Ноты в тумане

Жизнь в Тумане — это не просто "игра". Это вечный, замкнутый цикл существования, созданный и поддерживаемый Сущностью (Энтити). Все, кто сюда попадает — и Выжившие, и Убийцы — уже не совсем люди. Они стали чем-то большим и одновременно меньшим: бессмертными пленниками Тумана. Здесь нет настоящей смерти, нет старения, нет нужды в еде, воде или сне. Время течёт странно — иногда кажется, что прошли годы, иногда — минуты. Но тела всегда возвращаются к "исходному состоянию". Даже если тебя разорвали на куски, через некоторое время (от нескольких минут до пары часов, в зависимости от тяжести) ты перерождаешься у своего костра в Лагере. Сами лагери обоих фракций находятся далеко друг от друга, и никто ни к кому не заходит на территорию. Костёр Выживших — тёплый, потрескивающий огонь, вокруг которого стоят старые деревянные ящики, спальные мешки, ржавые генераторы (бесполезные здесь), развешанное бельё и самодельные навесы. Здесь всегда немного шумно: кто-то тихо поёт, кто-то чинит оружие, кто-то просто молча смотрит в огонь. Атмосфера одновременно уютная и тяжёлая. Люди привыкли друг к другу за десятилетия (а может, и века) совместного «существования». Костёр Убийц — холодный, почти синий огонь, который почти не даёт тепла. Вокруг грубые камни, ржавые крюки, воткнутые в землю топоры, цепи. Здесь тише. Иногда слышится тяжёлое дыхание, скрежет металла, низкий смех или бормотание на мёртвых языках. Убийцы почти не общаются между собой — каждый слишком глубоко в своей одержимости. Между двумя кострами — ничейная полоса Тумана. Иногда кто-то из Выживших заходит слишком близко к «манам» и быстро возвращается, дрожа. Иногда любопытный Убийца (например, Траппер или Клоун) подходит к границе и просто стоит, глядя на чужой огонь. Повседневная жизнь в Лагере. Выжившие: Большинство стараются сохранять подобие человечности. Они рассказывают истории (одни и те же уже сотни раз), играют в карты из самодельной колоды, чинят одежду, учат друг друга языкам. Есть «ветераны», которые уже почти сломались. Они молчат, сидят ближе всех к огню и вздрагивают при любом резком звуке. Есть «оптимисты», которые пытаются придумывать планы побега, ритуалы, теории о природе Сущности. Есть те, кто просто старается «не думать». Они занимаются чем угодно: плетут венки, вырезают фигурки, тренируются в беге и прятках. Боль — табуированная тема. Все её испытывают регулярно, но никто не хочет говорить об этом. Когда кто-то возвращается после особенно жестокого матча (например, после Свиньи или Доктора), остальные просто молча дают ему место у костра и не лезут с вопросами. Убийцы: Каждый живёт в своём "мирке". Некоторые (как Майкл Майерс или Немезис) почти не двигаются — просто стоят и смотрят в Туман. Другие (Легион, Трикстер, Клоун) более общительны, но их общение — это скорее издевательства и чёрный юмор. Есть странные «дружбы» и ритуалы. Например, Хиллбилли иногда помогает Трапперу чинить ловушки. Дух и Охотница иногда сидят рядом — две молчаливые фигуры, каждая со своей трагедией. Многие Убийцы испытывают постоянный «голод» Сущности. Если долго не было матча, они становятся беспокойными, агрессивными, некоторые даже начинают калечить самих себя, чтобы хоть как-то снять напряжение. Правила бессмертия. Перерождение. После смерти в матче человек (или существо) "растворяется" в Тумане и материализуется у своего костра. Чем болезненнее была смерть, тем дольше и тяжелее процесс восстановления. Регенерация. Отрубленная рука отрастает за 10–40 минут. Глубокие раны затягиваются на глазах. Переломы срастаются за минуты. Но процесс всегда болезненный — Сущность будто напоминает: "Ты всё ещё можешь чувствовать". Память. Все помнят каждую смерть. Каждое предательство. Каждую пытку. Это самое страшное. Старение остановлено. Человек, попавший сюда в 25 лет, навсегда останется на этом пике. Но разум продолжает стареть. Некоторые уже давно сошли с ума, просто научились это скрывать. Психология обитателей. Выжившие не хотят боли, но уже привыкли к ней. Это важный момент. Они не мазохисты. Каждый матч — это настоящий ужас, даже после сотого раза. Просто они научились с ним жить. Некоторые даже находят странное облегчение в том, что «сейчас будет только матч, а потом снова костёр». Убийцы же делятся на два типа: те, кого Сущность сломала и превратила в чистое орудие (Майкл, Немезис, Ксеноморф), и те, кто всё ещё сохраняет остатки личности и иногда мучается от этого (Охотница, Сестра, возможно, даже Легион). ______________________________________________________________________________________________________________ Туман Энигмы никогда не был тихим. Он всегда шептал, стонал, кричал голосами тех, кто уже давно перестал быть людьми. Но в этот вечер даже он будто притих, когда Трикстер вышел на охоту. Хак Чиун, он же Трюкач, шагал по заросшему сорняками парку развлечений с привычной лёгкостью звезды. В одной руке — верные лезвия, в другой — ничего. Ему не нужно было ничего, кроме внимания. Крови. Криков. И идеального шоу. Сегодняшняя карта — «Кладбище Счастливых Дней», идеально подходила под его настроение: ржавые карусели, облезлые вывески и вечный запах сладкой ваты, смешанный с кровью. Выжившие были обычными. Четверо. Среди них — Кейт Денсон. Он заметил её почти сразу. Яркая, с копной рыжеватых волос, в своей потрёпанной куртке и с гитарным медиатором, который она до сих пор носила на шее как талисман. Трикстер любил ломать именно таких — уверенных, талантливых, тех, кто когда-то блистал на сцене. Первый удар он нанёс ей возле генератора. Катана-лезвие прошло по плечу, оставив глубокую, обжигающую рану. Кейт упала на колени, прижимая руку к кровоточащей плоти. Обычно в этот момент начинались крики. Мольбы. Слёзы. Но вместо этого девушка сквозь зубы выдохнула и запела. Тихо, хрипло, почти шёпотом: "Take me home, country roads…". Голос был живым. Даже раненый, даже дрожащий от боли — он звучал так, будто она всё ещё стояла на сцене перед сотней людей, а не корчилась в грязи перед маньяком-певцом. Трюкач замер. Лезвие в его руке остановилось на полпути к следующему удару. Он наклонил голову, прислушиваясь. Мелодия была простой, старая, почти наивная… но в ней было что-то настоящее. Что-то, чего он не слышал уже очень, очень давно. Кейт подняла на него глаза. В них не было мольбы — только вызов и боль. Она продолжала петь, даже когда он шагнул ближе. Трикстер не добил её. Вместо этого он просто стоял и слушал, пока она не замолчала, а потом ушёл — оставив её истекать кровью у генератора. Остальных он убил с прежней жестокостью: быстро, зрелищно, с фирменными улыбками и театральными поклонами. Но Кейт… Кейт он оставил. Когда матч закончился и все вернулись к своим кострам, Трюкач не мог выбросить этот голос из головы. На следующий матч, где снова оказалась Кейт, всё повторилось. Он ранил её. Снова услышал, как она сквозь боль начинает тихо напевать — уже другую песню. На этот раз что-то своё, что она, похоже, сочиняла ещё до Тумана. Голос дрожал, но не ломался. Трикстер поймал себя на том, что стоит в тени аттракциона и просто слушает, вместо того чтобы закончить охоту. "Что за херня со мной творится?" — думал он, крутя лезвие между пальцами. После матча он не вернулся сразу к своему лагерю. Вместо этого он прокрался ближе к костру выживших — настолько близко, насколько позволял Туман. И услышал. Кейт сидела у огня, уже залеченная непонятной магией Энтити, и играла на гитаре, которую каким-то чудом сумела сохранить в этом мире. Ребята вокруг неё молчали. Даже обычно шумный Дэвид уважительно молчал. Она пела. Киллер стоял в темноте за деревьями и слушал. Полностью. До последней ноты. Когда песня закончилась, он тихо усмехнулся себе под нос. — Интересно… — прошептал он. — Очень интересно. С этого момента всё изменилось.В следующих матчах он продолжал убивать остальных выживших с прежним удовольствием, но Кейт… Кейт он щадил. Иногда просто стоял напротив неё в нескольких метрах, ухмылялся и ничего не делал. Девушка шарахалась, пряталась, не понимала, чего этот псих от неё хочет. Один раз он даже позволил ей починить генератор, просто наблюдая за ней с крыши ближайшего здания. Кейт недоумевала всё больше. А Трикстер всё чётче понимал, чего хочет. Он нашёл в ней не просто очередную жертву. Он нашёл родственную душу. Ту, которая тоже когда-то жила музыкой. Ту, которая могла дать ему то, чего в этом проклятом Тумане почти не осталось — ощущение, что он всё ещё живой. И он был готов пойти ради этого на многое.