Грязный снег

Пустой конверт пах дымом до самого завтрака. Гермиона пыталась убедить себя, что это невозможно. Бумага не могла так долго удерживать запах, если только её не пропитали специально; дым не мог быть доказательством, если рядом с Восточным крылом половина старших студентов уже курила у окон, в нишах, на лестницах и, вероятно, в тех местах, где Макгонагалл запретила бы даже дышать без письменного разрешения. Дым не был подписью. Дым не был именем. Дым не был рукой, протянутой из темноты и положенной ей на горло. Но запах оставался. Горький, холодный, почти знакомый. Она положила конверт на письменный стол, рядом с учебником по послевоенному праву и пергаментом, на котором всё ещё были зачёркнуты две фразы: кто первым расскажет и ничего не было. Потом попыталась осмотреть бумагу заклинанием на следы чар. Ничего. Проверила на невидимые чернила. Ничего. Провела палочкой вдоль сгиба, произнесла диагностическую формулу, которую Тео показал ей у доски объявлений после первой записки, и снова получила пустоту. Это было хуже. Угрозу можно было разобрать. Пустоту приходилось заполнять собой. В коридоре кто-то прошёл мимо её двери. Шаги были мягкие, спокойные, почти беззвучные. Гермиона подняла голову раньше, чем успела решить, хочет ли она знать, кто это. Шаги остановились на мгновение у соседней комнаты, потом дверь Тео закрылась так тихо, что звук был скорее догадкой, чем фактом. Она медленно выдохнула. Не стучать к нему было почти физическим усилием. Вчера в библиотеке Тео сказал, что слухи интересуются не фактом, а напряжением. Пэнси сказала, что грязная история начинается с паузы. Драко ничего не сказал, и этим раздражал сильнее обоих. А теперь у неё на столе лежал конверт, который не содержал ни одной фразы, но уже делал с ней больше, чем многие слова. Гермиона взяла его двумя пальцами, поднесла ближе к лицу и снова уловила запах дыма. На секунду перед глазами вспыхнуло не окно Восточного крыла, не Малфой с сигаретой и не пустой коридор, а камин в Малфой-мэноре. Пепел в решётке. Тёмная гостиная. Полированный мрамор, на котором её кровь казалась почти неприлично яркой. Беллатриса, склонившаяся над ней с проклятым ножом, словно с пером, выводящим не буквы, а приговор. Первое Круцио тогда было не просто болью; оно выворачивало тело изнутри, заставляло мышцы сжиматься так, будто кости пытались прорваться наружу. Потом клинок — холодный, жадный, оставляющий в коже горящую грязь. Рука Беллатрисы в её волосах. Смех. Запах дорогих духов, крови, пыли и дыма. И где-то у края комнаты — Драко. Живой. Бледный. Молчавший. Гермиона резко положила конверт обратно на стол. — Нет, — сказала она вслух. Комната не ответила. Это тоже было раздражающе. Она не отнесла конверт Макгонагалл. Не сразу. И именно это больше всего её разозлило. Правильная Гермиона Грейнджер должна была бы пойти к директрисе, передать улику, описать обстоятельства, потребовать проверки Восточного крыла, добиться усиления наблюдения, составить список людей, имевших доступ к коридору ночью, и, возможно, написать Гарри, потому что Гарри умел по запаху неприятностей определить, когда пора перестать делать вид, что всё под контролем. Но правильная Гермиона Грейнджер уже несколько дней подряд обнаруживала, что правильные действия не всегда возвращают власть над собственной жизнью. Иногда они только переводят твою боль на язык отчётов, где кто-то другой начинает решать, насколько ты имеешь право бояться. Поэтому она спрятала конверт между страницами учебника. И пошла на завтрак. Восточное крыло гудело так, будто кто-то всю ночь подсыпал в стены нервное зелье. Люди говорили громче обычного, смеялись слишком быстро, хлопали дверями, переглядывались у лестниц. Слух о ней и Драко уже начал терять конкретику и приобретать плоть: вчера это было «они стояли у окна», сегодня стало «их видели после отбоя», к обеду наверняка превратится в «Малфой выходил от Грейнджер», а к выходным, если Пэнси права, кто-нибудь расскажет эту историю так, будто лично держал свечу над их головами. У входа в Большой зал Гермиона услышала: — …да не в этом дело. Просто смешно, что она всех учит морали, а сама… Дальше голос оборвался, потому что Невилл, шедший рядом с ней, повернул голову. Невилл давно перестал быть мальчиком, который забывал пароли и терял жабу. После войны в нём появилась спокойная тяжесть человека, которого били достаточно долго, чтобы он перестал бояться боли как аргумента. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. Этого хватило. Гермиона коснулась его рукава. — Не надо. — Я ещё ничего не сделал. — Ты уже подумал. — Это пока не запрещено. — В Восточном крыле скоро запретят и это. Он вздохнул, но пошёл дальше. За столом Лаванда выглядела уставшей, но собранной. Ворот свитера снова закрывал шею, волосы были уложены аккуратно, губы почти бесцветные. Симус рядом с ней рассказывал Дину какую-то идиотскую историю про то, как в пятом классе пытался зачаровать чайник и чуть не развёл пожар в спальне. Он говорил слишком бодро, но Лаванда иногда улыбалась, и это было достаточно веской причиной не просить его замолчать. Гермиона села рядом. — Ты спала? — спросила Лаванда. — Немного. — Это значит нет. — В твоём переводе — да. Лаванда посмотрела на неё внимательнее, но не стала спрашивать. В другом конце зала Пэнси сидела с чашкой кофе и таким видом, будто уже успела оскорбить троих людей до завтрака и теперь была вынуждена временно отдыхать от общественной пользы. Забини рядом с ней лениво листал газету, хотя Гермиона была уверена, что он читает не статьи, а отражения людей в серебряном кофейнике. Драко сидел чуть дальше, перед почти нетронутой тарелкой. Он не смотрел в сторону Гермионы. Конечно. Зато Тео смотрел. Не долго. Не прямо. Но достаточно. Она почувствовала это, как чувствуют сквозняк под дверью: не видишь, но кожа знает. После завтрака расписание попыталось изобразить нормальную жизнь. У них были восстановительные чары, история магических конфликтов и двойное занятие по практическому праву. Школа действительно старалась держаться за правила с упрямством пожилой леди, которой сообщили, что дом горит, а она всё равно требует, чтобы гости вытерли ноги у входа. Преподаватели говорили о дедлайнах, зачётах, форме эссе, посещаемости, и всё это звучало почти издевательски на фоне пустого конверта, лежавшего между страницами учебника у Гермионы в сумке. На практическом праве Кроули разбирал процедуру подачи свидетельских показаний после магического преступления. Тема была полезной. Нужной. Абсолютно невыносимой. — Свидетельские показания, данные в состоянии острой травматической реакции, не являются недействительными автоматически, — говорил он, прохаживаясь вдоль доски. — Однако при последующей правовой оценке учитываются обстоятельства: воздействие проклятий, угроза жизни, состояние памяти, принуждение, наличие физической травмы, а также возможная фрагментация восприятия. Гермиона записывала каждое слово. Фрагментация восприятия. Как аккуратно. Как чисто. Как удобно звучало то, что на деле было мраморным полом под щекой, криком в собственной глотке, кровью, которая стекала между пальцами, и лицами людей, которые то приближались, то исчезали, потому что боль превращала мир в рваный пергамент. — Мисс Грейнджер? Она подняла голову. Кроули смотрел на неё с тем осторожным выражением, которое взрослые часто принимали, когда вдруг вспоминали, что перед ними не только лучшая студентка, но и человек, которого пытали достаточно публично, чтобы это стало частью истории. — Да? — Вы можете привести пример ситуации, в которой свидетель сознательно умалчивает часть обстоятельств не из желания исказить правду, а из попытки защитить третье лицо? В классе стало тихо. Слишком тихо. Гермиона услышала, как где-то справа скрипнуло перо. Драко сидел у окна, как обычно, но теперь он поднял глаза. Тео, сидевший ближе к середине, не повернулся, однако его пальцы перестали двигаться по краю страницы. Она могла ответить абстрактно. Должна была. — Например, свидетель может не назвать имя человека, присутствовавшего при преступлении, если считает, что это лицо находилось под непосредственным принуждением и не имело реальной возможности вмешаться, — сказала она ровно. — При этом такая попытка защиты создаёт проблему: свидетель берёт на себя право решать, какая часть правды допустима для правосудия, а какая нет. Это может быть нравственно понятно, но юридически опасно. Кроули кивнул. — Именно. Очень точная формулировка. Гермиона опустила взгляд. Точная. Тео вчера сказал, что честные формулировки всегда неполные. Сегодня ей хотелось добавить: точные формулировки иногда бывают просто аккуратными ножами, которыми человек режет себя сам, чтобы не дать это сделать другим. После занятия она вышла в коридор первой. Это не помогло. — Грейнджер. Она закрыла глаза на долю секунды. Драко стоял у стены, чуть в стороне от потока студентов. Лицо у него было бледнее обычного, губы сжаты, рука на ремне сумки. Он выглядел как человек, который уже несколько раз решил не подходить, но всё равно подошёл, и теперь ненавидел не только её, но и собственные ноги. — Если ты пришёл спросить, не я ли подложила себе конверт, чтобы сделать нашу жизнь ещё интереснее, выбери другую формулировку, — сказала она. Он замер. — Какой конверт? Пауза вышла слишком настоящей. Гермиона посмотрела на него внимательно. — Ты не знаешь? — Я бы, наверное, начал с этого, если бы знал. — Не обязательно. — Грейнджер. Он произнёс её фамилию не резко, а низко, почти устало, и это раздражало сильнее. Она могла соврать. Не стала. — Утром под моей дверью был пустой конверт. Без записки. Только запах дыма. Драко побледнел так быстро, что стало ясно: он понял, почему она смотрит на него. — Это не я. — Я не обвиняла. — Обвиняла. — Я сказала факт. — Ты умеешь говорить факты так, будто уже вынесла приговор. — А ты умеешь выглядеть виноватым даже тогда, когда, возможно, не успел ничего сделать. Он резко усмехнулся. — Возможно? — Да, Малфой. Возможно. Секунду он смотрел на неё с почти открытой злостью, но потом что-то в нём погасло. — Я не оставлял тебе конверт. — Хорошо. — Это всё? — А что ты хочешь услышать? — Не знаю, — сказал он неожиданно честно. — Что-нибудь менее похожее на то, что ты уже решила, кем я могу быть. Гермиона почувствовала, как внутри болезненно дрогнуло раздражение. — Я знаю, кем ты был. — Да. — И не обязана забывать. — Я не прошу. — Тогда не стой здесь так, будто моё недоверие — это несправедливость, которая случилась с тобой случайно. Драко отвёл взгляд. По коридору прошла группа студентов. Кто-то замедлился, увидев их вместе. Пэнси была права: частных жестов больше не существовало. Даже этот разговор уже становился материалом. Малфой понял это тоже. Его плечи напряглись. — Нам не стоит говорить здесь, — сказал он. — Нам вообще не стоит говорить, если ты собираешься делать вид, что сам не понимаешь почему. — Прекрасно. — Прекрасно. Он хотел уйти, но остановился. — Конверт покажешь? — Нет. — Почему? — Потому что ты не аврор. — А Поттеру показала бы? Удар был точный. И грязный. Гермиона посмотрела на него медленно. — Не делай этого. — Чего? — Не превращай Гарри в аргумент только потому, что тебе нужно почувствовать себя хуже, чем ты есть. Драко молчал. — Это жалкое зрелище, — добавила она. На его лице мелькнуло что-то острое, почти болезненное. Потом он снова надел холод. — Тогда не смотри. Он ушёл. На этот раз она не стала смотреть ему вслед. Почти. Вечером школа попыталась ввести новое правило. Оно появилось на доске объявлений Восточного крыла после ужина, написанное аккуратным почерком заместителя директора и скреплённое печатью Макгонагалл: СОВЕРШЕННОЛЕТНИМ СТУДЕНТАМ ВОССТАНОВИТЕЛЬНОЙ ПРОГРАММЫ НАПОМИНАЕТСЯ: после 23:00 запрещается покидать Восточное крыло без разрешения дежурного преподавателя; употребление алкоголя на территории школы запрещено; самовольное посещение закрытых галерей, восстановительных коридоров и неиспользуемых аудиторий запрещено; нарушение правил будет рассматриваться индивидуально. Под объявлением кто-то уже успел приписать мелким почерком: «Индивидуально — это когда всем одинаково плохо?» Ещё ниже другой рукой: «Алкоголь запрещён, потому что помогает воспринимать восстановительную программу реалистично». Третья приписка была совсем маленькой: «Закрытые галереи звучат заманчиво». Гермиона смотрела на объявление и чувствовала, как внутри поднимается нехорошее предчувствие. Потому что запреты в Хогвартсе всегда работали странно. Они не закрывали двери. Они подсвечивали их. — Великолепно, — сказал Забини за её спиной. — Когда взрослым людям, пережившим войну, говорят, что нельзя пить и ходить в закрытые галереи, это почти приглашение. Гермиона повернулась. Блейз Забини стоял рядом с Пэнси, держа в руках яблоко, которое явно не собирался есть. Он выглядел так, будто объявление Макгонагалл было не ограничением, а меню. Пэнси стояла чуть сбоку, без выражения на лице, но Гермиона уже достаточно её видела, чтобы понять: без выражения у Пэнси означало не отсутствие мыслей, а их избыточное количество. — Это не приглашение, — сказала Гермиона. — Это запрет. Забини посмотрел на неё с вежливым интересом. — Грейнджер, иногда я забываю, что ты действительно веришь словам на бумаге. — А иногда я забываю, что некоторые люди считают нарушение правил признаком характера. — Не нарушение. Интерпретацию. — Это так теперь называется? — Всё зависит от того, кто пишет отчёт. Пэнси вздохнула. — Блейз, не флиртуй с её внутренним префектом, она может не выдержать. — Я не флиртую. Я расширяю мировоззрение. — Это у тебя обычно одно и то же. Гермиона посмотрела на них обоих. — Вы что-то знаете. — Мы все что-то знаем, — сказал Забини. — Не начинай говорить как Нотт. — Оскорбительно. У Тео реплики холоднее. — Блейз, — сказала Пэнси. Он улыбнулся и поднял ладони. — Ладно. Допустим, некоторые совершеннолетние студенты считают, что проживание в общем крыле, посещение травматичных занятий и ежедневные попытки не убить друг друга должны иногда компенсироваться культурным вечером. — Культурным вечером? — С музыкой. — И алкоголем? — Вино — часть европейской культуры. — Мы в Шотландии. — Тем более огневиски. Пэнси закрыла глаза, будто молилась всем известным богам терпения. Гермиона медленно посмотрела на объявление, затем снова на Забини. — Закрытая галерея? — Ты быстро учишься. — Это безумие. — Нет, безумие — это делать вид, что здесь все будут сидеть по комнатам и писать эссе о восстановлении общества, пока у половины людей руки всё ещё помнят, как держать палочку в бою. Эта фраза была слишком точной для Забини, который обычно прятал ум за ленивой насмешкой. Гермиона посмотрела на него внимательнее. — Когда? Пэнси резко повернула к ней голову. — Ты спрашиваешь, чтобы доложить Макгонагалл? — Я спрашиваю, потому что если кто-то устраивает нелегальную вечеринку в закрытой части замка, где уже появились анонимные записки и странные слухи, это может быть связано. — Мерлин, — сказала Пэнси. — Даже её любопытство носит форму расследования. Забини улыбнулся. — После полуночи. Северная заброшенная галерея, та, где раньше висели гобелены с основателями. Сейчас там ремонт, но ремонт — понятие гибкое. — Кто идёт? — Те, кто не боится плохих решений. — И те, кто хочет посмотреть, кто боится, — добавила Пэнси. Гермиона услышала второй смысл сразу. — Это ловушка? — Всё может быть ловушкой, если прийти туда достаточно тревожной, — сказал Забини. — Блейз, — снова сказала Пэнси, уже жёстче. Он перестал улыбаться. — Это не записка, Грейнджер. Не тот уровень. Просто люди хотят напиться, поцеловаться в углу, сказать пару жестоких глупостей и почувствовать себя не пациентами под наблюдением, а взрослыми идиотами с правом на собственные ошибки. Гермиона посмотрела на объявление ещё раз. Алкоголь запрещён. Закрытые галереи запрещены. После 23:00 запрещено. Всё запрещено. И почему-то именно поэтому Восточное крыло впервые за эти дни показалось ей не только клеткой, но и котлом, который слишком долго держали на огне, надеясь, что крышка выдержит. — Малфой идёт? — спросила она прежде, чем успела остановить себя. Пэнси медленно подняла бровь. Забини не удержался от улыбки. — Какая неожиданная последовательность вопросов. — Я спрашиваю, потому что если слухи уже… — Конечно, — сказала Пэнси. — Ты спрашиваешь исключительно по стратегическим причинам. Мы все восхищены твоей дисциплиной. Гермиона сжала челюсть. — Забудьте. — Драко получил приглашение, — сказал Забини. — Сначала сделал лицо человека, которому предложили добровольно лечь в гроб, потом сказал «нет». — А потом? — спросила Пэнси сухо. Забини пожал плечом. — А потом он посмотрел на Нотта, который ничего не сказал, и стало понятно, что вопрос ещё открыт. Гермиона не хотела знать. Уже знала. — Тео идёт? — Тео получил приглашение молча, — сказала Пэнси. — Это у него обычно означает «да», «нет» или «я уже знал раньше вас». — Полезно. — Очень. Мы все живём в восторге от ясности его коммуникации. Забини наклонился чуть ближе к Гермионе. — А ты? — Что я? — Ты пойдёшь? — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро. Пэнси почти улыбнулась. — Вот эта пауза, Грейнджер, была бы убедительнее, если бы она существовала. Гермиона отвернулась от объявления. — Я не собираюсь идти на нелегальную вечеринку в заброшенную галерею только потому, что кто-то решил, будто взрослость начинается с огневиски и нарушения режима. — Разумеется, — сказала Пэнси. — Ты пойдёшь, потому что если не пойдёшь, тебя всё равно будут там обсуждать. Гермиона остановилась. — А если пойду? — Тоже будут. — Тогда разницы нет. — Есть. Если не пойдёшь, ты станешь историей без права присутствовать при собственном искажении. Если пойдёшь, у тебя хотя бы будет возможность посмотреть в лицо тому, кто смеётся. — Это плохой совет. — Почти все полезные советы в Восточном крыле плохие. Забини откусил яблоко наконец, будто разговор достиг нужной степени зрелости. — Подумай об этом как о полевом исследовании. — Я не исследователь в зоопарке. — Нет, — сказал он. — Ты один из опасных экспонатов. Пэнси ударила его локтем в бок. — Не помогай. — Я очаровываю. — Ты раздражаешь. — Часто это одно и то же. Гермиона ушла, не ответив. В общей гостиной было слишком жарко. Кто-то подкинул в камин неправильные поленья, и огонь горел зеленоватыми вспышками, бросая на лица людей болезненный свет. Несколько студентов спорили у шахматной доски. Маклагген, к счастью, отсутствовал. Уоррингтон сидел в углу с двумя рейвенкловцами и делал вид, что не смотрит на неё. Лаванда читала у окна, Невилл рядом с ней что-то писал на полях учебника, но сразу поднял голову, когда Гермиона подошла. — Ты слышала про объявление? — спросил он. — Да. — И про… остальное? — Про закрытую галерею? Невилл помрачнел. — Значит, слышала. Она села напротив. — Ты тоже? — Симус сказал. Потом Дин сказал, что Симусу лучше не говорить, если он хочет, чтобы я спал спокойно. — Симус идёт? — Симус всегда идёт туда, где есть риск, алкоголь и возможность назвать это социальной адаптацией. Лаванда улыбнулась краем губ, не отрываясь от книги. — Он сказал, что идёт «проверить безопасность помещения». — Это почти благородно, — заметила Гермиона. — Это почти ложь, — сказал Невилл. — Гермиона, пожалуйста, скажи, что ты не думаешь идти. Она посмотрела на него и слишком долго молчала. Невилл закрыл учебник. — Нет. — Я ещё ничего не сказала. — Ты так молчишь только перед тем, как сказать что-нибудь ужасно разумное, но на деле саморазрушительное. Лаванда тихо опустила книгу. — Он прав. — Спасибо, — сказал Невилл. — Не за что. Гермиона потёрла переносицу. — Я не хочу веселиться. — Это, честно говоря, последнее, что я подумал, — сказал Невилл. — Я хочу понять, кто будет там. Кто будет смотреть. Кто будет повторять слухи. После конверта… Она замолчала. Невилл резко выпрямился. — Какого конверта? Гермиона поняла, что сказала лишнее. Лаванда тоже напряглась. — Гермиона. Она могла уйти в сухое «ничего важного». Не получилось. Слишком много молчания накопилось, чтобы ещё одно выглядело защитой, а не самоубийством. — Утром под моей дверью был пустой конверт. Без текста. Пах дымом. Невилл встал. — Мы идём к Макгонагалл. — Нет. — Гермиона. — Я уже проверила его на чары. Ничего нет. — Это не значит, что ничего нет. — Я знаю. — Тогда почему нет? Она посмотрела на огонь. Зеленоватые вспышки делали камин похожим на больничное зелье. — Потому что если я отнесу ей пустой конверт с запахом дыма, это станет ещё одной историей, которую будут обсуждать без меня. Потому что она усилит надзор, все узнают, что что-то произошло, и через два часа Восточное крыло будет говорить, что Грейнджер боится бумажек. Потому что у меня нет доказательств. Потому что, возможно, это просто кто-то решил пошутить. Потому что, возможно, это Малфой. Потому что, возможно, это не он. Потому что я устала быть правильной настолько, что даже страх должна оформлять по процедуре. Невилл молчал. Лаванда смотрела на неё с очень тихим пониманием. — Это плохая идея, — сказал Невилл наконец. — Идти туда. — Да. — Там будет алкоголь. — Вероятно. — Люди, которым нельзя доверять. — Точно. — Малфой. — Возможно. — Нотт. — Скорее всего. — И человек, который оставил конверт, тоже может быть там. — Именно. Невилл провёл ладонью по лицу. — Ты слышишь, насколько это звучит как причина не идти? — Слышу. — Но всё равно думаешь идти. — Да. Он посмотрел на неё почти с болью. — Ты не обязана входить в каждую комнату, где тебя могут ранить, только чтобы доказать, что не боишься. Фраза попала слишком глубоко. Гермиона не ответила сразу. За её спиной кто-то рассмеялся. В коридоре хлопнула дверь. У камина потрескивали зелёные поленья. Восточное крыло продолжало жить, пока она пыталась подобрать слова к тому, что не имело аккуратной формы. — Я боюсь, — сказала она наконец. — Просто не хочу, чтобы страх решал за меня. Невилл сел обратно. — Это звучит красиво. И всё равно может закончиться плохо. — Я знаю. Лаванда закрыла книгу. — Иногда, — сказала она тихо, — хуже всего не то, что люди говорят о тебе. Хуже — не знать, что именно они говорят, и потом всё равно чувствовать это кожей. Гермиона посмотрела на неё. Лаванда не улыбалась. — После больничного крыла, — продолжила она, — я долго думала, что если не выйду в коридор, люди перестанут смотреть. Но они смотрели даже тогда, когда меня не было. Потом я вышла и поняла, что взгляд хотя бы можно встретить. Это не всегда помогает. Но иногда помогает не исчезнуть. Невилл закрыл глаза. — Вы обе меня убиваете. — Мы стараемся, — сказала Лаванда с усталой нежностью. Гермиона впервые за день почти улыбнулась. Почти. Позже, когда гостиная стала темнее, а разговоры — ниже, Пэнси нашла её у окна. Или Гермиона позволила себя найти. — Невилл уже сказал тебе, что это плохая идея? — спросила Пэнси без вступления. — Да. — Хорошо. Значит, самая очевидная часть выполнена. — Ты пришла сказать, что это хорошая идея? — Нет. Это ужасная идея. Гермиона повернулась к ней. — Тогда зачем ты вчера и сегодня убеждала меня, что иногда лучше самой войти в комнату? Пэнси встала рядом у окна. Снаружи снег снова шёл, но уже реже; он падал в темноту отдельными грязными хлопьями и исчезал, не успев стать красивым. — Потому что ужасная идея иногда лучше, чем удобная беспомощность. — Ты всегда говоришь так, будто тебе платят за цинизм. — Мне не платят, поэтому я особенно раздражена. Гермиона выдохнула через нос. — Ты идёшь? — Конечно. — Почему? — Потому что Блейз будет там, Драко будет делать вид, что не будет, Тео будет делать вид, что пришёл случайно, а половина идиотов из Восточного крыла напьётся достаточно, чтобы сказать полезные вещи. — А вторая половина? — Скажет бесполезное, но громко. — Ты считаешь, это связано с записками? Пэнси некоторое время молчала. — Я считаю, что тот, кто пишет записки, любит аудиторию. Закрытая вечеринка — хорошее место, чтобы посмотреть, как люди без надзора становятся самими собой. Гермиона вспомнила пустой конверт. — У меня был конверт. Пэнси резко посмотрела на неё. — Что? — Утром. Под дверью. Пустой. Пах дымом. На лице Пэнси не было страха. Было хуже: быстрое, холодное понимание. — Ты показала Драко? — Нет. — Тео? — Нет. — Макгонагалл? — Нет. — Мерлин, Грейнджер, иногда ты такая гриффиндорка, что это уже клинический случай. — Ты бы показала? — Нет. Но я хотя бы не делала бы вид, что это разумно. Гермиона почти рассмеялась. — Это не он, — сказала Пэнси после паузы. — Малфой? — Да. — Ты не можешь знать. — Могу. Драко оставил бы что-нибудь резче, если бы хотел тебя задеть. Он не умеет быть таким тонким, когда у него болит. — Очаровательно. — Я не говорила, что это хорошее качество. Гермиона посмотрела на неё внимательнее. — А Тео? Пэнси не ответила сразу. Вот это было ответом. — Пэнси. — Тео мог бы, — сказала она наконец. — Но если бы хотел проверить твою реакцию, сделал бы так, чтобы ты пришла к выводу, будто это точно не он. Пустой конверт слишком груб для его тщеславия. — Ты их ужасно знаешь. — Я их давно знаю. — Это не одно и то же. — Иногда достаточно. Гермиона опустила взгляд. — Значит, кто-то другой. — Вероятно. — Или кто-то, кто хочет, чтобы я думала о Малфое. — Вот теперь ты начинаешь мне нравиться. — Не пугай меня. — Поздно. Ты уже идёшь на вечеринку. Гермиона посмотрела в окно. — Я ещё не решила. Пэнси усмехнулась. — Решила. Просто хочешь, чтобы решение выглядело как результат внутреннего совещания, а не как желание. Гермиона резко повернулась. — Я не хочу идти. — Не веселиться — нет. Но войти в комнату, где тебя собираются обсуждать, — хочешь. — Это не желание. — Это тоже желание, Грейнджер. Просто прилично одетое. Слова Пэнси раздражали почти всегда, но иногда они ложились на правду так точно, что Гермиона не могла их отбросить. — Что там будет? — спросила она. — Музыка. Огневиски. Вино, которое Блейз назовёт приличным, хотя оно будет украдено из какого-нибудь родительского погреба. Дурацкие разговоры. Люди, которые будут целоваться в нишах, потому что после войны всем вдруг нужно доказывать телу, что оно не только для боли. Пара провокаций. Возможно, драка. Точно плохие решения. — Ты описываешь это так, будто приглашение в ад. — Нет. Ад был организован лучше. Гермиона не сразу ответила. Пэнси бросила на неё быстрый взгляд. — Не надевай школьную мантию. — Что? — Если придёшь в мантии, будешь выглядеть так, будто пришла проверять посещаемость. Это спровоцирует даже тех, кто не собирался. — Я не собираюсь переодеваться ради нелегальной вечеринки. — Конечно. Ты переоденешься ради того, чтобы не дать им решить за тебя, кто ты в этой комнате. — И что, по-твоему, мне надеть? Пэнси смерила её взглядом. — Что-нибудь тёмное. Простое. Не невинное и не отчаянное. И ради Мерлина, не то платье, в котором ты выглядишь так, будто собираешься произнести речь о правах домовых эльфов. — У меня нет такого платья. — У тебя есть лицо, которое делает таким любое платье. Гермиона не выдержала и тихо рассмеялась. Пэнси тоже почти улыбнулась. — Это будет опасно, — сказала Гермиона уже серьёзнее. — Да. — Ты говоришь это спокойно. — Паника портит макияж. — Пэнси. — Я говорю спокойно, потому что опасно уже сейчас. Разница только в том, будешь ты стоять в центре комнаты или сидеть здесь и ждать, какие слова принесут утром. Гермиона снова посмотрела в окно. Снег падал. Грязный. Упрямый. Ночью, когда до полуночи оставалось чуть больше часа, Восточное крыло изменилось. Официально все готовились ко сну. Неофициально коридоры наполнились тем особым напряжением, которое возникает перед нарушением правил. Двери открывались и закрывались слишком тихо. Люди шептались на лестницах. Кто-то прятал бутылку под мантией с такой очевидной неуклюжестью, что даже портрет старой ведьмы у поворота фыркнул и пробормотал: «Любители». Симус прошёл мимо Гермионы в направлении гостиной с лицом человека, отправляющегося на разведку, и с воротником, застёгнутым криво. — Ты идёшь? — спросил он, увидев её у двери комнаты. — Не знаю. — Это значит да. — Почему все сегодня переводят мои ответы? — Потому что ты плохо врёшь, когда речь не о домашке. Он смягчился. — Невилл волнуется. — Я знаю. — Я тоже. — Симус. — Но я всё равно иду, потому что, если там начнётся идиотизм, кто-то должен будет сказать, что это идиотизм, а потом, возможно, устроить ещё больший идиотизм. — Очень утешительно. — Я работаю с тем, что есть. Он ушёл. Гермиона закрыла дверь. Комната встретила её тишиной и шкафом. И вот это оказалось страшнее, чем разговоры о галерее, чем объявление Макгонагалл, чем Пэнсины советы и даже чем пустой конверт на столе. Потому что до этого всё ещё можно было считать внешним: слухи, записки, чужие взгляды, чужие правила. А шкаф требовал выбора не о том, куда она пойдёт, а кем она позволит себе быть, когда выйдет. На крючке висела школьная мантия. Рядом — несколько строгих юбок, рубашек, свитеров, всё удобное, закрытое, функциональное, рассчитанное на учёбу, холод и попытку не давать миру лишнего материала. В глубине шкафа, завёрнутое в тонкую бумагу, лежало платье, которое Джинни сунула ей в чемодан перед отъездом. «Не спорь, — сказала она тогда. — Ты не обязана носить его. Просто возьми. На случай, если вдруг захочешь вспомнить, что ты не только мозг, война и список обязанностей». Гермиона тогда закатила глаза. Теперь стояла перед шкафом и не могла поднять руку. Платье было тёмным. Не чёрным, а глубоким, почти винным, хотя в слабом свете казалось ночным. Ткань была тяжёлой и мягкой, без дешёвого блеска, с длинными рукавами и вырезом, достаточно скромным, чтобы не быть приглашением, и достаточно открытым, чтобы перестать быть бронёй. Оно не было вызывающим. Именно поэтому пугало. Гермиона достала его. Бумага зашелестела так громко, будто комната решила объявить о её предательстве. Она разделась медленно. Не потому, что хотела сделать из этого ритуал, а потому что тело вдруг стало слишком внимательным к каждому движению. Рубашка соскользнула с плеч, юбка легла на стул, колготки остались плотными, тёмными, почти защитными. На руке под светом лампы выступил старый шрам. Она провела по нему пальцами. Беллатриса хотела, чтобы это слово было последним определением. Грязнокровка. Не имя. Не человек. Не выбор. Гермиона сжала руку. Потом надела платье. Ткань оказалась прохладной. Скользнула по коже, легла на плечи, обняла талию без грубости, не стянула, не заставила выпрямиться искусственно, но почему-то всё равно изменила осанку. Гермиона подошла к зеркалу. Сначала она увидела чужую. Не школьницу, которая сидела над книгами до боли в глазах. Не девочку, которую бросили на мраморный пол. Не героиню, которую удобно ставить в пример. Не правильную Грейнджер, которой можно доверить речь, план, войну, чужие секреты и собственное разрушение. В зеркале стояла взрослая женщина с усталым лицом, тёмными глазами, влажными после поспешного заклинания волосами и шрамом на руке, который платье не скрывало полностью. Женщина, которой было страшно. Женщина, которая злилась. Женщина, которая могла хотеть не только справедливости, но и тепла, власти над собой, опасности, ответа, взгляда без разрешения быть удобной. Эта мысль была не красивой. Она была почти неприличной. Гермиона смотрела на своё отражение и понимала, что боится не платья. Не вечеринки. Не даже Драко, не Тео, не Пэнси, не слухов. Она боялась момента, когда перестанет заранее оправдывать каждый собственный шаг. На столе лежал пустой конверт. Она взяла его, подумала, потом не стала брать с собой. Вместо этого спрятала его в нижний ящик, под стопку чистого пергамента, как будто бумага могла остаться там и не идти за ней. У двери Гермиона остановилась. За стеной у Тео было тихо. Напротив тоже. Потом в коридоре щёлкнула чужая защёлка. Кто-то вышел. Она взяла палочку, сунула её в рукав так, чтобы можно было достать мгновенно, и открыла дверь. В коридоре стоял Драко. Он был в тёмной рубашке без мантии, с расстёгнутым верхним воротом и таким выражением лица, будто сам факт собственного присутствия в коридоре был его личным поражением. В руке он держал не сигарету, а маленький сложенный лист плотной бумаги. Приглашение, вероятно. Или очередное доказательство того, что даже плохие решения в Восточном крыле распространялись аккуратнее, чем правила. Он увидел её. И на секунду действительно забыл, что собирался сказать. Это было коротко. Почти незаметно. Но Гермиона увидела: сбой в глазах, напряжение челюсти, взгляд, который слишком быстро прошёл по платью и вернулся к лицу, будто он сам себе приказал не задерживаться ниже. В другой день она бы разозлилась. Сегодня тоже разозлилась. Но к злости примешалось что-то ещё, от чего стало жарко под кожей. — Не говори ничего, — сказала она. Драко медленно поднял глаза. — Я ещё не начал. — Вот и не начинай. — Ты идёшь? — А ты? — Я спросил первым. — Я спросила лучше. Он почти усмехнулся, но не дотянул до привычной защиты. — Плохая идея, Грейнджер. — Тогда почему ты в коридоре? — Возможно, я хотел убедиться, что плохая идея останется без свидетелей. — Лжёшь. — Да. Слишком честно. Из соседней комнаты вышел Тео. Он был без мантии, в чёрном свитере и тёмных брюках, волосы чуть растрёпаны, лицо спокойное. В руках у него не было приглашения. Конечно. Теодору Нотту не нужен был видимый пропуск туда, куда он уже решил попасть. Он посмотрел сначала на Драко, потом на Гермиону. На платье его взгляд задержался меньше, чем у Драко. Но почему-то Гермиона почувствовала его сильнее. — Какая удачная композиция, — произнёс Тео. — Все плохие решения собрались у одной двери. — Заткнись, Нотт, — сказал Драко. — Почти праздничное настроение. Гермиона взяла сумку. — Я иду не с вами. Драко посмотрел на неё резко. — А с кем? — Это не твой вопрос. — Конечно. Тео тихо сказал: — Драко. — Не начинай. — Тогда не продолжай. Воздух между ними стал плотнее. Гермиона вдруг ясно поняла, что Пэнси не ответила на вопрос о Драко и Тео не потому, что хотела сохранить интригу. А потому, что некоторые вещи действительно перестают быть чужими, когда начинаешь носить их во рту. Между ними было что-то старое, не названное, испорченное ещё до того, как она вошла в эту историю. Что-то, что делало каждую фразу о ней одновременно фразой не о ней. Дверь в конце коридора открылась, и появилась Пэнси. Она окинула всех троих взглядом и остановилась на Гермионе. — Ну надо же. — Не начинай, — сказала Гермиона уже в третий раз за вечер. — Я как раз собиралась сказать, что платье не ужасное. — Это комплимент? — Почти признание в любви. Не привыкай. За её спиной появился Забини с бутылкой, завернутой в шарф. — Прекрасно. Я вижу, моральный комитет всё-таки решил присутствовать. — Блейз, — сказала Гермиона, — ещё одно слово, и я разобью эту бутылку о твою голову. Он посмотрел на неё с уважением. — Платье действительно работает. Пэнси закатила глаза. — Идём, пока Макгонагалл не почувствовала коллективное падение нравов через стены. Они двинулись по коридору. Не вместе. Именно это было важно. Пэнси шла первой, Забини рядом с ней, будто весь замок был его личной гостиной. Тео держался чуть позади, почти бесшумно. Драко шёл с другой стороны коридора, отдельно, но слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью. Гермиона шла между ними и за ними одновременно, чувствуя под платьем своё тело, в рукаве палочку, в памяти пустой конверт, а в груди — странное, злое, почти живое ощущение. Она не знала, что ждёт её в заброшенной галерее. Алкоголь. Музыка. Глупость. Грязь. Чужие взгляды. Возможно, новая записка. Возможно, человек, который оставил конверт. Возможно, просто комната, полная взрослых детей, пытающихся доказать, что война не забрала у них право на плохие решения. На лестнице Драко на секунду оказался рядом. — Ещё можешь вернуться, — сказал он тихо. Гермиона не посмотрела на него. — Ты тоже. — Я уже слишком далеко зашёл для разумного поведения. — Как удобно. — Не то слово. Они спустились ниже, туда, где коридоры становились темнее, а следы ремонта — грубее. Школа постепенно теряла вид приличного учреждения и становилась тем, чем была всё это время: старым замком с тайными ходами, запертыми дверями, памятью о крови в камне и учениками, которые слишком рано узнали, что правила не спасают, если человек по-настоящему хочет причинить боль. За поворотом послышалась музыка. Глухая. Низкая. Как сердцебиение за стеной. Пэнси обернулась к Гермионе. — Последний шанс передумать. Гермиона вспомнила Невилла, который сказал, что она не обязана входить в каждую комнату, где её могут ранить. Вспомнила Лаванду: иногда взгляд хотя бы можно встретить. Вспомнила пустой конверт. Вспомнила Пэнси: если не пойдёшь, станешь историей без права присутствовать при собственном искажении. Она посмотрела на закрытую дверь галереи. Потом на свою руку, где старый шрам темнел на коже, не скрытый полностью рукавом. — Нет, — сказала Гермиона. — Я не передумала. И впервые за долгое время это было не потому, что так правильно. А потому, что ей стало интересно, что случится, если она перестанет быть удобной.