Грязный снег

После первой записки Хогвартс не изменился внешне. Это было самым неприятным. Большой зал всё так же пах тостами, кофе, мокрой шерстью и утренней совиной почтой. Младшие курсы снова начали шуметь, будто тишина у доски объявлений была всего лишь коротким сбоем в школьном механизме. Ложки стучали о тарелки, кто-то ругался на чернила, попавшие в овсянку, Флитвик у преподавательского стола пытался поймать упавший пергамент, а министерский консультант, наконец расправившись со своим грейпфрутом, что-то сухо объяснял Макгонагалл, жестикулируя так, словно сама проблема могла быть решена правильным расположением пунктов в отчёте. Но внутри зала всё уже сместилось. Гермиона чувствовала это так же ясно, как чувствуют сквозняк от плохо закрытого окна. Люди сидели на тех же местах, брали ту же еду, поднимали те же чашки, но теперь каждое движение сопровождалось лишним взглядом. Гриффиндорцы поглядывали на слизеринцев; слизеринцы делали вид, что не замечают, и от этого становились ещё заметнее. Те, кто до записки мог позволить себе разговаривать громко, теперь говорили чуть тише, будто пергамент с доски всё ещё висел где-то над столами, невидимый, но достаточно острый, чтобы порезать голос. Гермиона сидела, положив ладони на край стола, и пыталась заставить себя вернуться к завтраку. Тост остыл. Яйца стали бледными и резиновыми. Чай покрылся тонкой плёнкой. Она не была напугана запиской в прямом смысле. По крайней мере, ей хотелось так думать. В записке не было угрозы, не было имени, не было крови, не было магического клейма или заклятия, которое можно было бы определить, обезвредить, записать в отчёт и передать директору. Два предложения. Всего два. Достаточно общие, чтобы любой мог отмахнуться. Достаточно точные, чтобы каждый, у кого было что прятать, почувствовал себя названным. Некоторые вернулись не учиться. Некоторые вернулись прятаться. Гермиона снова увидела буквы перед глазами — ровные, чёрные, без наклона, без характера. В этом почерке не было эмоции, и именно поэтому он казался ей почти непристойным. Человек, который писал такое от руки, должен был хотя бы дрожать. Должен был ненавидеть. Должен был оставить давление пера, неровный край, кляксу, след человеческой слабости. Но там не было ничего. Только смысл. — Может, это правда кто-то из младших, — сказал Дин, хотя по его лицу было видно, что он сам в это не верит. — Ну, знаешь, идиотская попытка звучать мрачно. Сейчас все эти третьекурсники думают, что если написать что-нибудь про войну, то сразу станут взрослыми. — Младшие не знают, куда бить, — тихо сказала Лаванда. Никто не ответил сразу. Она смотрела не на них, а в свою чашку. Обе руки лежали на коленях, пальцы сцеплены слишком крепко. Шарф закрывал шею выше, чем утром, но Гермиона всё равно видела край шрама у линии челюсти — неровный, бледный, странно живой в утреннем свете. Лаванда говорила редко, и от этого её фразы не растворялись в общем шуме. Они оставались. — А куда ударили? — спросил Симус, но голос у него был уже не шутливый. Лаванда подняла глаза. — В то, что все и так думали, но не хотели произносить первыми. Симус медленно выдохнул. — Вот же сука. — Не факт, что сука, — сказала Гермиона. — Может быть, это именно расчёт. Чем меньше конкретики, тем больше работы делают остальные. Невилл посмотрел на неё внимательно. — Ты думаешь, это начало? Она не хотела отвечать. Ей хотелось сказать, что нет, что это один пергамент, одна глупая провокация, одна попытка устроить драму в первый же день, пока все ещё нервные, мокрые от снега и слишком плохо спавшие. Ей хотелось быть разумной в том смысле, в котором взрослые любили это слово: не нагнетать, не поддаваться, не делать выводов без доказательств. Но разумность без честности была всего лишь красивым способом закрыть глаза. — Да, — сказала она. — Думаю, это начало. Невилл кивнул, будто ждал именно такого ответа и не обрадовался тому, что получил его. На другом конце зала кто-то громко рассмеялся. Смех прозвучал неправильно. Не потому, что был радостным, а потому что слишком старался им быть. Гермиона повернулась. У стола Рейвенкло несколько студентов склонились друг к другу, и один из них, высокий парень с тёмными волосами, произнёс достаточно громко, чтобы услышали соседние скамьи: — Ну а что? Некоторые правда вернулись прятаться. Удобно же: замок, директор, правила, никакого суда за завтраком. — Маклагген, заткнись, — сказал кто-то. Гермиона узнала его не сразу, а когда узнала, почувствовала странное раздражение, почти бытовое. Кормак Маклагген выглядел старше, чем в школе, но не умнее. В нём всё ещё была эта неприятная уверенность человека, который считал громкость формой правоты. На войне он, насколько Гермиона знала, не был в центре событий; он не бежал с ними, не прятался в палатке, не стоял в Малфой-мэноре, не вытаскивал мёртвых из-под камней. Но теперь сидел, опираясь локтями на стол, и говорил о суде так, будто лично держал весы справедливости. — Что? — продолжил Маклагген. — Все об этом думают. Просто я сказал вслух. — Не всё, что у тебя появляется во рту, обязательно выпускать наружу, — сказал Симус. За соседними столами кто-то фыркнул. Маклагген повернул голову. — А ты чего нервничаешь, Финниган? Не про тебя же. — Вот именно, — ответил Симус, и его голос стал грубее. — Поэтому я пока ещё могу спокойно сказать, что ты ведёшь себя как мудак. — Симус, — тихо сказал Дин. — Нет, Дин, серьёзно. Они все сейчас начнут. Один пергамент, и каждый второй уже готов строить трибунал из овсянки. — А ты предлагаешь не говорить? — Маклагген откинулся на скамье. — Очень удобно. Опять все молчат, а потом оказывается, что кто-то что-то знал, кто-то кого-то прикрыл, кто-то где-то стоял рядом и делал вид, что его это не касается. Гермиона почувствовала, как воздух рядом с ней стал плотнее. Потому что это уже было не просто про слизеринцев. Это было про всех. Малфой сидел в нескольких местах от неё, почти неподвижно. Он держал чашку, но не пил. Пальцы у него были расслаблены слишком демонстративно, как у человека, который заставил себя не сжимать фарфор. Пэнси смотрела на Маклаггена без выражения, но Гермиона уже знала: когда Пэнси выглядела совсем спокойной, это редко означало безопасность. Забини, наоборот, лениво улыбался, и эта улыбка была настолько пустой, что могла служить предупреждением. Тео не смотрел на Маклаггена. Он смотрел на тех, кто смотрел на Маклаггена. Это была разница. Маклагген бросал слова. Нотт считал, куда они попадают. — Я предлагаю, — сказал Невилл, — не превращать завтрак в охоту. — А если охота заслуженная? — Охота редко бывает заслуженной, — произнесла Лаванда. Маклагген на секунду осёкся. Видимо, он не ожидал, что она вмешается. Люди часто не ожидали от Лаванды ничего, кроме молчаливого присутствия и шрамов, которые можно было жалеть глазами. Это была одна из самых мерзких новых привычек окружающих: они словно решили, что если человек выжил некрасиво, то его роль теперь — быть доказательством чужой правоты, а не голосом. — Я не про тебя, Браун, — сказал он уже тише. — Сегодня все почему-то не про меня, — ответила она. — Но смотрят всё равно так, будто я должна подтвердить вашу версию. Маклагген отвернулся первым. Пэнси усмехнулась. — Как трогательно. Гриффиндорцы начинают понимать, что публичное правосудие неприятно пахнет, если поставить его слишком близко к столу. — Паркинсон, тебя никто не спрашивал, — буркнул кто-то из Хаффлпаффа. — Да, но вы всё равно слушаете. Это моя маленькая социальная победа. — Ты вообще бы молчала. Пэнси медленно повернула голову. — А то что? Хаффлпаффец, крепкий парень с коротко стриженными волосами, сжал кулаки на столе. Гермиона не помнила его имени, но помнила лицо: он вчера стоял у книжных полок в общей гостиной и не закончил фразу о родителях слизеринцев. У него было лицо человека, которому хотелось быть справедливым, но ещё сильнее хотелось, чтобы справедливость наконец разрешила ему быть жестоким. — А то некоторым из вас и правда надо было бы посидеть тихо, — сказал он. — Хотя бы из приличия. — Приличие, — повторила Пэнси. — Какое красивое слово для людей, которые ждут разрешения плюнуть. Малфой поставил чашку. — Пэнси. — Что? — Она даже не посмотрела на него. — Мне тоже нельзя говорить? Сегодня у нас уже очередь на молчание? — Я сказал не это. — Тогда не начинай. Гермиона видела, что Малфой хочет ответить. Видела, как у него дрогнула челюсть, как он удержал фразу, как Пэнси всё это заметила и, возможно, специально не смягчилась. Они разговаривали не только словами. В их молчании было слишком много старой, слизеринской, плотной истории: семейные ужины, школьные коридоры, война, чужие родители, письма, которые никто не показывал, решения, за которые теперь платили все по-разному. Макгонагалл снова поднялась у преподавательского стола. Ей не пришлось повышать голос. Достаточно было взгляда. — Мистер Маклагген, мисс Паркинсон, мистер Финниган, мистер Уитби, — произнесла она, и Гермиона наконец узнала фамилию хаффлпаффца. — Если вы желаете продолжить дискуссию о послевоенной ответственности, я с радостью выделю вам аудиторию, преподавателя и список литературы. Если же ваша цель — устроить представление для завтрака, вынуждена разочаровать: программа восстановления не предусматривает утренних казней. Несколько младших студентов испуганно уставились в тарелки. Макгонагалл перевела взгляд на весь зал. — Записка, появившаяся на доске объявлений, уже передана администрации. Любые попытки распространять слухи, обвинения или домыслы будут рассматриваться как нарушение правил школы. Это касается всех факультетов и всех участников восстановительной программы. Она сделала паузу. — Завтрак заканчивается через десять минут. Это должно было закрыть тему. Не закрыло. Тема просто ушла под кожу. После завтрака расписание пыталось притвориться нормальной жизнью. Первые занятия восстановительной программы были вводными, формальными, почти пустыми: преподаватели говорили о требованиях, сроках, зачётах, дополнительных консультациях, о том, что взрослые студенты должны самостоятельно отслеживать нагрузку и сообщать о трудностях. Слово «трудности» в их устах звучало настолько стерильно, что Гермионе хотелось предложить им составить список: бессонница, ярость, чужие взгляды, панические реакции, желание ударить человека кружкой, если он ещё раз скажет «не все виноваты». На истории магии профессор Бинс читал о послевоенных реформах XVII века с тем же выражением лица, с каким до войны читал о восстаниях гоблинов, и это было почти утешительно. Призраки иногда оказывались самыми честными существами в замке: они не делали вид, что живые могут быстро измениться. В аудитории сидели вперемешку. Гермиона выбрала место ближе к окну, Невилл сел рядом, Лаванда — через проход. Драко оказался на два ряда впереди, у края, где можно было видеть дверь. Пэнси села рядом с ним, Забини — чуть позади. Тео выбрал место у стены, так что мог видеть почти всех, не поворачивая головы. Гермиона поймала себя на том, что отмечает рассадку автоматически. Кто с кем. Кто от кого держится дальше. Кто делает вид, что случайно оказался рядом. Кто сел так, чтобы его нельзя было окружить. Это было не обучение. Это была карта поля боя, на которое всем выдали перья вместо палочек и попросили вести конспект. После занятия слух уже изменился. Он перестал быть запиской и стал множеством маленьких версий. В коридоре Гермиона услышала первую: — Говорят, это про Малфоя. Типа он вернулся, потому что в школе легче спрятаться от суда. Через пять минут, у лестницы, вторая: — Нет, это про Нотта. Его отец же… ну, ты знаешь. Говорят, он вообще исчезал на несколько месяцев. У библиотеки третья: — А вдруг это про кого-то из героев? Ну, в смысле… не все же были такими чистыми, как теперь рассказывают. Эта версия заставила Гермиону остановиться. Не потому, что она была самой ложной. Потому что в ней было то, что записка и хотела сделать: развернуть взгляд в любую сторону, где можно найти слабое место. До неё дошло, что автору, кем бы он ни был, не нужно было выбирать жертву сразу. Он просто бросил нож в комнату. Дальше люди сами начали передавать его друг другу, примеряя рукоять к ладони. — Ты слышала? — спросил Невилл. — Да. — И что думаешь? Гермиона посмотрела на группу третьекурсниц у окна. Они быстро отвернулись, но одна всё равно покраснела. — Думаю, что записка написана не для того, чтобы сообщить правду. — А для чего? — Чтобы посмотреть, кто первый начнёт обвинять. Невилл помолчал. — Это звучит хуже. — Потому что хуже. У следующего поворота они столкнулись с Малфоем. Он шёл один. Это было странно. Вчера и утром рядом с ним почти всегда были Пэнси, Забини или Нотт — не обязательно как защита, скорее как остатки старой гравитации. Сейчас он шёл по коридору без них, с учебниками под мышкой и лицом, на котором не было ничего, кроме тщательно выстроенной усталости. Несколько студентов у стены замолчали, когда он приблизился. Один из них, тот самый Уитби, скользнул взглядом по Гермионе, по Невиллу, по Малфою и сказал вполголоса, но достаточно громко: — Вот и прячущийся. Малфой остановился. Гермиона почувствовала, как Невилл напрягся рядом. Её собственная рука уже почти нашла палочку в рукаве, хотя ещё ничего не произошло. Малфой повернул голову к Уитби. — Прости, ты сказал что-то значимое или просто проверял, как звучит голос без мысли? Уитби шагнул вперёд. — Я сказал, что некоторые слишком удобно устроились. — Завидно? — Ты правда нарываешься? — Нет. Я уточняю. Если хочешь угрожать, делай это грамотно, иначе всем неловко. Несколько человек вокруг замерли. Гермиона ненавидела, как быстро коридор превращался в круг. Люди не подходили слишком близко, но и не уходили. Они оставались на расстоянии, достаточном для отрицания: мы просто проходили мимо, мы не участвовали, мы только видели. Зрители, подумала она. Везде зрители. Уитби поднял подбородок. — Моего брата убили Пожиратели. Фраза ударила по коридору тяжело и честно. Даже Малфой не ответил сразу. На лице Уитби была не красивая ярость, а что-то хуже: боль, которую человек слишком долго носил без формы и теперь нашёл для неё удобную мишень. Гермиона знала этот взгляд. Она видела его в Министерстве, на слушаниях, в очередях у мемориальных списков, у матерей, которые хотели не объяснений, а тела виновного перед собой. Иногда у них не было тела. Тогда они выбирали ближайшее похожее. — Я не убивал твоего брата, — сказал Малфой. Голос у него был ниже обычного. — Но твои люди убили. — Мои люди? — Он усмехнулся, но звук вышел пустым. — Замечательно. Мы перешли к собственности на убийц. — Не выкручивайся. — Я не выкручиваюсь. Я стою в коридоре и слушаю, как ты пытаешься сделать из моей фамилии удобную стену, чтобы бить в неё вместо тех, кого уже не достать. Уитби побледнел. — Да пошёл ты. Он шагнул ближе. Гермиона встала между ними раньше, чем решила это сделать. Не совсем между, чуть сбоку, но достаточно, чтобы линия столкновения сломалась. — Хватит. Уитби посмотрел на неё с таким выражением, будто она предала что-то, чего сама никогда не обещала. — Ты его защищаешь? — Я останавливаю драку. — Конечно. Одно слово. Но в нём уже было всё, что понадобится слуху к вечеру. Гермиона почувствовала, как Малфой напрягся у неё за плечом. — Не надо, — сказал он тихо. Она не поняла, кому он говорит. Ей или Уитби. — Конечно что? — спросила она. Уитби отвёл взгляд. — Ничего. — Нет, договори. Невилл подошёл ближе. — Гермиона. Она не посмотрела на него. — Я сказала, договори. Уитби сжал зубы. — Просто интересно, как быстро у всех меняются принципы, когда рядом оказывается кто-то с красивой фамилией и лицом побледнее. В коридоре кто-то резко вдохнул. Малфой тихо рассмеялся. Неприятно. Без веселья. — О, вот и оно. Я ждал, когда кто-нибудь решит, что ненависть ко мне недостаточно сильна без намёков на то, кто с кем спит. Гермиона похолодела. — Малфой. — Нет, Грейнджер, пусть продолжит. Может, к ужину мы успеем пройти весь путь от военных преступлений до твоей юбки. Уитби шагнул ещё ближе, и Невилл встал перед ним уже жёстче. — Довольно. На этот раз в голосе Невилла не было просьбы. Уитби посмотрел на него, потом на Гермиону, потом на Малфоя. Его лицо перекосилось от того, что он не смог превратить боль в действие при зрителях так красиво, как, возможно, хотел. Он резко развернулся и ушёл по коридору, толкнув плечом кого-то из младших. Люди начали расходиться почти сразу. Как всегда. Когда становилось ясно, что крови не будет, зрелище теряло ценность. Гермиона осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как под мантией слишком быстро бьётся сердце. Малфой рядом сказал: — Блестяще. Теперь к записке добавят, что ты бросаешься меня спасать при каждом удобном случае. — Я не спасала тебя. — Знаю. — Тогда зачем ты это говоришь? Он посмотрел на неё. — Потому что они не знают. Это было сказано без злости. И от этого стало хуже. Невилл молчал. В его лице было слишком много всего: благодарность, раздражение, страх за неё и тень старой ненависти к Малфою, которая никуда не делась только потому, что Уитби вёл себя мерзко. — Ты в порядке? — спросила Гермиона у Драко. Он чуть приподнял бровь. — Какой трогательный вопрос. — Можешь не отвечать. — Я и не собирался. Он пошёл дальше. Но через несколько шагов остановился, не оборачиваясь. — Грейнджер. — Что? — В следующий раз не вставай между мной и человеком, который хочет ударить. — Почему? Боишься, что я испорчу ему удовольствие? Он повернулся. — Нет. Боюсь, что ты испортишь себе жизнь из привычки вставать между ударом и тем, кто его заслужил меньше, чем толпа решила. Гермиона не нашла ответа достаточно быстро. Малфой заметил. Конечно. Он ушёл, оставив после себя запах чистой ткани, холодного коридора и чего-то горького, что теперь почему-то казалось не только дымом. Невилл долго смотрел ему вслед. — Я всё ещё его ненавижу, — сказал он наконец. — Я знаю. — Но Уитби был неправ. — Я знаю. — И мне это не нравится. Гермиона медленно выдохнула. — Мне тоже. К вечеру записка перестала быть событием и стала атмосферой. В Восточном крыле говорили о ней у лестниц, у камина, в коридорах, в очереди к душевым, в общей гостиной, где староста безуспешно пыталась заставить кого-то заполнить журнал дежурств. Формально все обсуждали безопасность. На деле все обсуждали друг друга. — У Нотта точно что-то было с северным проходом, — шептала девушка у окна. — Мой брат говорил, что его фамилия всплывала на слушаниях. — Малфои вообще заплатили за возвращение, — отвечал кто-то. — Не деньгами, так связями. — А Грейнджер? Почему она одна вернулась? Поттер и Уизли же не приехали. — Может, ей есть что доказывать. — Или что скрывать. Гермиона стояла у книжного шкафа и делала вид, что выбирает том по защитным чарам. Книга в руках была перевёрнута вверх ногами. Она заметила это только тогда, когда Пэнси подошла рядом и сухо сказала: — Очень смелый метод чтения. Радикальный, но, вероятно, прогрессивный. Гермиона перевернула книгу. — Чего ты хочешь? — Посмотреть, сколько времени тебе потребуется, чтобы перестать делать вид, что ты не слышишь. — Я слышу. — И? — И пока не решила, кого ударить первым. Пэнси чуть улыбнулась. — Вот теперь я почти горжусь твоим развитием. Она взяла с полки тонкую книгу, явно не читая названия, и встала рядом. Некоторое время они молчали. Это было неожиданно удобно. Пэнси не пыталась утешать, Гермиона не пыталась быть благодарной. Они просто стояли у шкафа, две женщины по разные стороны старой войны, обе слишком хорошо понимавшие, как быстро чужой интерес становится грязным. — Это не Маклагген, — сказала Пэнси. Гермиона повернула к ней голову. — Записка? — У него не хватило бы вкуса. — Это твой критерий? — Один из. Второй — он слишком любит слышать собственный голос. А автор записки, судя по всему, предпочитает, чтобы за него говорили другие. Гермиона внимательно посмотрела на неё. — Ты смотрела не на записку утром. Пэнси не удивилась. — А ты, значит, смотрела на меня. — Я смотрела на всех. — Конечно. Героиня, библиотекарь и будущий следователь в одном лице. Очень утомительно для окружающих. — Ты смотрела на людей, — продолжила Гермиона. — Как будто ждала реакции. — Все ждали реакции. — Нет. Большинство хотело увидеть, кто испугается. Ты пыталась понять, кто доволен. Пэнси закрыла книгу. На секунду её лицо стало не холодным, а пустым. Это было хуже. — После войны, Грейнджер, есть два типа людей, которых стоит бояться. Первые — те, кто боится слишком явно. Они могут ударить, сбежать, напиться, сделать глупость. Вторые — те, кто получает удовольствие от того, что первые боятся. — И ты увидела кого-то? — Я увидела многих. — Это не ответ. — Это Восточное крыло. Здесь ответы редко помещаются в одну фамилию. Она поставила книгу обратно и ушла, не добавив ничего. Гермиона смотрела ей вслед и думала, что Пэнси почти наверняка знает больше, чем говорит. Или делает вид. В этой среде разница между знанием и умением выглядеть знающей сама по себе была оружием. К девяти вечера общая гостиная опустела наполовину. Кто-то ушёл в комнаты, кто-то к душевым, кто-то в библиотеку, потому что первое же домашнее задание по восстановительной трансфигурации оказалось издевательски длинным. Камин горел ярко, но не согревал. Гермиона сидела за длинным столом у окна с пергаментами, которые не читала. Перед ней лежала схема доски объявлений. Она нарисовала её по памяти: расположение старых объявлений, свежий светлый прямоугольник, место кнопки, высота листа, примерное расстояние от двери. Рядом — несколько заметок: появилась во время совиной почты; до этого доска была пустой; никто не видел момент прикрепления; лист обычный; кнопка серебряная; Макгонагалл сняла без видимой реакции на заклятие; почерк ровный, возможно, зачарованный или скопированный. Она ненавидела, что это успокаивало. Раскладывать хаос на пункты было старой привычкой. Иногда полезной. Иногда трусливой. Когда боль становилась схемой, с ней можно было работать. Когда страх становился списком наблюдений, он переставал требовать, чтобы его чувствовали прямо сейчас. — Ты правда делаешь протокол по школьной сплетне? Гермиона не подняла головы. — Если ты пришёл язвить, Малфой, очередь после Забини. — Забини язвит ради искусства. Я — ради самозащиты. Она всё-таки посмотрела. Драко стоял у края стола, держа в руке книгу, которую, вероятно, не собирался читать. Вечером он выглядел хуже, чем утром. Не заметно для тех, кто не смотрел специально, но Гермиона смотрела. Под глазами у него легли тени, воротник был расстёгнут, волосы у виска выбились из укладки. На лице держалась привычная надменность, но теперь она казалась не бронёй, а повязкой, наложенной на открытую рану слишком поздно. — Это не сплетня, — сказала она. — Пока не сплетня. — Оптимистично. — Тебя это не волнует? — Меня многое волнует, Грейнджер. Я просто не обязан устраивать демонстрацию. Он сел не рядом, а напротив через стол. Дистанция была достаточной для приличия, но недостаточной для равнодушия. Гермиона посмотрела на свои записи. — Ты побледнел утром. — А ты ведёшь наблюдения за цветом моего лица? — Когда человек реагирует на анонимную записку так, будто его ударили под дых, это заметно. — Меня не ударили. — Это не ответ. — Ты сегодня уже говорила это Нотту. Она прищурилась. — Ты слышал? — Стены тонкие. Коридоры тоже. — Удобно. — Отвратительно. Он сказал это слишком быстро. И слишком честно. Гермиона отложила перо. — Ты знаешь, кто мог написать? — Нет. — Но думаешь о ком-то. — Все думают. — Малфой. Он усмехнулся, но взгляд остался жёстким. — Не используй мой голос как доказательство. Я не твой свидетель. — А я не веду суд. — Пока. Тишина между ними стала плотной. В гостиной у камина кто-то рассмеялся, но звук быстро погас. За окном шёл мокрый снег, почти дождь. Он стекал по стеклу серыми дорожками, ломал отражения ламп, делал ночь за окном не чёрной, а мутной. — Я не собираюсь тебя публично добивать, — сказала Гермиона тихо. Малфой посмотрел на неё так, будто это было хуже оскорбления. — Спасибо за милость. — Я не это имела в виду. — А что? Что ты достаточно справедлива, чтобы ненавидеть меня аккуратно? Гермиона сжала пальцы на пергаменте. — Я имела в виду, что понимаю разницу между ответственностью и травлей. — Поздравляю. — Ты невыносим. — Да. Это помогает от лишних разговоров. — Плохо помогает. Он отвёл взгляд к окну. Несколько секунд они сидели в неприятном, почти рабочем молчании. Гермиона вдруг заметила, что Драко смотрит не на снег, а на отражение комнаты в стекле: кто где сидит, кто проходит за спиной, кто задерживается у двери. Он тоже считал. Просто иначе. — Уитби, — сказала она. — Он мог? — Нет. — Почему? — Потому что он хотел бы, чтобы я знал, что это он. Гермиона запомнила. — Маклагген? — Слишком тупо. — Пэнси сказала почти то же самое. — Пэнси, к сожалению, часто права. Это одна из причин, по которой с ней тяжело дружить. — Вы друзья? Малфой посмотрел на неё. — А что, тебе нужен список моих социальных связей для расследования? — Мне интересно, кому ты доверяешь. Он тихо рассмеялся. — Грейнджер, если ты ищешь людей, которым я доверяю, начни с кладбищ. Там шансов больше. Фраза прозвучала слишком легко, и именно поэтому Гермиона почувствовала, что за ней что-то есть. Она могла спросить. Не спросила. Не сейчас. — Нотт слишком быстро отвёл взгляд, — сказала она вместо этого. Малфой перестал улыбаться. — Тео всегда слишком быстро всё делает, если хочет, чтобы казалось, будто не сделал ничего. — Значит, ты заметил. — Я много чего заметил. — И? — И не собираюсь обсуждать Нотта с тобой. — Почему? — Потому что ты задаёшь вопросы так, будто если я отвечу, это не станет оружием. Гермиона почувствовала раздражение. — Ты правда считаешь, что я использую всё против тебя? — Нет. Я считаю, что ты умеешь использовать всё правильно. Это опаснее. Он поднялся раньше, чем она успела ответить. — Куда ты? — Туда, где люди не делают вид, что моральный анализ — это форма светской беседы. — Малфой. Он остановился. — Что? Она посмотрела на него и вдруг поняла, что не знает, зачем позвала. Чтобы удержать? Чтобы спросить ещё? Чтобы не позволить ему уйти с последней фразой? Это было глупо. — Ничего. Он усмехнулся, но не так зло, как мог бы. — Осторожнее, Грейнджер. Пустые вопросы портят твою репутацию. — Она уже пережила утреннюю записку. — Тогда, возможно, переживёт и меня. Он ушёл к выходу из гостиной. Гермиона проводила его взглядом и только потом заметила, что Теодор Нотт стоит у книжного шкафа в тени между двумя лампами. Он мог быть там минуту. Мог десять. С ним это было невозможно понять. — Ты подслушивал? — спросила она. — Нет. — Ты просто случайно стоял достаточно близко, чтобы всё слышать? — Это разные вещи. — Не всегда. Нотт подошёл к столу. В руках у него была тонкая книга по теории чар, но, как и у Малфоя, книга выглядела скорее предлогом. Он остановился рядом с её схемой доски объявлений и посмотрел на записи. — Ты отметила кнопку, — сказал он. — Она была серебряная. — В школе большинство кнопок латунные. Гермиона подняла взгляд. — Ты заметил? — Да. — Почему не сказал Макгонагалл? — Потому что Макгонагалл тоже заметила. Это было произнесено спокойно, почти лениво. Но Гермиона почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. — Продолжай. — Серебряные кнопки используют на досках, которые часто зачаровывают от срывания объявлений. Они лучше держат фиксационные чары. Но на этой доске таких кнопок не было утром. Значит, её принесли вместе с пергаментом. Гермиона быстро записала. — Или трансфигурировали. — Возможно. Но тогда остался бы след свежей трансфигурации. Ты бы его заметила. — Не факт. — Факт. Она посмотрела на него резко. — Ты всегда так уверен в чужих способностях? — Только когда они очевидны. Ей захотелось ответить грубо. Не потому, что он сказал что-то неприятное, а потому что сказал это слишком просто, без попытки польстить. С Тео было трудно защищаться привычным образом: он не нападал, не провоцировал открыто, не давал удобного повода. Он просто пододвинул её пергамент чуть ближе к себе и взял перо. — Что ты делаешь? — Порчу твою систему. — Нотт. — Помогаю. — Я не просила. — Я заметил. Он нарисовал рядом с её схемой маленькую стрелку. — Смотри. Если записку прикрепили во время совиной почты, человек должен был подойти к доске в момент, когда большинство смотрело вверх. Но у двери стояли младшие. Они бы заметили движение. Если только записка не появилась не физически. Гермиона медленно выпрямилась. — Копирующее заклинание. Нотт не улыбнулся, но уголок его рта едва заметно дрогнул. — Или отложенная проекция текста на уже закреплённый пустой пергамент. — Тогда пустой лист должен был висеть раньше. — Не обязательно. Можно закрепить его как обычное старое объявление, скрыть видимость, а потом снять маскировку. — Это сложнее. — Да. — Значит, автор не просто ученик с плохим чувством юмора. — Или ученик с хорошей подготовкой и плохими намерениями. Гермиона записала: маскировка / отложенное проявление / копирующие чары / серебряная кнопка. Потом остановилась. — Откуда ты знаешь про копирующие чары? Нотт посмотрел на неё. В гостиной стало тише, хотя, возможно, ей только показалось. Пламя в камине треснуло. Где-то наверху хлопнула дверь. За окном снег стал гуще. — Из книг, — сказал он. — Каких? — Запрещённых, скучных, плохо написанных. Выбирай любой вариант, который тебе удобнее ненавидеть. — Я задала нормальный вопрос. — Нет. Ты задала вопрос, на который уже решила получить подозрительный ответ. — А ты уклоняешься. — Да. Он сказал это без стыда. Гермиона стиснула зубы. — Ты понимаешь, что это не помогает тебе выглядеть невиновным? — Я не пытаюсь выглядеть невиновным. — Почему? — Потому что люди, которые слишком стараются выглядеть невиновными, обычно уже поняли, в чём их могут обвинить. Ответ повис между ними, холодный и слишком точный. Гермиона смотрела на него, пытаясь понять, играет ли он. У Тео было лицо человека, который мог сказать правду так, что она прозвучит как ложь, и солгать так, что ложь оставит после себя ощущение большей честности, чем обычная исповедь. — Ты знаешь автора? — спросила она. — Нет. — Но у тебя есть версия. — У всех есть версии. — Нотт. Он опустил взгляд на её пергамент. — Автор хотел, чтобы Малфой побледнел. — Это очевидно. — Нет, — сказал Тео. — Очевидно, что многие хотели бы увидеть, как он бледнеет. Это другое. Автор знал, что он побледнеет именно от этой формулировки. Гермиона медленно вдохнула. — Почему? — Потому что «прятаться» — не про суд. Не только. Для Драко это слово хуже, чем «виновен». Она не спросила сразу. Нотт, кажется, оценил это. — А для тебя, — продолжил он, — хуже не первое предложение, а второе. — Ты не знаешь, что для меня хуже. — Знаю достаточно, чтобы не делать вид, будто ты испугалась за Малфоя. Гермиона поднялась. Стул скрипнул по полу громче, чем нужно. Несколько человек у камина повернули головы. — Не надо анализировать меня так, будто я текст на полях. Тео тоже встал, но медленно, без резкости. — Тогда не пытайся читать всех остальных вслух. — Я пытаюсь понять, кто начал это. — Нет, — сказал он. — Ты пытаешься доказать, что если найдёшь механизм, смысл перестанет действовать. Она замолчала. Вот за это его действительно можно было возненавидеть. Не за фамилию. Не за прошлое, которого она не знала достаточно точно. Не за спокойствие. А за эту невозможную, почти хирургическую способность попасть туда, где не было защиты. — Ты слишком самоуверен, — сказала она наконец. — Возможно. — И слишком много знаешь. — Это хуже? — Это опаснее. Он посмотрел на неё внимательно. — Для кого? Гермиона не ответила. У дверей гостиной появился Малфой. Он остановился на пороге, увидев их рядом над пергаментами. Его взгляд скользнул по схеме, по руке Тео, лежащей на краю стола, по лицу Гермионы, которое она, вероятно, не успела привести в порядок после последних слов. В этом взгляде не было открытой ревности — слишком рано, слишком необоснованно, слишком смешно для всех троих. Но было что-то другое: мгновенное понимание, что разговор уже успел стать не просто разговором. Малфой ничего не сказал. Тео чуть повернул голову. — Малфой. — Нотт. Фамилии прозвучали как закрытые двери. Гермиона вдруг ясно увидела: между ними есть не только привычка. Есть история, к которой она пока не имеет доступа. И, возможно, записка задела не одного Малфоя, не одного Нотта, не одну Гермиону. Возможно, она просто провела ногтем по поверхности, под которой у всех троих уже были трещины. — Я мешаю? — спросил Малфой. — Почти всегда, — сказала Гермиона. Он посмотрел на неё. На секунду в его лице мелькнуло что-то похожее на благодарность за обычную грубость. Потом исчезло. — Рад поддерживать стабильность. Он прошёл к камину, сел рядом с Пэнси и больше не смотрел в их сторону. По крайней мере, прямо. Тео закрыл книгу. — Я бы проверил доску сейчас, пока её не зачистили полностью. — Макгонагалл наверняка уже всё сняла. — Пергамент — да. Следы — не обязательно. Гермиона взяла палочку и свои записи. — Почему ты помогаешь? — Потому что мне не нравится быть частью чужого эксперимента. — Это не ответ. Он посмотрел на неё почти мягко. Почти. — Тогда считай, что я не люблю плохие загадки. Они вышли из гостиной вместе, и Гермиона спиной почувствовала взгляд Малфоя. Коридоры к вечеру стали холоднее. Замок за окнами темнел, мокрый снег бился в стекло, факелы горели неровно, отбрасывая по стенам тени, похожие на движение людей там, где людей не было. Большой зал уже закрыли после ужина, но доска объявлений у входа оставалась на месте. Теперь она выглядела почти невинно: расписание кружка шахмат, объявление о потерянной серой перчатке, список дополнительных консультаций, напоминание о запрете самостоятельного посещения разрушенного западного прохода. И светлый прямоугольник пустоты. Гермиона остановилась перед ним. — Люмос. Свет палочки лёг на доску бледным кругом. Вблизи стало видно, что дерево вокруг места, где висела записка, чуть темнее, будто пергамент не просто закрывал его, а удерживал слабую влагу или тень. Серебряной кнопки не было. Макгонагалл забрала всё. — Здесь нет следа прикрепления, — сказала Гермиона. — Есть, — ответил Тео. Он встал рядом, но не слишком близко. Это было заметно. С другими мужчинами после утренней душевой она бы, возможно, напряглась; с Тео её раздражало то, что он словно заранее оставлял расстояние, в котором она не могла обвинить его в нарушении границы. — Где? — Не на доске. На воздухе. Гермиона медленно повернула голову. — На воздухе? — Очень неудачно сформулировал. Забудь, что я сказал. — Ни за что. Он вздохнул, словно она была особенно упрямым учебником. — Некоторые копирующие чары оставляют не след на предмете, а остаточное искажение вокруг места проявления текста. Если текст появился из заранее наложенной матрицы, воздух несколько часов держит слабое напряжение. Как после нагрева. Гермиона подняла палочку. — Спектрум Резидуа. Заклинание легло на доску тонкой серебристой плёнкой. Сначала ничего не произошло. Потом в том месте, где висела записка, проявились едва заметные линии — не буквы, не руны, не символы, а мелкая сетка, похожая на следы от сложенного пергамента, которого там уже не было. Она задержала дыхание. — Копия. — Скорее, проявитель, — сказал Тео. — Оригинал мог быть где угодно. Здесь только отпечаток текста. — Значит, автор мог не подходить к доске утром. — Да. — И мог сделать так, чтобы записка появилась именно при всех. — Да. Слово было коротким, но коридор после него стал как будто длиннее. Гермиона смотрела на серебристую сетку, пока она медленно таяла в воздухе. Внутри у неё поднималось неприятное чувство, слишком холодное для злости. Это уже не было похоже на школьную гадость, на Маклаггена с громким ртом, на Уитби с болью, которая ищет чужую кожу. Это было аккуратнее. Тише. Умнее. — Он хотел аудиторию, — сказала она. — Или она. — Неважно. — Иногда важно. Гермиона опустила палочку. — Автор заранее знал, где будет больше людей. Знал, когда совиная почта отвлечёт зал. Знал, что Макгонагалл снимет пергамент, но не успеет остановить слух. Знал, что формулировка слишком общая, чтобы её можно было опровергнуть. Тео молчал. Она повернулась к нему. — И знал, что люди сами сделают остальное. — Да. Где-то за поворотом послышались шаги. Гермиона обернулась и увидела Малфоя. Он стоял в нескольких ярдах от них, наполовину в тени. Судя по лицу, слышал достаточно. На этот раз он не стал делать вид, что просто проходил мимо. — Нашли что-нибудь? — спросил он. Гермиона посмотрела на Тео. Тот не ответил. Она поняла, что это решение почему-то оставлено ей. — След копирующего заклинания, — сказала она. — Записка могла появиться без того, чтобы кто-то подошёл к доске утром. Малфой медленно кивнул. — Значит, не просто идиот с пергаментом. — Нет. — Жаль. Идиотов проще презирать. Он подошёл ближе, остановился у доски и посмотрел на пустое место. В свете её палочки его лицо снова казалось слишком бледным, но теперь он уже не прятал это так тщательно. — Ты знаешь, почему слово «прятаться» тебя так задело? — спросила Гермиона. Нотт чуть заметно повернул голову к ней. Малфой — нет. Несколько секунд казалось, что он уйдёт. Потом он сказал: — Потому что иногда это единственное, что ты делаешь хорошо. Тишина стала тяжёлой. Гермиона почувствовала, как что-то в ней дрогнуло — не сочувствие, нет, она не была готова отдавать ему это слово. Скорее, понимание формы раны. Не её содержания. Только формы. Малфой усмехнулся первым, будто пожалел, что сказал слишком много. — Не смотри так, Грейнджер. Это не исповедь. Это комментарий к терминологии. — Я ничего не сказала. — У тебя лицо громкое. — А у тебя характер как защитный механизм, который давно пора списать. Нотт тихо произнёс: — Если вы закончили обмениваться диагнозами, нам стоит уйти до того, как портреты начнут пересказывать это завтрашнему завтраку. Гермиона посмотрела на ближайший портрет. Старая ведьма в меховой шапке делала вид, что спит, но одно веко у неё было подозрительно приподнято. — Согласна, — сказала Гермиона. Они пошли обратно втроём, но не вместе. Малфой — чуть впереди, руки в карманах, плечи напряжены. Нотт — рядом с Гермионой, тихий, почти бесшумный. Она — между раздражением и мыслью, которая никак не хотела уходить. Автор записки не просто хотел напугать Малфоя. Не просто хотел задеть слизеринцев. Не просто хотел подкинуть грязную фразу в толпу и посмотреть, кто начнёт кричать. Он знал, как устроена эта новая, общая, вынужденная жизнь. Знал, где они сидят, как они смотрят друг на друга, кто вспыхивает от вины, кто от боли, кто от желания наказать. Он знал, что в Восточном крыле не нужны цепи, если есть тонкие стены, общая гостиная, старые фамилии и люди, слишком уставшие, чтобы отличать справедливость от удовольствия причинить боль. И самое страшное было не в том, что кто-то написал два предложения. Самое страшное было в том, что после этих двух предложений они все начали смотреть друг на друга иначе. Не как на однокурсников. Не как на выживших. А как на возможных обвиняемых.