Грязный снег

Одна карта отделилась от остальных и медленно опустилась в центр круга, будто не падала, а выбирала, кому дать время пожалеть о том, что он остался. Гермиона смотрела на неё и думала, что у магии, как и у людей, бывает дурной вкус. Чёрный прямоугольник с серебряным краем выглядел почти изящно: тонкий, гладкий, без видимого текста, с крошечным блеском по углам, словно его только что вынули не из деревянной шкатулки, а из чьей-то холодной ладони. Он завис над перевёрнутым ящиком, повернулся ребром к свету, и на его поверхности проступили буквы — сначала размытые, как следы дыхания на стекле, потом ясные, тёмно-красные, неприятно живые. ПРАВДА. Кто-то одобрительно присвистнул. — Как драматично, — протянула Дафна Гринграсс с подлокотника старого кресла. — Блейз, ты действительно превзошёл себя в попытке испортить всем вечер. — Это не попытка, — сказал Забини с ленивым достоинством. — Это искусство. Пэнси стояла чуть сбоку от круга, не садясь, словно даже участие с оговорками требовало от неё сохранять возможность уйти первой и сказать, что она предупреждала. Драко тоже не сел. Он остался у стола с напитками, но уже ближе, чем хотел показать, с бокалом огневиски в руке и тем выражением лица, которое Гермиона начинала узнавать: презрение на поверхности, усталость под ним и что-то ещё глубже, что он сам, вероятно, называл бы просто плохим настроением, чтобы не произносить более честных слов. Тео сел на край строительного ящика в тени колонны. Не в центре, не снаружи. Ровно там, где мог видеть всех и сам оставаться недостаточно заметным для тех, кто смотрел невнимательно. Гермиона осталась стоять рядом с Пэнси. — Ты не сядешь? — спросила Пэнси. — Я не сказала, что играю. — Ты осталась после того, как Блейз открыл шкатулку. В этой комнате это уже почти согласие. — Это не согласие. Это дурная социальная логика. — Добро пожаловать к людям. Первая карта развернулась к Симусу. На ней проступил вопрос. Кого ты хотел поцеловать из тех, кого вслух называешь другом? Сначала все рассмеялись. Слишком громко, с облегчением, будто карта оказалась всего лишь пошлой, а не опасной. Симус театрально приложил руку к сердцу, посмотрел на Дина, потом на бутылку огневиски, потом снова на Дина, и его лицо приобрело выражение человека, который собирается сделать вечер хуже, но зато честнее. — Боюсь, это сложный философский вопрос, — сказал он. — Потому что дружба — понятие широкое, а я человек общительный. — Финниган, — сказал Дин, — если ты сейчас скажешь моё имя, я ударю тебя этим бокалом. — Видишь? — Симус повернулся к кругу. — Вот почему у нас с ним крепкая связь. Страсть, насилие, взаимная угроза стеклянными предметами. Несколько человек засмеялись уже искреннее. Дин покраснел, но тоже улыбнулся, а Симус, сделав вид, что размышляет, назвал какую-то хаффлпаффку с пятого курса, которая на самом деле не присутствовала в галерее. Карта вспыхнула серебром, признала ответ достаточным и упала ему на ладонь сухим, почти насмешливым щелчком. — Начинается мягко, — сказал Забини. — Это она разминается, — ответила Пэнси. Следующая карта досталась Дафне. ДЕЙСТВИЕ. — Уже лучше, — заметила она. Буквы на карте изменились. Поцелуй того, кто первым отвёл от тебя взгляд. На несколько секунд стало по-настоящему интересно. Люди начали оглядываться, кто-то нарочно уставился на Дафну слишком дерзко, кто-то, наоборот, слишком поспешно посмотрел в бокал. Гринграсс медленно улыбнулась и повернулась к рейвенкловцу, который всего минуту назад пытался выглядеть невидимым. — Как неудачно для тебя, — сказала она ему почти ласково. Поцелуй вышел коротким, но не невинным. Она взяла его за подбородок, приподняла лицо и коснулась его губ так спокойно, будто выполняла не задание карты, а мелкую социальную казнь. Рейвенкловец покраснел до ушей. Кто-то хлопнул. Забини с видимым удовлетворением поднял бокал. Гермиона смотрела на всё это и чувствовала, как круг постепенно перестаёт быть компанией студентов, играющих в запрещённую салонную магию. Он становился чем-то другим: мягким, улыбающимся механизмом, где каждый смех подталкивал следующего человека ближе к краю. Пока вопросы были почти безобидными, все притворялись свободными. Но сама возможность отказаться и получить до утра слово трус на руке уже делала свободу театральной. Карты кружились ниже. Одна опустилась к девушке из Хаффлпаффа, той самой, что раньше смеялась в шею рейвенкловцу у окна. ПРАВДА. Чьё имя ты произносила, когда боялась, что умрёшь? Смех оборвался не сразу. Он скорее споткнулся, рассыпался, попытался стать кашлем, шумом, глотком алкоголя. Девушка побледнела. Парень, стоявший рядом с ней, убрал руку с её талии, будто вдруг вспомнил, что тело, к которому он прижимался, не просто тёплое и желанное, а ещё и пережившее что-то, о чём он, возможно, не имел права знать. — Это уже не смешно, — сказал Дин. — Никто не обещал, что будет смешно, — ответил Забини, но голос у него стал тише. Девушка сжала губы. Карта висела перед ней терпеливо, с почти живым вниманием. Можно было отказаться. Всего лишь слово на руке до утра. Всего лишь метка, над которой будут смеяться, шептаться, строить догадки, спрашивать, зачем она испугалась. Всего лишь новая история, которую кто-то расскажет не так. — Мамы, — сказала она наконец. Одно слово. И в нём не было ничего смешного. Карта вспыхнула серебром и погасла. Девушка резко отвернулась, сделала большой глоток из бокала и засмеялась первой, слишком громко, с острым краем, как будто сама давала всем разрешение не делать вид, что они стали свидетелями чего-то настоящего. Люди подхватили не сразу, но подхватили. Музыка стала громче. Или кто-то нарочно поднял чары, чтобы закрыть неловкость. Гермиона почувствовала, как внутри неприятно сжалось что-то старое. Имя, произнесённое перед смертью. Она не знала, чьё имя звала в Малфой-мэноре, потому что в какой-то момент боль перестала оставлять словам форму. Сначала было Круцио — не как вспышка, не как удар, а как живой огонь, ввинченный в кости; тело выгибалось на мраморном полу, ногти скребли гладкую поверхность, горло рвалось криком, который звучал уже не человечески. Потом Беллатриса смеялась, наклонялась ближе, хватала её за волосы и тянула голову назад, чтобы смотреть в лицо, пока проклятие продолжало ломать мышцы изнутри. Потом был нож, проклятый, холодный, неприлично точный, и лезвие выводило на коже слово так медленно, будто боль должна была успеть стать смыслом. Крови было много. Слишком много для одного слова. Она растекалась по запястью, стекала по пальцам, собиралась в складках ладони, капала на мрамор маленькими яркими пятнами, которые Беллатриса, казалось, почти любовно разглядывала. Гермиона моргнула. Галерея вернулась. Тёплая, дымная, пахнущая огневиски, вином, чужой кожей и плохими решениями. — Дыши, — сказала Пэнси рядом, почти не шевеля губами. Гермиона резко посмотрела на неё. — Я дышу. — Тогда делай это менее героически. Эта фраза должна была раздражать. Помогла. Гермиона выдохнула через нос и взяла бокал, хотя пить уже не хотела. Просто пальцам нужно было держать что-то, что не являлось палочкой. Карты не остановились. Они выбирали дальше. Уоррингтону выпало действие: сказать вслух самую грязную ложь, которую он распространял после войны. Он рассмеялся, но смех вышел неуверенным. На секунду Гермиона подумала, что он откажется, и почти захотела увидеть это слово на его руке. — Что я говорил, будто Смит сдал двух хаффлпаффцев аврорам, чтобы самому вернуться в школу раньше, — произнёс он наконец. — Хотя не знал точно. На краю круга кто-то выругался. — Ты охуел? — сказал парень из Хаффлпаффа, до этого молчавший почти весь вечер. — Это была игра, — бросил Уоррингтон. — Карта спросила. — Нет, ты распространял это как факт. — Все что-то распространяли как факт. — Не все портили людям жизнь ради развлечения, придурок. На секунду показалось, что драка начнётся не по плану, слишком рано, по неудачному поводу. Забини поднял руку, не теряя улыбки, но его взгляд стал жёстким. — Господа, мы ещё не дошли до той части вечера, где разбиваем лица. Прошу соблюдать драматургию. — Пошёл ты, Забини, — сказал хаффлпаффец, но отступил. Уоррингтон сделал вид, что ему всё равно, но лицо у него потемнело. Гермиона заметила, как Драко наблюдает за ним. Спокойно. Слишком спокойно. Если Уоррингтон был человеком, который говорил мерзости вслух и потом прятался за «все так делают», то Малфой был человеком, который слишком хорошо знал, как быстро слово становится приговором, когда произнесено в нужной комнате. Игра продолжалась. Кто-то признался, что украл обезболивающее зелье из больничного крыла и продавал его по флаконам тем, кто не мог спать после приступов. Кто-то выполнил действие и позволил человеку напротив провести пальцами по своему запястью, не отдёрнувшись, хотя лицо при этом стало белее извести. Кто-то сказал, что хотел бы стереть из памяти не саму войну, а собственное поведение после неё. Кто-то отказался и получил на руке слово трус, написанное красивыми серебряными буквами, которые блестели почти празднично. Каждый отказ был громче ответа. Каждый ответ становился материалом. Гермиона понимала это всё яснее. Карты не заставляли. Именно поэтому были жестоки. Принуждение можно было назвать принуждением. А здесь каждый сам делал шаг вперёд, потому что за спиной стояла толпа, музыка, алкоголь, чужие ожидания и страх показаться слабым в комнате, где слабость уже давно стала валютой. Потом одна карта плавно изменила траекторию. Гермиона увидела это раньше, чем остальные, потому что уже ждала. Чёрный прямоугольник отделился от стаи, пересёк круг, миновал Симуса, Дафну, хаффлпаффку, Уоррингтона, повернулся в воздухе и остановился перед ней. Не перед Пэнси. Не перед Драко. Перед Гермионой. Галерея заметила это сразу. Тишина не стала полной, но стала плотной. Разговоры у окна стихли, кто-то перестал смеяться, кто-то обернулся слишком быстро. Гермиона почувствовала, как десятки взглядов легли на неё почти физически: на лицо, на губы, на платье, на руку со шрамом, на бокал, который она держала слишком крепко. Взгляды не были одинаковыми. Одни — любопытные. Другие — жадные. Третьи — испуганные. Четвёртые — уже готовые пересказать всё, что произойдёт, даже если ничего не произойдёт. На карте проявилось: ПРАВДА. Пэнси рядом произнесла очень тихо: — Вот дерьмо. Буквы сменились. Ты когда-нибудь хотела поцеловать человека, которого должна ненавидеть? Сначала никто не засмеялся. Потом кто-то из дальнего угла издал короткий нервный смешок, но он тут же оборвался, потому что вопрос оказался слишком удачным. Не самым жестоким. Не самым прямым. И именно поэтому отвратительным. Он не называл имён. Он оставлял имена комнате. Доставал не факт, а возможность. Давал каждому право выбрать свою грязную версию. Гермиона почувствовала, как кровь поднялась к лицу. Она могла ответить «нет». Просто. Чётко. Быстро. Она была хороша в быстрых ответах. В правильных формулировках. В том, чтобы давать миру аккуратную версию себя, достаточно убедительную, чтобы её приняли за правду. Но в эту секунду слово «нет» стало не спасением, а очередной комнатой, где ей пришлось бы жить. Потому что где-то сбоку стоял Драко. Где-то в тени сидел Тео. Пэнси знала слишком много. Забини улыбался слишком мало. Уоррингтон уже смотрел так, будто ему подарили не вопрос, а оружие. Гермиона подняла взгляд. Драко смотрел на неё. Не пытался скрыть. Его лицо было почти неподвижным, но в этой неподвижности было больше обнажённости, чем в любой грубой реплике. Он не усмехался. Не провоцировал. Не закатывал глаза, не изображал презрение, не делал вид, что вопрос смешон. Он просто смотрел так долго, что весь круг начал понимать: между вопросом и его лицом есть связь, которую не нужно доказывать. Гермиона перевела взгляд на Тео. Он не смотрел на неё. Он смотрел на Драко. И почему-то именно это стало хуже. Потому что Тео, как всегда, видел не то, что видели остальные. Остальные смотрели на неё и ждали имени, признания, краски на щеках, слабости, удобного материала. Тео смотрел на Драко, будто ответ Гермионы был не в её словах, а в том, как Малфой выдержит их отсутствие. — Ну? — сказал Уоррингтон. Пэнси повернула к нему голову. — Ещё одно слово, и я перестану считать эту игру добровольной. Уоррингтон не ответил, но улыбнулся. Карта висела перед Гермионой. Серебряный край тихо мерцал. Она могла отказаться. Слово трус до утра. Можно пережить. Она пережила Круциатус. Пережила нож Беллатрисы. Пережила мраморный пол, кровь на ладонях, собственный крик, Драко в комнате, который стоял живой и молчащий. Серебряное слово на руке не должно было иметь значения. Но значение имело не слово. Значение имело то, что отказ тоже станет ответом. — Гермиона, — сказал Дин осторожно, почти неслышно. Она не посмотрела на него. Ей вдруг стало ясно, что весь вечер, вся эта галерея, вино, дым, платье, взгляды, рука на предплечье Драко, улыбка Тео у окна — всё это теперь сжимается в один вопрос, который был формально про поцелуй, а на деле про то, имеет ли она право хотеть неправильно и не отдавать это право толпе. — Я не отвечу, — сказала Гермиона. Голос вышел ровным. Почти. Карта дрогнула. На её запястье, чуть выше старого шрама, проступило серебряное слово. ТРУС. Кто-то шумно выдохнул. Кто-то зашептался. Уоррингтон усмехнулся так, будто получил больше, чем хотел. Симус выругался себе под нос. Дин посмотрел на неё с беспомощной злостью, будто хотел одновременно поддержать и вытащить из комнаты. Пэнси не сказала ничего, но её пальцы на бокале побелели. Драко всё ещё смотрел. Теперь уже не просто слишком долго. Почти больно. Гермиона опустила руку и закрыла метку ладонью другой руки, но это движение было ошибкой: оно только привлекло внимание к серебру. Слово трус горело над шрамом Беллатрисы так изящно, что её на секунду почти затошнило от этой аккуратности. Одна метка поверх другой. Одна чужая попытка назвать её поверх другой чужой попытки назвать её. Грязнокровка. Трус. Словарь людей, которым было мало собственного языка, и поэтому они лезли к ней в кожу. — Доволен? — спросила Пэнси у Забини. Забини не улыбался. — Я не выбираю карты. — Но ты принёс шкатулку. — Да. — Тогда хотя бы не делай вид, что наблюдение снимает ответственность. Он принял это молча. Следующая карта кружила дольше. Комната после вопроса Гермионы стала другой. Смех возвращался, но уже с хрипотцой. Алкоголь пошёл быстрее. Кто-то наливал без меры, будто хотел успеть до следующего удара. Музыка становилась ниже, плотнее, почти телеснее, и у окна пара целовалась уже так, что это нельзя было принять за случайную нежность. Чужие руки искали кожу под тканью, пальцы цеплялись за волосы, губы оставляли на шее красные следы, и никто не отворачивался с благочестивым ужасом. Наоборот, эта откровенность теперь казалась почти защитой: если смотреть на чужое желание, не надо смотреть на собственный страх. Карты снова раздавали грязь порциями. Дафне выпало сказать, кому она завидовала сильнее всего после войны. Она назвала Пэнси. Пэнси подняла бровь. — Какая милая форма саморазрушения. — Ты всегда выглядела так, будто тебе всё равно, — сказала Дафна. — Это называется укладка волос и годы тренировки. Симусу выпало действие: поцеловать человека, которому он доверил бы палочку в бою. Он подошёл к Дину, поцеловал его в лоб с неожиданной нежностью и сказал так тихо, что услышали только ближайшие: — Не драматизируй, это стратегически. Дин выругался, но не оттолкнул. Потом карта досталась Тео. Гермиона поймала себя на том, что задержала дыхание раньше, чем прочитала текст. ПРАВДА. Кого ты не спас, хотя мог бы попытаться? В комнате стало холоднее. Или Гермионе так показалось. Тео смотрел на карту спокойно. Слишком спокойно. Его лицо почти не изменилось, но пальцы, лежавшие на краю ящика, неподвижно вцепились в дерево. Драко, стоявший у стола, резко поднял голову. Пэнси перестала дышать на долю секунды. Забини отвёл взгляд. Вот оно, подумала Гермиона. Не вопрос. Нож. Тео молчал. Не так, как молчат, когда не знают ответа. Так молчат, когда ответов слишком много, и каждый из них имеет лицо. — Можно отказаться, — сказал кто-то. Очень глупо. Очень поздно. Тео медленно перевёл взгляд на карту. — Себя, — сказал он. Карта не вспыхнула. Не приняла. Серебряные края остались тёмными. — Неполный ответ, — тихо произнёс Забини. Тео посмотрел на него. В этом взгляде не было угрозы в обычном смысле. Там не было вспышки злости, нетерпения, желания ударить. Там была пустая холодность человека, который уже давно решил, что некоторые вещи он не отдаст ни игре, ни друзьям, ни врагам, ни комнате, полной пьяных выживших. — Тогда я отказываюсь, — сказал Тео. На его запястье проступило слово трус. Он даже не посмотрел на него. Гермиона смотрела. И впервые подумала, что его молчание — не только оружие. Иногда это, возможно, был бинт, намотанный на рану так давно, что ткань уже вросла в кожу. Драко смотрел на Тео с выражением, которое Гермиона не смогла прочитать. Там была злость. Да. Но не только. Там было узнавание, почти ненавистное, почти нежное в своей невозможности. Пэнси тихо сказала: — Блейз, заканчивай. — Ещё рано. — Нет. Уже поздно. Но карта уже выбрала следующего. Она полетела к Драко. Он даже не пошевелился, когда чёрный прямоугольник остановился перед ним на уровне груди. — Я не играю, — сказал он. — Карта не согласна, — ответил Забини. — Мне плевать. Карта повернулась. ПРАВДА. Драко усмехнулся. — Нет. Текст проявился раньше, чем он успел отвернуться. Сколько раз ты молчал, когда должен был сказать “нет”? Галерея будто исчезла. Не сразу. Постепенно. Сначала перестала существовать музыка. Потом смех. Потом тепло. Остались только карта, Драко и вопрос, который был настолько точным, что даже самые пьяные поняли: это уже не игра. Это вскрытие. Гермиона почувствовала, как пальцы сами нашли серебряную метку на её руке. Трус. Смешное слово по сравнению с тем, что сейчас висело перед Драко. Сколько раз ты молчал. Не «кого ты хотел», не «что ты сделал бы», не «чьё имя произносил». А именно это. Молчание как действие. Молчание как преступление. Молчание как привычка выжить и дать умереть чему-то другому. Драко смотрел на карту. Лицо у него стало совсем белым. — Убери, — сказал он Забини. Голос был тихий. — Драко… — начал Блейз. — Убери эту хуйню. Пэнси шагнула вперёд. — Драко, не надо отвечать. — Я и не собирался. — Тогда просто откажись. Он резко рассмеялся. Коротко. Плохо. — Просто? Слово разлетелось по комнате как осколок. Гермиона не хотела вспоминать Малфой-мэнор. Но вопрос уже открыл дверь. Снова мрамор. Снова её тело, скрученное болью. Снова Беллатриса, которая пытала Круциатусом так долго, что сознание начинало проваливаться, потом вытаскивала его назад новым проклятием, чтобы боль не закончилась слишком милосердно. Снова нож, режущий кожу медленно, буква за буквой, будто каждая линия должна была доказать, что её кровь неправильная. Снова Драко у края комнаты: бледный, напряжённый, с лицом человека, которого тоже держали за горло, но не руками, а страхом. Он молчал. Он не спас. Он не сказал «нет». И это было правдой. Но другой правдой было то, что карта сейчас не искала справедливости. Она хотела зрителей. Драко поднял бокал и швырнул его в стену. Стекло разбилось с сухим, злым звоном. Несколько человек вскрикнули, кто-то отпрянул, огневиски потекло по камню тёмным янтарным пятном, похожим на разбавленную кровь в этом свете. Карта дрогнула, но не исчезла. — Ответь, Малфой! — выкрикнул Уоррингтон с края круга, и в его голосе было то самое грязное удовольствие, которое не имеет ничего общего с правосудием. Драко повернулся к нему. — Повтори. Уоррингтон пожал плечами, уже храбрый от алкоголя и чужого внимания. — Я сказал, ответь. Всем интересно, сколько раз ты стоял рядом и делал вид, что у тебя нет рта. Драко двинулся к нему. Пэнси бросилась первая, схватив его за рукав, но он легко стряхнул её руку. Забини перехватил путь сбоку. Симус, к удивлению Гермионы, тоже шагнул вперёд, не к Драко даже, а между Драко и Уоррингтоном. — Эй, — сказал Симус, уже без веселья. — Не здесь. — Отойди, Финниган, — произнёс Драко. — Нет. — Я сказал, отойди. — А я сказал нет. Видишь, как работает речь? Иногда полезная штука. На лице Драко мелькнуло что-то опасное. Гермиона поняла, что ещё секунда — и он ударит не Уоррингтона, а первого, кто окажется ближе. Не потому, что хочет именно этого. Потому что вопрос попал туда, где уже нет выбора между целью и препятствием. — Малфой, — сказала она. Он услышал. И это тоже было плохо. Он резко повернулся к ней, и его взгляд ударил сильнее, чем если бы он поднял палочку. В нём было всё: злость, стыд, обида, отвращение к себе, отвращение к комнате, отвращение к тому, что именно она произнесла его фамилию сейчас, когда вопрос был не о ней, но неизбежно проходил через её кровь на полу его дома. — Не надо, — сказала Гермиона. — Что именно? — спросил он. — Бить его? Отвечать? Молчать? Выбирай, Грейнджер, у тебя же всегда хорошие формулировки. Пэнси закрыла глаза. Тео встал. Очень медленно. — Драко, — сказал он. Малфой даже не посмотрел на него. — Не сейчас. — Именно сейчас. — Я сказал, не сейчас. — Ты сказал много чего, когда было поздно говорить. Вот это было уже слишком. Не громко. Не театрально. Но слишком точно. Драко развернулся к Тео. Гермиона увидела, как у Пэнси изменилось лицо: не испуг, нет, скорее мгновенный расчёт, как у человека, который понимает, что старая мина только что щёлкнула под ногой. — Повтори, — сказал Драко. Тео смотрел спокойно. — Нет. — Конечно. Ты же у нас умный. Бросаешь фразу и прячешь руку. — Если бы я хотел тебя добить, я выбрал бы не эту комнату. — Как благородно. — Как практично. — Пошёл ты. — Уже лучше, — сказал Тео. — Злость тебе идёт больше, чем попытка напиться до отсутствия памяти. Драко шагнул к нему. Гермиона сжала палочку в рукаве. Не достала. Пока. Пэнси встала между ними. — Хватит. Оба. Драко смотрел через неё на Тео. — Уйди, Пэнси. — Нет. — Я не прошу. — А я не твоя мебель. Он резко выдохнул, будто только её голос удержал его от движения. Потом обернулся к карте. Она всё ещё висела перед ним. Терпеливая. Красивая. Мерзкая. — Я отказываюсь, — сказал он. Серебряное слово проступило на его руке. ТРУС. В отличие от Тео, Драко посмотрел на метку. И, кажется, почти рассмеялся. Не потому что было смешно. Потому что иногда боль приходит в настолько точной упаковке, что остаётся только признать чужую изобретательность. — Ну вот, — сказал Уоррингтон. — Карта всё сказала. Драко ударил его. Не заклинанием. Кулаком. Звук получился глухим и неприятно телесным. Уоррингтон отлетел назад, задел плечом стол, бутылка покатилась и разбилась у его ног. Из носа сразу пошла кровь, тёмная в янтарном свете, густая, настоящая, без всякой магической элегантности. Кто-то вскрикнул. Кто-то выругался. Симус схватил Драко сзади за плечо, Забини — за другую руку, но Малфой уже не рвался дальше. Он стоял и смотрел на кровь так, будто сам не до конца понял, что сделал, а потом резко выдернул руку из хватки. — Теперь точно всё сказано, — произнёс он. И ушёл. Не к двери галереи сразу, а в боковой коридор за снятыми гобеленами, где полумрак был глубже, а музыка звучала глуше. Двери там не было, только строительная арка, за которой начинался узкий проход вдоль реставрационных помещений. Пэнси шагнула было за ним, но остановилась. Не пошла. Тео тоже не пошёл. Гермиона стояла на месте, и серебряное слово на её руке казалось горячим. — Прекрасно, — сказал Забини очень тихо. — Просто великолепно. — Я же сказала тебе закрыть шкатулку, — произнесла Пэнси. — Сейчас уже закрою. — Сейчас уже, блядь, поздно. Гермиона услышала, как Уоррингтон матерится, зажимая нос. Кровь текла между его пальцами, капала на воротник, на пол, и в этом не было ни красоты, ни справедливости. Он заслужил удар не больше и не меньше, чем многие заслуживали ответов. Но удар не сделал комнату чище. Только дал ей новую историю. Карта Драко медленно опустилась на пол и рассыпалась серебряной пылью. Игра умерла не официально. Просто люди перестали хотеть продолжать. Пэнси подошла к Гермионе. — Не ходи за ним. — Я не собиралась. — Врёшь. Гермиона посмотрела на арку, в которой исчез Драко. — Он ударил Уоррингтона. — Да. — Уоррингтон провоцировал. — Да. — Это не значит, что Малфой был прав. — Добро пожаловать во взрослую мораль, где почти всё одновременно правда и дерьмо. Гермиона закрыла глаза на секунду. Музыка снова заполнила галерею, но теперь она звучала фальшиво, как праздник после похорон. Кто-то пытался залечить нос Уоррингтона. Симус спорил с хаффлпаффцем о том, стоит ли звать преподавателя. Забини закрыл шкатулку, и оставшиеся карты упали внутрь с тихим шелестом, будто ничего особенного не произошло. Тео стоял у колонны и смотрел на арку. Не на Гермиону. Она всё равно почувствовала его внимание. — Я выйду подышать, — сказала она. Пэнси устало усмехнулась. — Конечно. — Пэнси. — Что? — Я правда выйду подышать. — И совершенно случайно выберешь тот коридор, куда ушёл он. Гермиона не ответила. Пэнси взяла её за запястье. Не грубо. Но быстро. Гермиона дёрнулась раньше, чем успела подумать. Резко, почти болезненно, словно кожа вспомнила не Пэнсины пальцы, а чужую руку в Малфой-мэноре, ногти Беллатрисы, зажимавшие её запястье, пока нож резал буквы. Пэнси сразу отпустила. Они обе замерли. — Прости, — сказала Пэнси тихо. От неё это прозвучало почти страшнее грубости. — Ничего. — Не говори «ничего», когда это не ничего. Гермиона опустила взгляд на руку. Серебряное трус светилось над старым шрамом, и место прикосновения Пэнси ещё горело, хотя боль была не физической. — Я вернусь, — сказала она. — Не обещай того, что может оказаться враньём. Гермиона вышла из круга. Тео проводил её взглядом, но не остановил. И это почему-то задело. Боковой коридор оказался намного холоднее галереи. Тепло вечеринки осталось позади, за аркой, вместе с музыкой, дымом и людьми, которые уже наверняка начинали превращать произошедшее в версии. Здесь пахло каменной пылью, старым деревом, снегом из щелей в окнах и чем-то металлическим — возможно, инструментами реставраторов, возможно, её собственным воображением, слишком легко находившим кровь в любом холодном запахе. Драко стоял у узкого окна в конце прохода. Окно не было зачаровано. За ним действительно шёл снег, тяжёлый, редкий, грязноватый в свете луны. Малфой держался одной рукой за каменный подоконник, другой — за переносицу, но не так, как человек, которому больно, а как человек, который пытается удержать собственное лицо на месте. — Уходи, Грейнджер, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты даже не знаешь, кто пришёл. — Знаю. — Самоуверенно. — У тебя шаги звучат так, будто ты сейчас собираешься либо спасать, либо обвинять. Пэнси ходит злее. Тео тише. Блейз трусливее после собственных катастроф. Гермиона остановилась в нескольких шагах. — Я не пришла спасать. — Тогда обвинять. — Возможно. Он усмехнулся. — Вот теперь честно. Она обняла себя за локти. Коридор был холодный, а платье, которое в галерее казалось почти плотным, здесь внезапно стало слишком тонким. На коже выступили мурашки. Драко это заметил, но ничего не сказал. Хорошо. Или плохо. Она уже не могла понять. — Ты не должен был его бить. — Я знаю. Ответ выбил из неё подготовленную фразу. — Тогда зачем? Он повернулся. На костяшках его правой руки была кровь. Не много. Достаточно, чтобы сделать сцену настоящей. Чужая кровь запекалась у основания пальцев, тонкой тёмной полосой затекла под кожу у ногтя. Его собственная кожа была содрана на костяшке среднего пальца, и оттуда проступала маленькая алая точка. Ничего серьёзного. Ничего героического. Просто грязное последствие грязного движения. — Потому что иногда тело тупее головы, — сказал он. — Удобное оправдание. — Я не оправдываюсь. — Ты всегда говоришь это так, будто само отсутствие оправдания уже делает тебя честным. — А ты всегда говоришь так, будто честность обязана быть полезной. Гермиона сжала зубы. — Он хотел сделать из твоего молчания развлечение. — А ты хотела сделать из него что? — Что? — Моральный урок? Доказательство, что ты выше этой комнаты? Или шанс показать, что даже после всего ты можешь не ненавидеть меня в правильные секунды? Она шагнула ближе прежде, чем успела остановить себя. — Не смей. — Что именно? — Превращать моё нежелание смотреть, как тебя режут на куски перед толпой, в ещё один повод ударить меня. Драко посмотрел на неё. Теперь уже по-настоящему. — Меня не резали на куски. — Нет. Тебе просто повесили перед лицом вопрос, на который невозможно ответить так, чтобы остаться целым. Он отвернулся к окну. — Ты слишком добра сегодня. — Я не добра. — Тогда что? — Я помню. Эти слова упали между ними тяжелее, чем она хотела. Драко застыл. Гермиона почувствовала, как коридор стал уже. Как холод дошёл до спины. Как кровь на его руке, серебро на её запястье, тёмное платье, разбитый бокал, вопрос карты — всё связалось в один узел, который нельзя было распутать без боли. — Не надо, — сказал он тихо. — Что именно? Помнить? — Говорить об этом здесь. — А где? В классе на практическом праве? В Большом зале? У окна, где ты куришь и делаешь вид, что дым — это характер? Он резко повернулся. — Не начинай. — Я уже начала. — Тогда остановись. — Почему? Потому что тебе неприятно? — Потому что ты не знаешь, о чём говоришь. Гермиона рассмеялась. Коротко. Зло. — Не знаю? Я лежала на полу в твоём доме, Малфой. Беллатриса пытала меня Круциатусом так, что я не понимала, где заканчивается тело и начинается крик. Она резала меня проклятым ножом, буква за буквой, и крови было столько, что я помню её запах лучше, чем многие уроки в школе. Я помню мрамор под щекой. Помню её пальцы в волосах. Помню, как она спрашивала, что мы украли из вашего сейфа. Помню, как ты стоял там. Так что не говори мне, что я не знаю, о чём говорю. Драко побледнел. Не красиво. Не благородно. Просто вся кровь ушла из лица, оставив его почти серым в холодном свете окна. — Я знаю, — сказал он. — Нет. Ты знаешь свою часть. — А ты хочешь, чтобы я сказал вслух твою? — Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, будто вопрос карты был несправедливым только потому, что его задали мерзкие люди. Он резко шагнул к ней. Теперь между ними оставалось совсем мало расстояния. Слишком мало для безопасного разговора. Достаточно, чтобы она почувствовала запах огневиски, дыма и холодного воздуха на его рубашке. Достаточно, чтобы вспомнить, как в галерее её пальцы легли на его предплечье и он остановился. Достаточно, чтобы ненавидеть собственное тело за то, что оно в эту секунду заметило не только угрозу. — Я не делаю вид, — сказал Драко низко. — Я знаю, что молчал. Я знаю, что должен был сказать. Знаю, что не сказал. Карта не открыла мне, блядь, истину. Она просто решила, что хорошая вечеринка нуждается в моей вине на блюде. — А ты решил добавить кровь. — Уоррингтон получил меньше, чем просил. — Это не тебе решать. — А кому? Тебе? — В тот момент — да, потому что он говорил обо мне тоже. — Вот именно. Его голос сорвался на этом «именно». Гермиона поняла слишком поздно, куда он ведёт. — Что именно? — Он говорил о тебе. Смотрел на тебя. Делал из тебя историю. И я… — Драко оборвал себя, словно слово, которое собирался сказать, оказалось слишком живым. — Ты что? — Ничего. — Нет. Договаривай. Он усмехнулся, но вышло плохо. — Ты же любишь правду. — Не ту, которую бросают как нож, чтобы не сказать другую. — Умная формулировка. — Малфой. — Я хотел, чтобы он заткнулся, — сказал Драко. — Вот и всё. — Почему? — Потому что он мерзкий. — Почему? — Потому что он смотрел на тебя так, будто… Он замолчал. Гермиона почувствовала, как сердце ударило слишком сильно. — Будто что? Драко смотрел на неё, и в этом взгляде было почти физическое сопротивление. Он не хотел отвечать. Не хотел отдавать ей это. Не хотел отдавать себе. Но вопрос уже стоял между ними, и ни карты, ни толпы больше не было, чтобы списать всё на игру. — Будто имел право, — сказал он наконец. Тишина после этих слов оказалась горячее, чем должна была быть в холодном коридоре. — А ты? — спросила Гермиона. Драко понял сразу. Его лицо стало жёстче. — Я не сказал, что имею. — Но смотришь иногда так же. — Нет. — Да. — Нет. — Ты смотрел в галерее. — Все смотрели. — Не так. Он медленно выдохнул. — И как же? Гермиона хотела ответить резко. Ударить фразой, поставить границу, назвать его лицемером, сказать, что его взгляд не лучше чужого, если он всё равно пытается владеть тем, что ему не принадлежит. Но слова застряли, потому что правда была грязнее. Его взгляд не был как у Уоррингтона. Уоррингтон смотрел так, будто хотел взять чужую уязвимость и сделать из неё повод для самодовольства. Драко смотрел так, будто желание было для него не удовольствием, а очередным доказательством собственной испорченности. И это не делало его безопасным. Но делало невозможным простой ответ. — Так, будто ненавидишь меня за то, что хочешь смотреть, — сказала она. Драко не двинулся. Только глаза изменились. — Возможно. Слово было тихим. И страшным. Гермиона вдруг поняла, что они стоят слишком близко не потому, что кто-то сделал шаг. Точнее, шаги были, но теперь их уже невозможно было разделить на его и её. Между ними оставался воздух, тонкий, холодный, натянутый. Ей нужно было отступить. Она знала это. Отступить, вернуться в галерею, к Пэнси, к людям, к шуму, к безопасной возможности ненавидеть его публично. Она не отступила. Драко посмотрел на её губы. Не быстро. Не случайно. Так, что отрицать стало бы глупо. Гермиона почувствовала, как тело отозвалось раньше, чем разум успел назвать это ошибкой. Вино, холод, злость, вопрос карты, серебряное слово на руке, кровь на его костяшках, запах дыма — всё смешалось и стало не желанием даже, а почти агрессией. Ей захотелось не нежности. Не спасения. Не прощения. Ей захотелось доказать, что её тело не принадлежит Малфой-мэнору, не принадлежит Беллатрисиному ножу, не принадлежит взглядам в галерее, не принадлежит слову трус на коже. И именно поэтому это желание было опасным: оно выбирало не человека, а способ ударить по прошлому. Драко поднял руку. Остановился. Не коснулся. Его пальцы зависли у её лица на расстоянии дыхания, и эта пауза оказалась почти интимнее прикосновения. — Скажи мне уйти, — произнёс он. Гермиона подняла глаза. — Ты сам не можешь? — Сейчас нет. Честность была слишком грубой. Почти неприличной. Она могла бы сказать «уйди». Должна была. Это было бы разумно, безопасно, чисто. Но чистота в эту ночь уже давно умерла, разбившись бокалом о стену. — Ты хочешь, чтобы я сказала это за тебя, — сказала она. — Чтобы потом ненавидеть меня удобнее. — Возможно. — Как трусливо. Он резко усмехнулся. — У нас сегодня тематический вечер. — У тебя на руке слово. Не обязательно соответствовать. Драко опустил взгляд на своё запястье. Серебро светилось на коже почти красиво. Потом он посмотрел на её руку. На такое же слово. На старый шрам под ним. Лицо его изменилось. И в эту секунду Гермиона поняла, что он увидел не игру. Не метку. Не повод для колкости. Он увидел наложение. ТРУС поверх того, что Беллатриса вырезала, чтобы сделать её меньше человека. — Сними это, — сказал он глухо. — Нельзя до утра. — Я попробую. — Нет. — Гермиона. Имя. Не фамилия. Оно прозвучало так неожиданно, что она почти отступила. Почти. Он тоже понял, что сказал, и его лицо мгновенно стало закрытым, но было поздно. В коридоре уже осталось это имя, и оно было хуже прикосновения. — Не называй меня так только потому, что тебе стало больно смотреть, — сказала она. — А тебе не стало? Она сжала руку в кулак. — Стало. — Тогда почему нет? — Потому что я не позволю тебе сейчас спасать меня от слова, которое появилось на моей коже из-за моего решения. — Это было не решение. — Было. — Это была игра, построенная на давлении. — Да. И я решила не отвечать. — Почему? Она посмотрела на него прямо. — Потому что ответ принадлежит мне. Драко замолчал. Его рука всё ещё была поднята между ними, но теперь он медленно опустил её. Не коснулся. Не взял. Не спас. Это было настолько не похоже на него в худшие секунды, что Гермиона почувствовала, как внутри что-то дрогнуло сильнее, чем от любого грубого жеста. — Хорошо, — сказал он. Одно слово. Но не короткое в пустом смысле. В нём было усилие. Она кивнула. Они стояли слишком близко. По-прежнему. Драко мог уйти. Гермиона могла уйти. Но оба задержались в той точке, где ссора уже сказала всё, а тело ещё не получило приказа вернуться к прежней ненависти. Его взгляд снова упал на её губы. Её дыхание изменилось. Он заметил. Она заметила, что он заметил. И это было уже почти невыносимо. — Не надо, — сказала она. — Я ещё ничего не сделал. — Именно. Он посмотрел ей в глаза. — Ты думаешь, я не понимаю? — Думаю, ты понимаешь слишком поздно. — Возможно. — Прекрати говорить это слово. — Какое? — «Возможно». — Хорошо. И снова пауза. Он наклонился не сразу. Сначала просто приблизился на долю, настолько мало, что это можно было назвать случайным движением, если бы не то, как напряглись его плечи. Гермиона не отступила. Она должна была. Не отступила. Воздух между ними стал горячим. В коридоре было холодно, но ей уже не было холодно. Её ладонь всё ещё закрывала серебряное слово на запястье, а вторая рука почти бессознательно сжалась в ткань платья у бедра. Драко остановился у самой границы. Так близко, что она чувствовала его дыхание на губах. — Скажи «нет», — произнёс он едва слышно. Вот оно. Не просьба о разрешении. Не совсем. Скорее последняя попытка переложить ответственность обратно туда, где она должна быть. Гермиона закрыла глаза на секунду. И увидела мрамор. Не Драко. Не коридор. Не снег за окном. Мрамор. Кровь. Беллатрису, которая наклонялась к ней с проклятым ножом и говорила ласковые, безумные слова о грязной крови. Видела собственную руку, чужую хватку, невозможность выбраться, невозможность сказать телу, что боль когда-нибудь закончится. Видела людей, которые смотрели. Одни с ужасом. Другие с властью. Третьи с молчанием. Она открыла глаза. — Нет, — сказала она. Драко отступил сразу. Без спора. Без попытки превратить отказ в оскорбление. И именно это сделало момент ещё хуже, потому что теперь нельзя было спрятаться за его грубостью. Он кивнул, как человек, который получил удар и решил не показывать, куда именно. — Правильно, — сказал он. — Не говори так. — Почему? — Потому что ты снова пытаешься решить, что правильно, после того как я уже сказала «нет». Он опустил взгляд. — Чёрт. — Да. — Я не… — Знаю. Это «знаю» вышло слишком мягко. Оба услышали. Драко снова посмотрел на неё, и в его лице мелькнуло такое отчаянное раздражение, будто её мягкость была худшей из всех возможных жестокостей. Он отвернулся к окну, провёл рукой по волосам, оставив на светлой пряди едва заметный след крови с костяшек. — Возвращайся в галерею, — сказал он. — А ты? — Нет. — Ты пойдёшь в Восточное крыло один? — Грейнджер, я как-нибудь справлюсь с коридором. — С коридором — возможно. Он коротко усмехнулся. — Опять это слово. — Оно заразно. — Не ходи за мной. — Я и не собиралась. — Врёшь. Гермиона устало закрыла глаза. — Все сегодня почему-то уверены, что знают, когда я вру. — Потому что сегодня ты делаешь это хуже обычного. Она посмотрела на него. — Ты ударил человека, отказался отвечать на вопрос, едва не поцеловал меня после ссоры, а теперь оцениваешь качество моей лжи? — Да. — Удивительно, как война не уничтожила твою способность быть невыносимым. — Это семейная черта. Очень живучая. На секунду между ними снова появилось что-то почти похожее на воздух, которым можно дышать. Почти. Потом из галереи донёсся громкий голос Забини: — Если кто-то ещё собирается разрушить мою вечеринку, прошу делать это организованно и по очереди! Драко закрыл глаза. — Я его убью. — Не сегодня. — Ты слишком часто говоришь мне, кого не убивать. — Потому что ты слишком часто создаёшь ситуацию, где это необходимо. Он посмотрел на неё, и в этом взгляде опять появилось то опасное, не названное, от чего у неё сжалось горло. — Иди, — сказал он тише. На этот раз она пошла. Не потому, что он приказал. Потому что ещё минута в этом коридоре сделала бы их обоих честнее, чем они могли выдержать. Когда Гермиона вернулась в галерею, игра уже действительно закончилась. Шкатулка была закрыта, карты исчезли, но круг не распался полностью: люди стояли группами, говорили тише, пили быстрее, смеялись злее. Уоррингтон сидел на ящике у стены, прижимая к носу платок; кровь уже почти остановили, но воротник у него был испачкан, и это почему-то делало его менее самодовольным, хотя не менее мерзким. Симус о чём-то спорил с Дином. Дафна курила у зачарованного окна, выпуская дым в сторону падающего по кругу снега. Забини наливал себе огневиски и выглядел так, будто вечер принёс ему эстетическое удовлетворение ценой нескольких будущих проблем. Пэнси стояла одна. Тео был рядом с ней. Разумеется. Оба посмотрели на Гермиону одновременно. Пэнси — на лицо. Тео — на руки. Гермиона опустила рукав чуть ниже, закрывая метку, но снова сделала это слишком поздно, и по едва заметному движению бровей Тео поняла: он увидел достаточно. — Он жив? — спросила Пэнси. — Малфой или Уоррингтон? — Оба, к сожалению, но меня интересовал первый. — Жив. — Удивительно, учитывая ваши таланты к разговору. — Мы не убили друг друга. — В Восточном крыле это уже считается эмоциональной зрелостью. Тео молчал. Гермиона посмотрела на него. — Что? — Ничего. — Ты смотришь. — Да. — И? — Ты вернулась одна. — Наблюдательно. — Не всегда приятно быть правым, — сказал Тео. Гермиона почувствовала укол раздражения. — Ты считаешь себя правым? — В данном случае нет. Просто отмечаю факт. — Как удобно. — Сегодня все говорят мне это чаще обычного. Пэнси перевела взгляд с одного на другую. — Великолепно. Теперь у нас не одна дымящаяся катастрофа, а целый набор. Блейз будет счастлив. — Я уже счастлив, — отозвался Забини с другого конца галереи. — Но готов стать несчастнее, если кто-нибудь наконец признает, что моя игра была драматургически успешной. — Твоя игра была социальной миной, — сказала Гермиона. — Да. И все добровольно на неё наступили. Это не отменяет качества конструкции. — Блейз, — произнесла Пэнси с таким спокойствием, что он впервые за вечер благоразумно замолчал. Гермиона не хотела больше пить, но взяла воду из графина, оказавшегося, к счастью, не зачарованным. Горло саднило, хотя она почти не кричала. Внутри всё было слишком натянуто. Вино давно перестало давать тепло; теперь оно оставляло только тяжесть в висках и то неприятное ощущение, когда мысли становятся мягче, но боль — нет. Вечеринка доживала, как догорающий костёр после того, как кто-то бросил в него мокрые ветки. Люди всё ещё танцевали, но уже без прежнего вызова. Несколько пар снова ушли к нишам, и теперь их поцелуи казались не доказательством жизни, а попыткой закрыть рот всему, что было сказано. Кто-то плакал в углу, делая вид, что смеётся. Кто-то выводил серебряное слово трус на своей коже пальцем, будто пытался стереть его трением. Кто-то, наоборот, выставлял метку напоказ, превращая стыд в украшение, пока она не исчезнет сама. Гермиона сидела на краю старого кресла и смотрела на свою руку. Слово всё ещё светилось под рукавом. Она пыталась убедить себя, что это всего лишь временные чары. Временные чары не должны были ощущаться как продолжение старого шрама. Пэнси села рядом, не спрашивая разрешения. — Ты скоро уйдёшь? — Да. — Одна? — Да. — Не лучший вариант. — Я не хочу, чтобы меня провожали. — Я не спрашивала, чего ты хочешь. Я сказала, что вариант плохой. Гермиона повернулась к ней. — Если ты предложишь позвать Малфоя, я правда уйду через окно. — Я не настолько пьяна. И не настолько жестока. Тео мог бы… — Нет. Пэнси внимательно посмотрела на неё. — Интересная скорость ответа. — Пэнси. — Ладно. Тогда хотя бы дождись, пока я пойду тоже. — Ты уходишь? — После сегодняшнего? Конечно. Я обожаю хаос, но предпочитаю покидать помещение до того, как он начинает требовать письменных показаний. Гермиона почти улыбнулась. — Ты всегда такая практичная? — Нет. Иногда я делаю вид, что у меня есть сердце. Обычно по большим праздникам. Они помолчали. Музыка стала тише. Снег за зачарованными окнами продолжал падать по кругу, и от этого Гермионе казалось, что ночь не движется вперёд, а застряла в самой себе. — Карта была мерзкой, — сказала Пэнси. — Какая именно? — Твоя. Его. Тео. Все, если честно, но эти особенно. — Ты же знала, что шкатулка такая. — Я знала, что она дурная. Я не знала, что она настолько хорошо питается послевоенными травмами. Гермиона посмотрела на неё. — Думаешь, карты выбирали не случайно? Пэнси задержала ответ. Это было ответом само по себе. — Думаю, магия любит слабые места, — сказала она наконец. — Особенно когда люди заранее приносят их в комнату и поливают алкоголем. — Это не объяснение. — Нет. Но пока лучшее, что у меня есть. Тео прошёл мимо них к столу, взял стакан воды и остановился на секунду, будто хотел что-то сказать. Не сказал. Его серебряная метка была видна на запястье. ТРУС. Он не скрывал её. Может быть, потому что ему было всё равно. Может быть, потому что скрывать — значило признать, что слово попало в цель. — Ты тоже уходишь? — спросила Пэнси. — Скоро, — ответил он. — Драко? — Ушёл. Гермиона подняла голову. Тео посмотрел на неё. — В Восточное крыло? — Не знаю. — Ты не пошёл за ним? — Нет. — Почему? — Потому что иногда идти за человеком — это способ заставить его снова бежать. Гермиона не нашла, что ответить. Пэнси недовольно выдохнула. — Мерлин, Нотт, с тобой невозможно нормально переживать кризисы. Ты превращаешь их в фразы, которые хочется записать и сжечь. — Это тоже форма участия. — Нет, это форма быть занозой в чужой психике. Тео посмотрел на Гермиону. — Тебе стоит снять платье сразу, когда вернёшься. Фраза прозвучала так неожиданно, что Гермиона застыла. Пэнси медленно повернула к нему голову. — Тео. Он не отвёл взгляда. — Не в том смысле. — Я очень надеюсь, — сказала Пэнси. Гермиона почувствовала, как по спине прошёл холодок, не связанный с температурой. — Что ты имеешь в виду? — Ты весь вечер держишь ткань у запястья, когда нервничаешь. После карты — чаще. Когда вернёшься, не тяни. Переоденься, пока тело ещё понимает, что это просто платье. Он сказал это спокойно. Без жалости. Без попытки быть нежным. И именно поэтому Гермиона услышала. Пэнси тоже услышала, потому что перестала язвить. — Спасибо, — сказала Гермиона после паузы. Тео кивнул. — Это не забота. Просто наблюдение. — Конечно. — Забота звучала бы хуже. — Возможно. Он почти улыбнулся. — Вот видишь, заразно. Она отвернулась первой. Через полчаса галерея начала пустеть. Не сразу, не организованно. Люди исчезали парами, группами, по одному, унося с собой запах дыма, вина, огневиски, чужих духов, неловких признаний и серебряных слов на коже. Забини остался закрывать шкатулку и прятать бутылки, как хозяин салона после неудачного бала, где гостям всего лишь немного вскрыли вены. Пэнси действительно пошла с Гермионой до выхода из галереи, но не дальше. — Дальше сама? — спросила она у лестницы. — Да. — Упрямая. — Да. — Если станет плохо, стучи ко мне. Гермиона посмотрела на неё. — Ты предлагаешь поддержку? — Я предлагаю практический способ не умереть в одиночестве от собственной принципиальности. Не путай. — Не перепутаю. Пэнси задержала взгляд на её руке. — И не пытайся стереть метку. До утра не уйдёт. Только кожу сдерёшь. — Я не настолько глупая. — Сегодня ты пошла на вечеринку с Блейзовыми картами. — Справедливо. Пэнси почти улыбнулась. — Спокойной ночи, Грейнджер. — Спокойной ночи, Пэнси. Это было странно. Почти нормально. Именно поэтому показалось опасным. Восточное крыло встретило Гермиону тишиной, которая после галереи звучала не как покой, а как задержанное дыхание. Коридоры были пусты. Факелы горели ровно, без янтарной грязи зачарованных светильников. Портрет у поворота спал, но приоткрыл один глаз, когда она прошла мимо, и, кажется, хотел что-то сказать, однако передумал. Возможно, даже портреты иногда понимали, что ночь уже сказала слишком много. У двери комнаты 3В Гермиона остановилась. Дверь напротив — комната Драко — была закрыта. Под ней не было света. Она не знала, вернулся ли он. И не хотела знать. Ложь. Хотела. Но не стала проверять. Комната встретила её холодом, хотя камин тлел. На столе лежали учебники, пергаменты, аккуратно сложенные вещи, всё то, что днём составляло её нормальность и теперь выглядело почти оскорбительно. В нижнем ящике, под чистым пергаментом, лежал пустой конверт с запахом дыма. Она не открыла ящик. Даже не посмотрела в ту сторону. Первым делом она сняла туфли. Потом положила палочку на стол. Потом попыталась расстегнуть платье. Пальцы не сразу нашли застёжку. Ткань на спине была прохладной, влажной от её кожи после галереи, и в тишине комнаты собственное дыхание вдруг стало слишком громким. Гермиона повернулась к зеркалу, чтобы посмотреть, где крючок, и увидела себя: тёмное платье, растрёпанные волосы, бледное лицо, губы чуть темнее от вина, серебряное слово на руке. ТРУС. Она резко потянула рукав ниже. Ткань зацепилась за шрам. И в этот момент всё изменилось. Не резко, как вспышка. Хуже. Мир сместился на один холодный дюйм. Платье перестало быть платьем. Ткань у плеч стала чужими пальцами. Застёжка на спине — узлом, который не развязать. Рукав у запястья — хваткой. Комната сузилась. Воздух стал густым. Серебряное слово на коже вспыхнуло так ярко, что на секунду слилось со старым шрамом, и Гермиона увидела не свою комнату, а тёмную гостиную Малфой-мэнора, мрамор, кровь, белое лицо Драко у края, Беллатрису над собой, её нож, её смех, её голос, произносящий грязное слово как приговор. Гермиона дёрнула застёжку. Не расстегнула. Ткань натянулась на горле, хотя вырез не касался шеи. Она вдохнула. Воздуха не хватило. — Нет, — сказала она вслух, но голос получился чужим, маленьким, жалким, и это испугало сильнее. Она потянула снова, уже грубее. Пальцы соскользнули. Платье держалось. Комната стала слишком тихой. Слишком закрытой. Слишком похожей на место, где никто не услышит, если ты снова начнёшь кричать.