просто разные.       Баязид шмыгнул носом, глядя на старшего брата с нескрываемым обожанием. В этот миг в его детской душе родилась верность, которую не смогли бы поколебать никакие интриги матери.       — Ты самый лучший, Мустафа. Когда ты станешь Султаном, я буду твоим самым верным мечом. Я никогда тебя не предам.       Мустафа улыбнулся, грустно и нежно одновременно. Он знал правила этой игры лучше, чем кто-либо. Он знал, что их матери ненавидят друг друга, и что закон Фатиха висит над ними дамокловым мечом. Но глядя в честные, пылающие глаза Баязида, он не мог не ответить взаимностью.       — Идем, я покажу тебе, как правильно держать учебный меч. Лала подождет.

***

      Махидевран-султан жила в состоянии перманентной тревоги. Ее красота, некогда сводившая Сулеймана с ума, теперь казалась ей самой лишь маской, скрывающей усталость и горечь. Она видела, как Хюррем забирает всё: внимание Повелителя, влияние в совете, пространство в гареме. Единственным смыслом ее жизни был Мустафа.       Она с подозрением относилась к любому ребенку «рыжей ведьмы». Когда она смотрела на Мехмеда, она видела конкурента своего сына. Когда видела Селима — замечала хитрость Хюррем. Но Баязид… Баязид был другим.       Все началось с того, что Баязид стал чаще «случайно» оказываться там, где гуляла Махидевран со своей свитой. Он не подходил близко, просто наблюдал издалека. Его тянуло к этой женщине необъяснимым чувством. Если Хюррем была подобна яркому, обжигающему костру, то Махидевран-султан казалась ему тихим лунным светом. В ней была та мягкость и печаль, которую он подсознательно искал. Ему хотелось узнать, каково это — когда мать смотрит на тебя не как на инструмент власти, а просто как на ребенка, нуждающегося в защите.       Однажды, когда Баязиду было около восьми лет, он заблудился в одном из дальних коридоров старого дворца, решив проследить за кошкой. Путь привел его к дверям покоев Махидевран. Двери были приоткрыты, и он услышал тихий плач.       Забыв об осторожности, мальчик заглянул внутрь. Махидевран-султан сидела у окна, глядя на Босфор. В ее руках были четки, а по щекам катились слезы. Она только что узнала о новом назначении одного из сторонников Хюррем и чувствовала, как кольцо вокруг ее сына сужается.       — Госпожа… почему Вы плачете? — голос Баязида прозвучал совсем тихо.       Махидевран вздрогнула и резко обернулась. Увидев сына своей заклятой соперницы, она мгновенно преобразилась. Лицо застыло, глаза стали холодными, как лед.       — Шехзаде? Твоя мать знает, что ты бродишь по гарему один?       — Я… я потерялся. И я увидел, что Вам грустно.       Мальчик подошел ближе, вопреки инстинкту самосохранения. В его руках был небольшой цветок жасмина, который он сорвал в саду. Он протянул его ей.       — Не плачьте. Мустафа говорит, что слезы красивых женщин превращаются в яд для их врагов. А я не хочу, чтобы Вы страдали.       Махидевран замерла. Она смотрела на маленькую ладошку, на этот несчастный цветок и на лицо мальчика. В его чертах она видела Сулеймана, но в глазах… в глазах не было ни капли той спеси и злобы, которую она привыкла видеть у Хюррем. Это был просто ребенок. Одинокий, искренний и явно недолюбленный.       Она не взяла цветок сразу. Ее охватила борьба: одна часть ее хотела прогнать его, крикнуть, чтобы он убирался к своей матери, но другая — та, что когда-то была просто матерью, а не участницей битвы за трон — дрогнула.       — Твой брат Мустафа очень добр к тебе, не так ли? — спросила она, ее голос немного смягчился.       — Мустафа — мой герой! — воскликнул Баязид, и его лицо просияло. — Он лучший из нас. Я хочу быть таким же, как он. Я хочу защищать его.       Махидевран медленно протянула руку и взяла жасмин. Ее пальцы коснулись пальцев мальчика.       — Ты странный ребенок, Баязид. Твоя мать учит тебя другому. Она хочет, чтобы вы все боролись за трон.       — Мама хочет многого, — по-взрослому вздохнул Баязид. — Но трон только один. И он принадлежит Мустафе. Я это знаю. Все это знают.       Махидевран почувствовала, как к горлу подступил ком. Этот мальчик, сын женщины, которая разрушила ее жизнь, сейчас говорил то, о чем она молилась каждую ночь. И говорил это с такой детской уверенностью, что в это невозможно было не поверить.       — Иди к себе, Баязид, — тихо сказала она. — Уже поздно. Твои слуги, должно быть, сбились с ног, разыскивая тебя.       — А я могу прийти еще раз? — с надеждой спросил он.       Махидевран помедлила. Логика и страх шептали «нет». Но сердце, изголодавшееся по чистым чувствам, ответило иначе.       — Если будешь вести себя тихо и не расскажешь матери… приходи.

***

      Прошло два года. Баязиду исполнилось десять. В этом возрасте шехзаде уже начинали осознавать свою роль в мире. Мехмед готовился к отъезду в санджак, Селим становился всё более скрытным и капризным, а Баязид превратился в настоящего сорвиголову. Его называли «неуправляемым», его наказывали чаще других, и только в двух местах он находил покой.       Первым местом были тренировочные площадки, где он до изнеможения фехтовал, представляя, что однажды встанет плечом к плечу с Мустафой в настоящем бою. Вторым местом стали покои Махидевран-султан.       Их встречи стали своего рода тайным ритуалом. Баязид приносил ей сладости, украденные с кухни, или рассказывал о своих проделках. Махидевран, к своему собственному удивлению, начала ждать этих визитов. В Баязиде не было той тяжелой ответственности, которая лежала на Мустафе. С ним она могла быть просто «Гюльбахар» — Весенней Розой, — просто матерью, пускай и не своему ребенку.       — Посмотрите, Госпожа, что я нашел в библиотеке! — Баязид ворвался в ее покои, размахивая старым свитком. — Это карта походов Султана Селима Явуза. Я выучил все битвы! Когда я вырасту, я завоюю для Мустафы весь мир.       Махидевран улыбнулась, откладывая шитье. Она жестом пригласила его сесть рядом на диван.       — Ты всё о битвах, Баязид. Разве ты не хочешь сам стать великим правителем? Управлять своим санджаком, строить мечети?       Мальчик серьезно посмотрел на нее.       — Быть правителем — значит быть одиноким. Отец всегда один, даже когда вокруг тысячи людей. Я не хочу так. Я хочу быть с теми, кого люблю. Я хочу быть с Мустафой. И с Вами… если позволите.       Махидевран почувствовала, как в груди разливается тепло. За эти годы ее настороженность сменилась глубокой привязанностью. Она видела, как Хюррем отдаляется от младшего сына, увлеченная продвижением Мехмеда. Она видела, как Баязид ищет ласки и не находит ее там, где должен. И она дала ему то, что могла — тихую гавань.       — Ты очень похож на отца в молодости, — заметила она, поправляя выбившийся локон на его лбу. — Такая же неуемная энергия. Но сердце у тебя… сердце у тебя другое. Не растеряй эту преданность, Баязид. В этом дворце она — самая редкая драгоценность.       Однажды Хюррем заподозрила неладное. Она заметила, что Баязид стал тише после своих «исчезновений» и что он перестал искать ее внимания с прежним отчаянием.       — Где ты был, Баязид? — спросила она его однажды вечером в Мраморном павильоне.       — Гулял в саду, матушка.       — В саду? Сюмбюль-ага говорит, что видел тебя у покоев Махидевран-султан. Что тебе там нужно?       Баязид не отвел взгляда. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который так пугал и одновременно восхищал Хюррем.       — Я навещал брата Мустафу. Разве это преступление — любить своего брата?       Хюррем прищурилась. Она чувствовала, что сын что-то недоговаривает, но не могла представить, что ее злейшая соперница может стать для ее сына ближе, чем она сама.       — Мустафа — твой брат, но помни, кто твоя мать. Помни, кто борется за твое будущее. Махидевран тебе не друг. Она спит и видит, как вы с братьями исчезнете с ее пути.       — Она не такая! — вырвалось у Баязида прежде, чем он успел подумать.       Хюррем резко встала, ее шелковые одежды зашуршали, как змеиная чешуя.       — Не смей мне перечить! Ты еще слишком мал и глуп. Ты не видишь яда, скрытого под улыбкой. Больше я не хочу слышать, что ты приближаешься к их покоям. Это мой приказ.       Баязид промолчал, склонив голову. Но в ту ночь он снова ускользнул из своих покоев.

***

      К десяти годам Баязид окончательно сформировался как личность, находящаяся в оппозиции к собственному дому. Он был «белой вороной» среди родителей и братьев с сестрой, но чувствовал себя своим в тени Махидевран-султан и Мустафы.       В день его десятилетия был устроен праздник. Сулейман подарил сыну великолепного жеребца, Хюррем — кафтан, расшитый золотом и украшенный изумрудами. Но самым ценным подарком для Баязида стал простой кожаный браслет, который Мустафа надел ему на руку втайне от всех.       — Этот браслет принес мне удачу в моем первом походе, — шепнул Мустафа. — Теперь пусть он охраняет тебя.       Позже, когда шум праздника утих, Баязид пробрался к Махидевран. Она ждала его. В комнате горели лишь несколько свечей, пахло благовониями и покоем.       — С днем рождения, мой маленький шехзаде, — сказала она, протягивая ему небольшую коробочку. Внутри лежал амулет — «глаз Фатимы», оправленный в серебро. — Я сама выбрала этот камень, — тихо добавила она. — Пусть он бережет тебя от сглаза и от злых помыслов. Даже если эти помыслы рождаются в твоем собственном доме.       Баязид сел у ног женщины, положив голову ей на колени — жест, который он давно не позволял себе с Хюррем.       — Госпожа, почему мир такой сложный? Почему мама ненавидит Вас, а Вы должны ненавидеть меня?       Махидевран вздохнула, ее рука медленно гладила его по волосам.       — Потому что власть — это болезнь, Баязид. Она заставляет людей забывать о том, что они люди. Она превращает матерей в воинов, а братьев — во врагов. Но ты… ты как будто сделан из другого теста. Иногда я смотрю на тебя и забываю, чей ты сын. Я вижу только мальчика, который принес мне цветок жасмина в самый темный день моей жизни.       В этот момент Баязид понял то, что многие не осознают и к тридцати годам. Любовь не всегда подчиняется крови. Иногда тепла можно найти больше в «вражеском» лагере, чем в родном очаге.       — Я никогда не причиню вреда Мустафе, — прошептал он, засыпая под мерный ритм поглаживаний Махидевран. — И я никогда не дам никому обидеть Вас. Даже если мне придется пойти против всего мира.       Махидевран смотрела на спящего ребенка. В ее сердце, годами высушенном ненавистью и обидой, расцветало что-то новое. Она знала, что Хюррем никогда не простит ей этой связи. Она знала, что Сулейман может счесть это интригой. Но глядя на Баязида, она понимала, что эта странная, невозможная привязанность — единственное чистое чувство, оставшееся в стенах Топкапы.