Педагогический метод

Если бы не просьба Бруно, то Паннакота бы не стала тратить свое время. Она час пыталась заставить Наранчу решать уравнения, и с каждой минутой ее терпение тлело. Наранча, подперев щеку кулаком, старательно выводил ручкой цифры, что-то пытался отнимать и складывать, но постоянно отвлекался, витал в своих мыслях, вырисовывал каракули на полях и совсем не торопился решать примеры. — Математика — это скучно, Панни. К тому же, если нам понадобится что-то посчитать, у нас есть ты. Ты же гений, вот и считай сама, — беззаботно протянул он. Фуго медленно втянула воздух. Хулиганская непосредственность парня выводила её из себя сильнее, чем глупость. Она встала, резко отодвинув стул. Деревянные ножки противно заскрежетали по плитке пола. — Мое время стоит дороже, чем твои потуги изобразить мыслительный процесс. Я отказываюсь в этом участвовать. Ищи себе другого репетитора, - сказала она, сдерживая гнев. — А как же Бруно? Фуго замерла. Она представила разочарованный взгляд Бруно, как он скажет: «Ну, видимо, ничего нельзя сделать. Я так на тебя надеялся». Тяжело вздохнув, девушка резко развернулась обратно. Её взгляд упал на растерянного Наранчу, который наконец-то оторвался от каракуль. «Если ему глубоко плевать на учебу, — пронеслось у Фуго в голове, — значит, нужно задеть то, что его волнует. Его примитивные, базовые инстинкты». — Хорошо, — промурлыкала Паннакота. — Правила изменились. Она взяла чистый лист и быстро написала столбик примеров. — Если ты решишь этот тест правильно, — она выдержала драматическую паузу, наслаждаясь тем, как расширились зрачки Наранчи, — Я покажу тебе грудь. В кабинете повисла звенящая тишина. Наранча судорожно сглотнул. С его губ сорвалось сдавленное: — Ч-что? — Ты расслышал, — жестко отрезала Фуго. — В тесте десять вопросов. Решать будешь быстро, у тебя пятнадцать минут. Ошибешься хоть раз — я использую Purple Haze, чтобы растворить твою тупую башку. Понял? Страх и восторг смешались в груди Наранчи. Он ничего не понимал в цифрах, но вид тонкой ключицы и идеальной линии бюста заставлял его сердце колотиться с частотой пулеметной очереди. — Но, Панни, — промямлил он, — если я не всё решу? Десять ответов — это... — А ты попробуй. К тому же, — добавила Фуго с презрительной усмешкой, — это единственный шанс в твоей жалкой жизни, когда тройка по математике принесет тебе что-то приятное. Время пошло. Наранча вцепился в ручку вспотевшими ладонями и уставился на первую задачу. В его глазах читалась настоящая паника. Впервые в жизни уравнение казалось ему не пыткой, а порталом в параллельную вселенную, полную запретных чудес. Он быстро понял, что попал в ловушку. Он смотрел на цифры, но видел только плавный изгиб шеи Фуго, край её ключицы, выглядывающий из-под воротника. Его мозг, и без того не приспособленный к абстрактному мышлению, отключился окончательно. Руки стали ватными, в висках стучало. Он честно пытался понять, как складывать числа, но перед глазами стояла лишь она — невозможная, пугающая, идеальная Паннакота, которая, кажется, действительно готова была выполнить обещание. Прошло пять минут. На бланке красовалась только кривая единица в первом поле, обведенная несколько раз. Наранча с ужасом понял, что от волнения он не может решить вообще ничего. Паника накрыла его с головой. — Панни! — выпалил он, бросая ручку. Голос его сорвался на мальчишеский фальцет. — Я не могу! У меня в голове каша! Фуго медленно подняла на него взгляд. Её терпение лопнуло с тихим, почти слышимым звоном. — Не можешь? — переспросила она ледяным тоном. И тогда Наранча, загнанный в угол страхом и унижением, сделал то, что делал всегда в минуты опасности. Он начал огрызаться. Он окинул её фигуру нарочито пренебрежительным взглядом и громко, чтобы скрыть дрожь в голосе, заявил: — Подумаешь, грудь! Ты же плоская. Там и смотреть-то не на что. В комнате будто резко похолодало. Фуго не закричала. Она не ударила его вилкой. Внутри неё не просто вспыхнула ярость. Внутри неё разгорелось пламя ледяного, мстительного бешенства женщины, чью красоту осмелились поставить под сомнение. Она медленно поднялась. Наранча инстинктивно вжался в стул: в этот момент она была страшнее любого вражеского стенда. Сиреневые глаза превратились в две бездонные воронки. — Ах, значит, плоская? — голос Паннакоты стал вкрадчивым и тихим, что было в сто раз хуже крика. — Послушай меня внимательно, жалкий, тупой щенок. Ты навсегда останешься девственником. Ты тупой, невоспитанный дикарь, который не способен на простейший счёт. Никто и никогда больше не предложит подобного. Ты отказываешься от единственного шанса что-то увидеть, кроме своих грязных журналов. Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься?! Фуго резко выпрямилась. Её пальцы легли на верхние пуговицы пиджака. — Смотри. Наранча хотел отвернуться, хотел сказать что-то еще более обидное, но взгляд приковался к её пальцам. Первая пуговица… Вторая... Он перестал дышать. Тонкая ткань разошлась, открылась матовая белизна её кожи, изящная линия ключиц, переходящая в плечи. Фуго не стала расстегиваться до конца. Вместо этого она чуть развела края пиджака, демонстрируя тонкое черное кружево бюстгальтера, которое обрисовывало аккуратную девичью грудь. Это было произведение искусства, обрамленное в белье. У Наранчи перехватило дыхание. Но он уже наговорил лишнего. Признать, что он был неправ, означало проиграть. Поэтому, сглатывая вязкую слюну и не в силах оторвать взгляд от края черного кружева, он упрямо, но уже без прежней уверенности проговорил: — Я же говорю: сиськи крошечные. Тебе, наверное, и лифчик-то носить незачем. Для красоты только. Фуго на мгновение замерла. Её лицо было абсолютно белым от ярости. Она издевательски медленно свела края пиджака. — Отлично, — сказала она тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Ты только что подписал себе приговор. Она резко развернулась на каблуках и направилась к выходу, оставив ошарашенного Наранчу сидеть с открытым ртом, глядя на свои дрожащие руки, которые только что упустили, возможно, лучший момент в его жизни. Прошло три дня, наполненных ледяным презрением. Фуго не смотрела на Наранчу. Не разговаривала с ним. Бруно наблюдал за этим молча, с выражением бесконечного терпения на лице, но в конце концов его рука легла на плечо Фуго тяжелее обычного. — Вы оба часть моей команды, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Это приказ. И вот они снова сидели друг напротив друга, только уже в квартире Наранчи, которую Фуго называла свинарником. Воздух между ними искрился от напряжения. — Таблица умножения, — отчеканила Фуго, пододвигая листок в середину стола. — Начнем с того, что ты способен осилить своим крохотным мозгом. Наранча смотрел на неё исподлобья. В его груди боролись стыд за прошлое поражение, страх снова облажаться и странное, щемящее чувство где-то под ребрами, когда он смотрел на то, как солнечный свет запутывается в её ресницах. На этот раз он правда старался. Цифры всё ещё расплывались. Через час мучений перед Фуго лежал мятый лист с жирными пятнами от пота, но на нем было семь решенных примеров из десяти. Фуго вздохнула. Это был вздох не ярости, а смирения. — Семь из десяти, три верных. Это всё еще позор, но уже не абсолютный провал, — констатировала она, поднимаясь. — Урок окончен. Она уже взяла свою сумочку и сделала шаг к двери, когда за спиной раздался голос Наранчи. Наглый, но дрожащий от смущения. — Эй, Панни... А где моя награда? Фуго замерла. Она очень медленно повернулась. Её взгляд был острым как бритва, но где-то в глубине сиреневых глаз мелькнул интерес к его наглости. — Что ты сказал? Наранча раскраснелся. Руки сжимались в кулаки под столом. — Ну... в прошлый раз... ты говорила... награда за правильные ответы. У меня их три. Это... это почти половина! — выпалил он, и в голосе прозвучала отчаянная смесь требования и мольбы. В комнате повисла тишина. Затем уголок губ Фуго дернулся вверх. Медленно, грациозно, словно большая кошка, она подошла обратно к столу. Её пальцы легли на верхнюю пуговицу пиджака. — Ты хорошо постарался, Наранча, — произнесла она, и её голос прозвучал мягче, чем когда-либо. — Но есть одно условие. Щелк. Первая пуговица. — Ты должен попросить прощения за прошлый раз. Наранча сглотнул. Его взгляд уже был прикован к её пальцам и открывающейся полоске кожи. — Я... э-э-э... — забормотал он. — Я был неправ. Ты вообще не плоская, а очень даже красивая, и грудь у тебя красивая, и всё остальное. А еще у тебя длинные ноги и волосы… Красивые. Прости меня, пожалуйста. Я больше никогда... Он нес какую-то чушь, запинаясь и путаясь в словах. Глаза распахнулись, полные искреннего восхищения и жадного, мальчишеского обожания. Настолько голодного, что Фуго почувствовала, как внутри неё разливается что-то теплое и властное. Фуго расстегнула последние пуговицы. Пиджак распахнулся, открывая черное кружево. Затем, не сводя с парня торжествующего взгляда, она медленно запустила пальцы под чашечки и подняла лифчик вверх, полностью обнажая грудь. Маленькая, идеальной формы, с бледно-розовыми сосками, которые твердели на воздухе. Кожа светилась в закатном неаполитанском солнце, словно мрамор. Это было не вульгарно. Это было до дрожи красиво. Наранча забыл, как дышать. Забыл, где находится. Он не мог оторваться. Весь мир сузился до этого зрелища, до осознания, что это происходит на самом деле. Что недосягаемая, гениальная, пугающая Фуго стоит перед ним, позволяя смотреть. — Ну что? — спросила Паннакота с легкой усмешкой. — Стоило ради этого учить таблицу умножения? Наранча смог только кивнуть, даже не моргая. Мысли покинули его окончательно. Фуго удовлетворенно хмыкнула и, опустив чашечки обратно, начала неторопливо застегивать пиджак. — Тогда к следующему уроку выучишь деление, — бросила она через плечо. Она ушла через пять минут, оставив Наранчу в состоянии близкому к религиозному прозрению. Прошел еще один день, и они снова решали математику. Бруно лично привел Наранчу за шкирку и усадил напротив Фуго, бросив многозначительный взгляд. Фуго сидела с видом королевы, принимающей нищего просителя. — Деление, — произнесла она, пододвигая листок. — Простейшие примеры. Уровень второго класса, даже ты справишься. Наранча взял карандаш. Он честно старался, но цифры расплывались перед глазами, а в голове намертво засело воспоминание о бледной коже и розовых сосках под черным кружевом. Каждый раз, поднимая взгляд на Фуго, он видел девушку, что стояла перед ним с обнаженной грудью. Это сводило с ума и парализовало мозг. Прошло полчаса. Листок оставался девственно чистым, если не считать каракулей на полях. Фуго посмотрела на пустой лист. Её лицо окаменело. Затем она медленно подняла взгляд на Наранчу, и в её зрачках зажглось хорошо знакомое пламя бешенства. — Ты издеваешься надо мной, — прошипела она. — Ты не решил ни одного гребаного примера. Это не таблица умножения, это деление на уровне «у тебя есть шесть апельсинов, раздай их трем друзьям». Ты бесполезный, тупой, никчемный дебил! Что ты вообще делаешь в команде?! Ты не можешь даже посчитать, сколько нам задолжали, как ты до этого выбивал долги? Как тебя еще не наебали? Каждое слово било Наранчу словно хлыстом. Что-то внутри него — гордость, злость, обида за свои же старания — натянулось до предела и лопнуло. — Заткнись! — заорал он, срывая голос. — Заткнись, психованная сука! Ты думаешь, мне легко?! Думаешь, я не пытаюсь?! Ты сидишь тут, смотришь на меня как на грязь под ногтями и называешь это помощью?! Да пошла ты, психованная, больная, чокнутая сука! Последнее слово еще висело в воздухе, когда ладонь Фуго впечаталась в его щеку с такой силой, что голова Наранчи дернулась в сторону. Звонкая, хлесткая пощечина оставила на загорелой коже красный отпечаток. Но она не остановилась. Прежде чем Наранча успел среагировать, прежде чем он успел призвать Aerosmith, пальцы Фуго впились в его волосы. Лицо Наранчи встретилось с поверхностью стола. Фуго навалилась сверху, используя вес всего тела, прижимая его щеку к деревянной столешнице среди разбросанных карандашей и пустого листка. Её ногти вонзались в кожу его головы, дыхание обжигало ухо. — Если ты еще хоть раз посмеешь назвать меня сукой, я раздавлю твою тупую башку. Прямо об этот стол. Я клянусь тебе, — прошептала она, и от этого спокойного, ледяного шепота у Наранчи кровь застыла в жилах. Фуго сильнее прижала его голову, заставив скулу болезненно вжаться в дерево. Наранча хрипло дышал, не в силах пошевелиться не столько от физической боли, сколько от шока и какого-то животного страха перед этой женщиной. — Purple Haze появится быстрее, чем ты успеешь моргнуть, — продолжала она, почти ласково. — Я растворю твой череп, и твои жалкие мозги растекутся лужей по этому полу. А теперь, — она чуть ослабила хватку, но не отпустила, — ты сейчас же возьмешь карандаш и начнешь решать. Шесть разделить на два. Сколько? Наранча, все еще прижатый щекой к столу, скосил глаза на листок. В голове гудело, щека горела, а кожу головы саднило от её ногтей. Но где-то в глубине, под слоями боли и унижения, шевельнулось странное, извращенное восхищение. В ярости она была прекрасна. Безумна, опасна, жестока и прекрасна. — Три, — прохрипел он в столешницу. — Будет три. Фуго держала его еще несколько секунд, а затем резко отпустила. — Правильно, — спокойно сказала она. — Продолжай. У тебя есть еще девять примеров, и я жду, что ты решишь их все. Иначе наш следующий разговор будет гораздо менее приятным. Наранча склонился над листком, все еще ощущая фантомную боль в скуле и в волосах. Щека горела алым следом от пощечины, но он заставил себя сосредоточиться. Карандаш скрипел. Висок пульсировал. Прошло еще двадцать минут, и Наранча отодвинул лист. Из десяти примеров он решил пять. На большее его измученного, перепуганного, взбудораженного мозга не хватило. Фуго взяла листок. Пробежалась глазами по каракулям. Вздохнула, на этот раз устало. — День потрачен впустую. Мы закончили на сегодня, — бросила она, собирая вещи и направляясь к двери. — Стой! Крик вырвался у Наранчи прежде, чем он успел подумать. Фуго замерла, но не обернулась, лишь слегка повернула голову, обозначая, что слушает. — Фуго, пожалуйста, — голос Наранчи дрожал. — Я же решил целых пять штук. Я был послушным. Ты сказала сидеть — я сидел. Сказала решать — я решал. Я старался. Пожалуйста... Он сглотнул, чувствуя, как горят уши. — Покажи ещё раз. Пожалуйста. Тишина. Фуго медленно развернулась. — Ты просишь награду? — уточнила она. Её голос был ровным, почти безразличным. — После того, что ты сказал? — Я же извинился тогда... — начал Наранча, но осёкся под её взглядом. — Ты назвал меня сукой, — произнесла Фуго. — Психованной чокнутой сукой. Ты посмел поднять голос. И теперь ты хочешь, чтобы я разделась перед тобой? Она сделала шаг к столу, и Наранча инстинктивно вжался в стул. Фуго не ударила, просто остановилась напротив, глядя сверху вниз. — Награда — это привилегия, Наранча. Привилегия для тех, кто умеет держать язык за зубами и проявлять уважение. Но ты оскорбил меня. И теперь ты хочешь, чтобы я сделала для тебя что-то особенное? — она склонила голову набок. — С какой стати? Наранча покачал плечами. Возразить было нечего. — Может быть, в следующий раз ты дважды подумаешь, прежде чем называть меня сукой. Наранча остался в тишине пустой квартиры с горящей щекой, саднящей головой и горьким осознанием, что только что проебал свой единственный шанс. Целую неделю Фуго ни разу не взглянула на него, она игнорировала его, выполняла поручения Бруно, пила эспрессо и уходила, ни с кем не разговаривая. Наранча пытался злиться, пытался забыть, пытался игнорировать в ответ, но каждую ночь перед глазами стояла она: распахнутый пиджак, черное кружево, бледная кожа. Наконец, он не выдержал. Он решил действовать как мужчина, как учил Леон: подкараулил Фуго, мялся, бормотал, пока Паннакота не соизволила перевести на него скучающий взгляд. — Я больше никогда тебя не назову сукой, — мямлил Наранча. — Я буду молча решать примеры. Я сделаю всё, что ты скажешь. Пожалуйста, блин, давай пойдем ко мне. Фуго цокнула языком, закатила глаза и сказала, что у нее есть свободных два часа. В квартире, которую снимал Наранча, стаяла тишина. Фуго скучающе рассматривала бардак на полу, на кухне, плите и в раковине. Она открыла окно, чтобы проветрить затхлый запах мужского пота и остатков еды. Наранча старательно выводил цифры, и, когда последний пример был решен, он молча подвинул листок. Фуго быстро пробежалась взглядом по строкам. — Хорошо, — произнесла она, и Наранча вздрогнул от того, сколько тепла было в этом слове. — Ты действительно постарался. Четыре из пяти. Она отодвинула листок в сторону и поднялась. Медленно обошла стол, остановилась ровно напротив него, так что их колени почти соприкоснулись. — Ты решил почти всё. Ты не оскорблял меня. Ты был послушным, — перечисляла она, загибая пальцы. — А еще ты сказал «пожалуйста». Я ценю вежливость, Наранча. Она положила ладони ему на плечи, и парень замер, боясь дышать. Её лицо было совсем близко. — Но я хочу услышать это снова, — прошептала Паннакота, наклоняясь к его уху. — Попроси меня вежливо. Воздух в легких кончился. Сердце колотилось где-то в горле. Наранча судорожно сглотнул, пытаясь совладать с голосом. — Панни, — прохрипел он, и голос предательски сорвался. — Пожалуйста... покажи мне... свою грудь. Я очень старался. Я буду стараться больше. Пожалуйста. Прошу тебя. — Совсем другое дело. Паннакота выпрямилась. Её пальцы легли на верхнюю пуговицу, и Наранча завороженно следил за каждым движением. Пуговицы расходились одна за другой, обнажая полоску белой кожи, ложбинку, черное кружево. Фуго не торопилась. Она растягивала момент, наслаждаясь тем, как он ерзает на стуле, как расширяются его зрачки, как он судорожно сжимает край стула. Наконец пиджак распахнулся полностью. Фуго взялась за края чашечек и медленно подняла их. Наранча издал сдавленный выдох. Её грудь была прямо перед ним — маленькая, с бледно-розовыми сосками, которые затвердели от прохладного воздуха. В тусклом свете она казалась мраморной статуей, сошедшей с пьедестала. Она позволила ему смотреть еще несколько долгих, мучительно-прекрасных секунд, а затем опустила чашечки, снова скрывая грудь под кружевом. Наранча издал что-то среднее между вздохом разочарования и стоном благодарности. — В следующий раз, — сказала Фуго, собирая вещи, — я жду десять из десяти. И тогда, возможно, разрешу не только смотреть. В совершенно пустой голове Наранчи билась единственная мысль, простая и категоричная: он выучит чертову таблицу умножения, даже если это его убьет. *** Наранча сидел за столом, сжимая карандаш так, словно это решит все проблемы. Перед ним лежал листок с десятью примерами. Фуго расхаживала за его спиной, иногда останавливаясь, чтобы заглянуть через плечо. Её дыхание касалось его затылка, и от этого по коже бегали мурашки. Когда Наранча дописал последний ответ и подвинул листок, Фуго взяла его двумя пальцами, пробежалась глазами и тяжело вздохнула. — Четыре правильных ответа, — произнесла она ледяным тоном. — О чем ты думал, когда решал? «О твоих сиськах», — пронеслось в голове Наранчи. Фуго села напротив. — Я должна тебя наказать, — сказала она. — Урок окончен. Наранча почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Подожди! — он вскочил. — Дай мне еще один шанс! Пожалуйста! — Еще один шанс? — переспросила Фуго. — И что ты можешь мне предложить, Наранча? Кроме своих жалких попыток разделить восемь на четыре? — Я... я буду очень стараться, — выдавил Наранча. — Я всё сделаю. Всё что скажешь. Фуго долго смотрела на него. Затем её губы тронула опасная, властная улыбка, от которой у него всё перевернулось внутри. — Хорошо, — произнесла она. — Я дам тебе еще один шанс. Пять примеров. Если правишься, то сможешь не только посмотреть. Наранча забыл, как дышать. Ему показалось, что он ослышался. — Не только посмотреть? — переспросил он севшим голосом. — Потрогать, — подтвердила Фуго, и её улыбка стала шире. Она явно наслаждалась эффектом. —Но только в том случае, если решишь все пять примеров без ошибок. Наранча судорожно кивнул. Его бросило в жар. — Я решу, — выпалил он. — Я всё решу. Обещаю. Фуго выпрямилась, достала чистый листок и быстро написала пять примеров. Наранча посмотрел на них. В висках стучало. Ладони вспотели. Перед глазами стояла картинка: его руки трогают её грудь. Это было слишком. Мозг отказывался работать. Наранча глубоко вдохнул, задержал дыхание и начал писать. Время пролетело в одно мгновение. Фуго медленно взяла листок. Её лицо оставалось бесстрастным, пока сиреневые глаза скользили по строчкам. Тишина в комнате стояла такая, что Наранча слышал биение собственного сердца. — Молодец, — сказала Фуго, и в её голосе мелькнуло что-то похожее на удивление. — Я справился? — прошептал Наранча. Паннакота поднялась. Она обошла стол плавными движениями и остановилась перед ним так близко, что Наранча снова почувствовал её духи, смешанные с запахом нагретой кожи и тонкого пота. — Ты заслужил, — произнесла Фуго, глядя на него сверху вниз. Наранча следил за каждым движением, не в силах оторваться. Кожа открывалась перед его глазами. Фуго расстегнулась до конца, позволила ткани соскользнуть с плеч, но не сняла пиджак полностью. Затем взялась за края чашечек и, глядя Наранче в глаза, подняла их. Её грудь обнажилась. — Ты можешь потрогать, — тихо сказала Фуго. — Одно неверное движение, и я активирую Purple Haze. Понял? Наранча кивнул. Его руки дрожали. Он неуверенно поднял их, словно приближался к чему-то священному и смертельно опасному одновременно. Его пальцы коснулись её кожи, и мир перестал существовать. Она была теплой. Удивительно, невероятно теплой и мягкой. Нежной, как самый дорогой шелк, какой он только мог вообразить. Его загрубевшие, вечно исцарапанные в уличных драках пальцы скользнули по изгибу, очерчивая форму, которую он столько ночей представлял в темноте. Фуго стояла неподвижно. Её дыхание было ровным, но он чувствовал, как под его ладонями твердеют соски. Чувствовал, как чуть-чуть, едва заметно, вздымается её грудь. Он провел большим пальцем по соску, и Фуго вздрогнула. — Хватит, — сказала она, её голос прозвучал хрипло. — Убери руки. Наранча немедленно повиновался. Его пальцы всё еще хранили тепло её кожи, и он знал, что никогда этого не забудет. — Это была награда за абсолютный результат, — произнесла Паннакота. — Приятно выполнять работу идеально, да? Наранча не слушал её. Он смотрел на свои руки, которые только что касались Паннакоты Фуго. Он медленно поднес их к лицу. Они пахли её кожей. Ночью сон не шел. Наранча лежал в темноте, и перед глазами стояла Фуго: сиреневые глаза, смотрящие на него сверху вниз, пальцы, расстегивающие пуговицы, обнаженная грудь. Он снова и снова прокручивал в голове момент, когда ладони коснулись кожи. Он помнил её тепло, её нежность. То, как твердел сосок под его прикосновением. То, как Паннакота вздрогнула и прикусила губу, стараясь сохранить самообладание. Он прижимал левую ладонь к лицу, ему казалось, что на ней все еще остался запах Фуго. Именно эти пальцы обводили изгиб, скользили по соску, чувствовали биение её сердца под тонкой кожей. Днём Фуго была совсем не такой, как в его фантазиях. Она зло и устало смотрела, как Наранча решал примеры с дробями. Её терпение заканчивалось. — Ну? — Спросила она. — Есть прогресс? — Не очень, — Наранча почесал затылок карандашом. Цифры с черточками, числители и знаменатели — это был совершенно новый уровень ада, о существовании которого Наранча раньше даже не подозревал. Он смотрел на первую дробь и не понимал ничего. Как складывать, если нижние цифры разные? Что такое общий знаменатель? Паннакота вздохнула, обошла стол и встала у него за спиной. Наранча замер. — Смотри, — сказала Фуго, и дыхание коснулось его уха. — Чтобы сложить, нужно привести их к общему знаменателю. Знаменатель — это нижняя цифра, — она ткнула пальцем в листок. — Наименьшее общее кратное для двух и четырех — четыре. Значит, одну вторую представляем как две четвертых. Две четвертых плюс одна четвертая — три четвертых. Понял? Наранча не понял ни слова, но голос Фуго, её близость, тепло её тела — всё это заставляло его отчаянно кивать, лишь бы она не отодвинулась. — Да, кажется, понял, — соврал он. Минуты шли. Карандаш скрипел, замирал, снова скрипел. Наранча стирал, писал, зачеркивал. Цифры расплывались. Он попытался представить, что может быть больше, чем просто прикосновение. Может быть, она позволит ему поцеловать её сиськи? Мозг отключился окончательно. Он уставился на листок и понял, что из десяти примеров хоть как-то решил три. — Время вышло, — объявила Фуго. Она взяла листок, и на её лице отразилась целая гамма эмоций, от разочарования до мрачного веселья. — Три из десяти. Единственный верный ответ — тот, который я тебе буквально продиктовала. Она отложила листок и посмотрела на Наранчу. Он сидел красный, взъерошенный, с абсолютно несчастным выражением лица. — Это провал, — сказала Фуго холодно. — Но я даю тебе еще один шанс. Мы разберем дроби заново. Никаких прикосновений, пока не докажешь, что действительно учишься, а не просто пялишься на моё декольте. Наранча часто закивал, чувствуя, как надежда разливается в груди. Он выучит чертовы дроби, если даже если на это уйдет вся оставшаяся жизнь. На деле ему потребовалась неделя, чтобы хоть что-то запомнить, и в следующий раз, когда Фуго положила перед ним лист с примерами, Наранча не паниковал. Фуго проверяла его решения, поджав губы. Подняла на него взгляд. — Шесть из десяти, — произнесла она. — Впечатляет, — Фуго медленно поднялась и подошла к нему, на ходу расстегивая пуговицы. — Это будет скромным поощрением, но я помню свое обещание. Наранча следил за ее пальцами как загипнотизированный. Пиджак распахнулся, открывая нежно-розовый лифчик с тонким кружевом по краю. Фуго не стала поднимать чашечки. Вместо этого она взяла его за запястья и положила ладони себе на грудь. — Сегодня так, — сказала она. — Ты можешь трогать через ткань. Наранча сглотнул. Даже через кружево и тонкий слой ткани он чувствовал тепло её тела, мягкость, упругость. Его пальцы осторожно сжались, обхватывая грудь через лифчик, и он услышал, как дыхание Фуго на мгновение сбилось. — Нежнее, — шепнула она. Он ослабил хватку. Провел большими пальцами по кружеву, чувствуя, как под ним снова твердеют соски. Фуго стояла неподвижно, позволяя ему исследовать, но её глаза были полуприкрыты, а ресницы чуть подрагивали. — Ты очень красивая, — выдохнул Наранча, сам не веря, что осмелился это сказать. Фуго открыла глаза. Она не ответила, но её щеки снова тронул легкий румянец, почти незаметный, но такой красноречивый. — Достаточно, — произнесла она через минуту и отступила, высвобождаясь из его ладоней. — В следующий раз умножение дробей. Если справишься хотя бы на восемь из десяти, то сможешь потрогать без лифчика. Наранча шел домой в приподнятом настроении. Он чувствовал себя умнейшим человеком Италии, а умножение дробей казалось простейшей вещью. Реальность была жестокой. Через пару дней Наранча сидел за перед листом с дробями, а в голове стояла звенящая пустота. — Наранча, — голос Фуго звучал напряженно. — Ты сидишь над этим примером уже пять минут. — Я решаю! — огрызнулся он. Фуго закатила глаза, обошла стол и заглянула в листок. Четыре примера из десяти. Из них два — неправильно. — Ты издеваешься надо мной, — произнесла она ледяным тоном. — Мы проходили это неделю назад, а теперь ты не можешь перемножить две дроби? — Я забыл! — взорвался Наранча. — Я не специально! Оно само! — «Само», — передразнила Фуго. Она прижала пальцы к вискам, выдохнула. — Меняем план. Возвращаемся к основам. Она вырвала чистый лист и резкими движениями написала столбик из пятнадцати примеров. — Пятнадцать?! — возмутился Наранча. — Мы же договаривались на десять! — Мы договаривались, что ты не будешь забывать пройденный материал за неделю, но вот мы здесь, — отрезала Фуго. — Ладно, — сказала она, и её голос изменился. Стал ниже, мягче. — Решишь все пятнадцать правильно, и получишь пять минут с моими голыми сиськами. Можешь тискать их, трогать, делать что хочешь в пределах разумного. Это намного больше, чем просто «потрогать», правда? Наранча перестал дышать. Пять минут. Не легкое прикосновение, не несколько секунд, а целых пять минут. Вечность. Он представил себе её обнаженную грудь, свои ладони на ней, отсутствие спешки, возможность по-настоящему насладиться моментом. Кровь прилила к щекам и между ног. — Да, — он сглотнул. Наранча схватил карандаш. Руки дрожали, сердце колотилось, но в голове вдруг прояснилось. Он знал таблицу умножения. Он вызубрил её наизусть за те бессонные ночи, когда пытался отвлечься от мыслей о Фуго. Он не останавливался, не задумывался, не паниковал. Ответы всплывали в памяти сами собой, выученные той частью мозга, которая отвечала за самые важные вещи. А что могло быть важнее, чем пять минут с её сиськами? Фуго взяла листок. Наранча замер, вцепившись в край стола. Её глаза скользили по строчкам. Вверх, вниз, вверх, вниз. Лицо ничего не выражало. Закончив, она отложила листок, и Наранча приготовился к приговору. — Ты решил все примеры. Наранча выдохнул. Ему показалось, что он сейчас взлетит. Паннакота медленно расстегнула пиджак, небрежно бросила его на спинку стула. Потянулась к застежке лифчика, расстегнула его одним движением. Бретельки соскользнули с плеч. Лифчик упал на пол. Она стояла перед ним с обнаженной грудью, прекрасная, бледная, совершенная в своей хрупкой женственности. — Пять минут, — напомнила она, опускаясь на стул рядом с ним. — Засекай. Наранча протянул руки. Его ладони легли на её грудь, теплую и мягкую, и мир вокруг перестал существовать. Кожа казалась бархатистой под его огрубевшими пальцами. Он провел ладонями по изгибам, обхватил грудь целиком, она идеально помещалась в его руках, маленькая, но такая совершенная. Его пальцы слегка сжались, и Фуго тихо выдохнула, но не остановила его. Осмелев, он сжал сильнее. Мягкая плоть подалась под пальцами, и Наранча задышал чаще. Фуго отвернулась, следила за стрелкой своих наручных часов. Её профиль был спокоен, почти отстранен, только легкий румянец на скулах выдавал, что она не совсем равнодушна. — Три минуты, — сообщила она ледяным тоном. Наранча заторопился. Его большие пальцы нашли соски, уже твердые и напряженные, начал описывать вокруг них медленные круги. Фуго чуть сместилась на стуле, но больше никак не отреагировала. Тогда он зажал сосок между большим и указательным пальцами и осторожно покатал его. Потом второй. Потом оба сразу. Он задыхался. Буквально. Воздуха не хватало, сердце колотилось в горле, во рту скопилась слюна, и он забывал сглатывать. Дыхание стало шумным, прерывистым, почти хриплым. Всё его внимание было приковано к её груди, к тому, как она выглядит в его руках, как реагирует на каждое прикосновение. Он сжимал, мял, гладил, снова сжимал. Его пальцы скользили по коже, изучая каждый миллиметр, каждую впадинку, каждый изгиб. Он наклонился ближе, сам того не замечая, и его дыхание касалось её сосков, заставляя их твердеть еще сильнее. Он не верил своему счастью. Это не могло быть правдой. Он, Наранча Гирга, бывший беспризорник, едва умеющий читать, трогает голую грудь Паннакоты Фуго, гения, красавицы, самой недосягаемой женщины во всей Италии. Он играл с сосками, пощипывал, поглаживал, обводил кончиками пальцев по кругу. Каждое движение отдавалось электрическим разрядом где-то внизу живота. Наранча возбудился моментально, еще в первые секунды, и теперь его член болезненно упирался в ширинку. Он неосознанно заерзал на стуле, пытаясь найти более удобное положение. Терся мошонкой о сидушку стула, двигал бедрами в такт движениям рук. Дыхание стало рваным, гортанным. Он был похож на человека, который тонет в наслаждении. — Две минуты, — произнесла Фуго всё тем же ледяным тоном, не отрывая взгляда от часов. Её спокойный голос совершенно не соответствовал тому, что происходило с её телом. Контраст между его животной, безудержной страстью и её холодной отстраненностью добил его. Наранча сжал грудь в последний раз, потерся о стул особенно сильно. Оргазм накатил резко. Он кончил прямо в штаны, издав сдавленный, булькающий звук, полный слюны и стыда. Тело содрогнулось. Пальцы всё еще сжимали грудь. В глазах потемнело. И в этот момент, словно специально дождавшись финала, Фуго опустила руку с часами и произнесла всё тем же невозмутимым, ледяным тоном: — Время вышло. Наранча замер. Его руки всё еще лежали на её груди. Дыхание было тяжелым, рваным. В штанах расползалось теплое, влажное пятно. Стыд накатил мгновенно горячей, удушливой волной. Он только что кончил в штаны, лапая грудь женщины. Он резко отдернул руки, словно обжегшись. Фуго медленно поднялась. Совершенно спокойно, словно ничего не произошло, она наклонилась за лифчиком, неторопливо оделась, и от этого стыд Наранчи становился только острее. — Ну что ж, — произнесла Фуго, поправляя манжеты пиджака. — Кажется, кому-то понравилось даже больше, чем он рассчитывал. Она ушла. Наранча был мокрый, красный, уничтоженный стыдом и одновременно счастливый до такой степени, что хотелось орать. Он посмотрел на свои руки. Они всё еще пахли ею. Он поднес ладони к лицу и глубоко вдохнул, чувствуя, как по телу разливается тепло. Наверное, из-за того, что все мысли парня занимал этот эпизод, следующий урок провалился. Фуго была в ярости. Она смотрела на неверно решенные примеры и сыпала оскорблениями. Наранча сжал кулаки. Он правда старался. Деление дробей оказалось сущим кошмаром. Его мозг кипел, но он сидел над примерами два часа. — Пожалуйста, Панни, — его голос дрожал. — Я честно старался. Я не валял дурака, не отвлекался. Ну пожалей ты меня! Они оба устали. Они оба были вымотаны. — Хорошо, — согласилась Паннакота. — Я сжалюсь. Фуго отодвинулась от стола вместе со стулом. Изящным движением закинула ногу на ногу и покачала туфелькой на кончиках пальцев, смотря на Наранчу с ленивым интересом. — Ты можешь погладить мою ступню, — сказала она будничным тоном. Она сбросила туфельку, вытянула ногу и уперлась пяткой прямо в пах Наранчи. Тот дернулся. Глаза расширились. Член мгновенно затвердел под давлением её пятки. Тонкий шелк чулка скользнул по ткани его брюк, и этого было достаточно, чтобы дыхание перехватило. — Массируй, — скомандовала Фуго. Наранча обхватил её ступню дрожащими руками. Она была маленькой, изящной, с высоким подъемом и тонкими пальчиками, обтянутыми прозрачным нейлоном. Он начал мять подушечку стопы, разминать свод, осторожно растирать каждый пальчик. Его движения были неуклюжими, но искренними. Её пятка всё так же упиралась в его пах. Он попытался сосредоточиться на массаже, но давление становилось невыносимым. Фуго не убирала ногу. Напротив, она нажала сильнее. Её пятка вдавилась в возбужденную плоть через слой брюк, и Наранча издал сдавленный звук. — Я не говорила останавливаться, — заметила Фуго. Он продолжил массировать. Его пальцы скользили по ступне, разминали, гладили, растирали, но с каждым движением его бёдра сами собой начинали двигаться. Он терся о её пятку сначала незаметно, затем более явно. Короткие, рваные движения в такт массажу. Это было унизительно. Это было прекрасно. Фуго наблюдала за ним. Её лицо сохраняло выражение ленивого интереса, но она не остановила его. Вместо этого она чуть изменила угол. Её ступня развернулась, и теперь на его пах давила не только пятка, но и мягкий свод стопы, обтянутый шелком. Она медленно нажала сильнее, и Наранча всхлипнул. — Тише, — сказала она. Наранча продолжал. Его руки дрожали всё сильнее. Массаж ступни превратился в беспорядочные поглаживания, пока он ритмично терся о её ногу, чувствуя, как напряжение в паху становится невыносимым. Он был на грани, но теперь Паннакота участвовала в этом. Она контролировала. Фуго подалась вперед, опираясь локтем о колено, и её пятка вжалась в него с новой силой. — Вот так, — прошептала она. — Хороший мальчик. Эти слова сломали его. С губ сорвался сдавленный стон, и он кончил прямо в брюки, прижимаясь к её ступне всем телом, дрожа и захлебываясь воздухом. Пальцы судорожно сжали её лодыжку. — Хм, — произнесла Фуго задумчиво. — А ты, оказывается, очень чувствительный. — Она медленно убрала ногу. — Это выходит за рамки нашего договора. Массаж ступни не предполагал дополнительной разрядки. Знаешь, — сказала она задумчиво, поправляя юбку, — это начинает становиться интересным. Она взяла свою сумочку. — В следующий раз — деление дробей. Решишь семь из десяти — получишь что-то получше ступни. Решишь все десять, то, возможно, я даже позволю тебе поцеловать мою грудь. Подумай об этом, пока будешь учить правила. Фуго собрала вещи со стола и поспешно вышла. Наранча остался сидеть с мокрыми штанами, дрожащими руками и совершенно круглой головой. Он понятия не имел, как осилит деление дробей, но знал одно: он свернет горы, он вызубрит всё, он перевернет чертов мир, если понадобится, только чтобы прикоснуться губами к её соску. Наранча лежал в постели, уставившись в потолок, и мысли снова возвращались к Паннакоте Фуго — самой невыносимой, высокомерной, злой и нервной девушке из всех, кого он встречал. Она на год младше его, а вела себя так, будто как минимум капо. Она должна была уважать его, ведь он был старше, он был мужчиной. По всем правилам улицы, по всем законам каждого уголка мира — младшая женщина слушается старшего мужчину. Но Фуго плевать хотела на эти правила. Она била его, унижала, орала, отдавала приказы, помыкала, угрожала своим стендом. Они дрались так, что Бруно приходилось растаскивать их. Она была невыносимой. Абсолютно, категорически невыносимой стервой. И всё же... Наранча представил, как наклоняется к её груди. Как прижимается губами к нежной коже. Как обводит языком сосок, сначала осторожно, пробуя, затем смелее. Как втягивает его в рот, посасывает, играет языком. Как её дыхание наконец-то сбивается. В фантазии она не была холодной. В фантазии она запускала пальцы в его волосы, сжимала их, тянула. В фантазии она сдавленно стонала, словно не хотела признавать, что он способен доставить ей удовольствие. В фантазии она впервые теряла контроль. День за днем Наранча садился за стол, сжимал карандаш, смотрел на примеры, и его мозг отключался. Он решал три, иногда четыре, в лучшие дни пять. Каждое занятие заканчивалось одинаково: Фуго смотрела на листок, поджимала губы и говорила: «недостаточно». — Ты не стараешься, — говорила она. — Я стараюсь! Я каждый день сижу над этими чертовыми примерами! — Значит, ты тупее, чем я думала, — обрывала Фуго. Наранча сорвался. — Ты... ты... — он задыхался от злости, не в силах подобрать слова. — Ты манипуляторша! Фуго даже не вздрогнула. — Это подло! — орал Наранча. — Ты мучаешь меня. Ты специально ставишь эти невозможные условия. Ты знаешь, что я не могу, и всё равно требуешь. Это садизм! Так нельзя поступать с людьми! Ты психованная, жестокая, бессердечная... Он выдохся, тяжело дыша, и замолчал. Тишина в комнате повисла зловещая, густая, как перед грозой. Фуго сидела неподвижно. Её лицо, всегда сохранявшее хотя бы тень насмешки или высокомерия, теперь было совершенно пустым. Ни злости, ни ярости, ни обиды. Только холод. Абсолютный, арктический холод. — Хорошо, — она медленно поднялась. Её движения были плавными, как у змеи, готовящейся к броску. — Занятия прекращаются. На неопределенный срок. У Наранчи упало сердце. — Что? — выдохнул он. —Ты считаешь меня манипуляторшей и садисткой. Ты считаешь, что я тебя мучаю. Ты не ценишь ни мое время, ни мои усилия, ни то, что я вообще согласилась на этот фарс. Ты неблагодарный, истеричный ребенок, который не способен справиться с элементарной математикой и срывает злость на единственном человеке, который пытался ему помочь. Она направилась к двери. — Подожди! — Наранча рванулся за ней. — Фуго, я не хотел... я просто... — Ты просто показал свое истинное лицо, — она обернулась на пороге, и её сиреневые глаза полыхнули тем самым фиолетовым огнем, который предвещал появление Purple Haze. — Ты оскорбляешь меня, кричишь на меня и обвиняешь черт знает в чем. С какой стати я должна терпеть это, Наранча? С какой стати я должна тратить на тебя хоть секунду своего времени? Дверь захлопнулась с оглушительным стуком. Наранча прислонился лбом к стене. Он облажался, и она ушла, прекратив занятия на неопределенный срок, что на языке Фуго означало навсегда. Ну и что? Наранча подумал, что он и так умеет умножать, пускай и с усилиями, но этого достаточно, ему больше не нужны никакие уроки арифметики. Он правда так считал до момента, пока Бруно не попросил его посчитать счет на пятерых. Они ужинали всем составом, как и всегда, и вечер был хорошим, поэтому Наранча уверенно взял чек, долго смотрел на цифры и почти с гордостью озвучил сумму. Фуго тихо фыркнула в тарелку. Бруно покачал головой. — Наранча, проверь себя на калькуляторе. — Я ошибся? — Не поверил Наранча. Бруно посмотрел на него, потом на Фуго. — Панни, — его голос звучал спокойно, но в нем звенела сталь авторитета, — Я надеялся, что будет результат. — Я не буду больше учить его! — Фуго отодвинула тарелку. — Он неблагодарный, крикливый идиот, который не способен выучить дроби и при этом смеет оскорблять меня. — Какая же ты стерва, Паннакота! — Прокричал Наранча ей в ответ. — Я в жизни так не старался, а ты этого не ценишь. — Ты это делаешь для себя, а не чтобы впечатлить меня, придурок. Бруно вздохнул. Он ждал чего-то подобного. — Возможно, стоит смягчить условия, — мягко предложил он. — Наранча действительно старается, просто его мозг работает иначе. Снизь планку, дай ему шанс. Фуго нахмурилась, потом резко выдохнула и закатила глаза. — Хорошо, — бросила она. — С завтрашнего дня занятия возобновляются. Советую тебе убраться в квартире и не выебываться, потому что это последний шанс. — Она приходит к тебе домой? Круто, — Прошептал Миста, обращаясь к Наранче. — Вы типа «учите счёт»? — Отстань, — глухо ответил Наранча. Он пытался понять, что в нем сильнее: радость, что у него снова появилась возможность потрогать женщину, или ужас перед Паннакотой? *** Днём Фуго постучала в дверь. Она вошла в квартиру с видом арендодателя, осмотрелась, сказала, что у него стало грязнее, чем она помнила, и разложила на столе учебник с тетрадью. — Пять примеров в день, — объявила Фуго. — Ты будешь решать их каждый день в течение недели. К концу недели у тебя должно набраться двадцать пять правильных ответов. Я снизила планку до минимума. Наранча слушал, затаив дыхание. — А если справлюсь? — спросил он хрипло. Фуго выдержала паузу. — Моё прошлое обещание в силе, — наконец, ответила она. — Я тебе разрешу потрогать свою грудь ртом: губами, языком — неважно. Об этом ты фантазируешь по ночам в этой грязной комнате. Разве нет? Наранча хотел начать возникать, но промолчал. Он в состоянии решить пять примеров в день, он же не совсем тупой. К тому же Фуго смотрела на него так злобно, что стало не по себе. Они сели за стол, и работа началась. Неделя шла невыносимо долго. Наранча уже думал бросить все, забить, придумал, как убедить Бруно отстать от него, но потом вспоминал, что у него будет возможность пять минут тискать голую грудь, и снова возвращался к примерам. Он представлял, как это будет круто. Миста много рассказывал про девчонок, и Наранча не мог дождаться, когда и он сможет прикоснуться к этому недосягаемому блаженству. В воскресенье Фуго подсчитывала итог. — Шестнадцать, — произнесла она, откладывая листки. Наранча сдулся. Плечи опустились, голова упала. Всё было зря... Сегодня она не разденется… — Но я видела, как ты старался, — неожиданно ласково сказала Фуго. — И это заслуживает признания. Ты не грубил и не обзывал меня сукой. Даже не отвлекался. Наранча с надеждой смотрел на неё. Фуго закусила губу, нахмурившись. Она начала расстегивать пиджак. Ткань соскользнула с плеч, потом лифчик. Фуго сидела перед ним обнаженная до пояса, прекрасная как римская богиня. — Пять минут, — сказала она, заводя часы. — Время пошло. Ноги подогнулись сами. Наранча опустился перед ней на колени. Его губы прижались к её груди, и мир вокруг исчез. Он целовал теплую кожу, слизывал её мускусный женский запах, сводящий с ума. Он провел языком по изгибу, поднялся к соску, обвел его кончиком языка. Сосок мгновенно затвердел, и Фуго тихо, почти беззвучно выдохнула. Он взял сосок в рот. Сначала осторожно, пробуя, затем смелее. Он посасывал, играл языком, и каждое движение отдавалось электрическим разрядом по всему телу. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям мягкой груди. Он тихо застонал, не разжимая губ, и этот стон вибрацией передался ей. Фуго сидела неподвижно, сохраняя контроль. Она смотрела в стену, сжимая губы. Она держалась, но потом его язык круговое движение с легким прикусыванием, и Паннакота сломалась. Тихий, сдавленный стон сорвался с её губ. Гортанный, низкий, полный наслаждения, которого она больше не могла скрывать. Её пальцы сами собой зарылись в его волосы, сжали их, притянули его голову ближе к груди. — Ещё, — выдохнула она. Наранча пошел дальше. Он переключился на вторую грудь, так же целовал, лизал, посасывал, сминал губами. Его руки легли на её талию, притягивая ближе. Фуго сильнее сжала его волосы пальцами. Она прижимала его голову к себе, не давая отстраниться, и из её груди вырывались мягкие, прерывистые стоны, тихие, но такие искренние, что у него кружилась голова. Они забыли про время. Часы тикали на её запястье. Пять минут давно истекли, но она не останавливала его. Наоборот, она прижимала его сильнее, держала у своей груди, и её дыхание становилось рваным. А после Фуго задрала юбку правой рукой и скользнула под неё. Пальцы двигались под тканью. Она гладила себя, пока Наранча играл с её грудью. Она больше не скрывалась за маской холодной наставницы. Она стонала, прижимала его к себе и ласкала себя под юбкой. Они оба тяжело дышали, прижимаясь друг к другу, и Наранча чувствовал, как дрожит её тело, как напрягаются мышцы под его губами, как она приближается к краю. Он удвоил усилия, лаская её грудь ртом, языком, зубами, и её стоны становились всё громче. — Наранча... — прошептала Паннакота, впервые назвав его по имени без насмешки. — Не останавливайся... Мир сузился до её груди, её дыхания, её пальцев, скользящих под юбкой, её стонов, от которых у него сносило крышу. В этот момент она была не строгой Фуго, не холодной гениальной стервой, она была женщиной. И она стонала его имя, пока он дарил ей наслаждение. Наранча чувствовал, как её пальцы судорожно сжимают его волосы. Он слышал её прерывистое дыхание с тихими, гортанными стонами, которые она больше не пыталась сдерживать. Её бедра чуть подались вперед, навстречу собственной руке. Он не видел, что именно она делает, но слышал влажные, ритмичные звуки. Быстрые, затем медленные, затем снова быстрые. Её дыхание участилось. Пальцы в его волосах сжались до боли. Наранча оторвался от её груди ровно на секунду, чтобы взглянуть на неё. Её голова была запрокинута, губы приоткрыты, глаза зажмурены. На щеках пылал румянец. Она была прекрасна. Тело Паннакоты напряглось. Мышцы живота под его ладонями окаменели. Дыхание сбилось окончательно. Бёдра задрожали. Наранча мягко прикусил сосок, одновременно поглаживая вторую грудь большим пальцем. Фуго вскрикнула. Её пальцы в его волосах сжались с такой силой, что стало больно, но Наранча даже не заметил. Он смотрел, как она переживает оргазм: запрокинутая голова, приоткрытый рот, дрожащие веки, рука, замершая под юбкой. Это было самое красивое, самое невероятное зрелище в его жизни. Её тело обмякло. Пальцы отпустили его волосы. Фуго покачнулась, тяжело дыша, и несколько секунд пыталась восстановить дыхание. — Черт, — выдохнула она, прижимая ладонь к лицу. — Черт. Этого не должно было случиться. Она оттолкнула Наранчу, поправляя юбку, быстро подобрала с пола лифчик и надела его. Потянулась за пиджаком. — Ты понимаешь, что теперь всё изменится? — спросила Фуго. — Конкретно что? Лицо Фуго исказилось привычной злостью. — Ты тупой?! Боже… — она закатила глаза. — Какой же ты придурок, даже Гвидо умнее тебя. Наранча хотел ей сказать что-то такое обидное, что-то такое… Но не мог придумать. Он молча проводил её до двери. Он наивно думал, что стена между ними рухнула. Что теперь она будет смотреть на него иначе. Что холод в её глазах сменится теплом. Фуго держала дистанцию. Она была безупречна, холодна, требовательна. Ни одного лишнего слова, ни одного случайного прикосновения. Концентрация Наранчи падала с каждым днем. Он не мог думать о дробях, когда она сидела напротив: такая близкая и такая недосягаемая. Он знал вкус её кожи. Знал, как она стонет. Знал, как дрожит её тело в момент оргазма. И при этом она вела себя так, будто он был ей совершенно безразличен. — Двенадцать за неделю, — Фуго бросила листки на стол. Её голос звенел от раздражения. — О чем ты думаешь на занятиях?! «О том, как ты дрочила при мне», — пронеслось в голове Наранчи. — Это невыносимо, — продолжала злиться Фуго. — Нужно менять подход. Она обошла стол. Наранча ожидал, что она сядет напротив, но Фуго остановилась у него за спиной. Её руки легли на спинку его стула, а затем подбородок лег на его плечо. Её горячее влажное дыхание коснулось его уха, и всё внутри Наранчи сжалось в тугой узел. — Ты будешь считать вслух каждое действие. Понял? Наранча судорожно кивнул, чувствуя, как по телу бегут мурашки. Фуго положила перед ним новый листок с одним примером: три четвертых разделить на одну вторую. Её рука легла на его колено и едва ощутимо поглаживала ткань брюк. — Считай. — Три умножить на два — шесть... — сбивчиво считал Наранча. — Четыре умножить на один — четыре... шесть четвертых... это... Её рука скользнула выше, с колена на бедро. Пальцы медленно прошлись по внутренней стороне, и Наранча задохнулся на полуслове. — Сократить, — подсказала она ледяным тоном. — Полтора... — выдохнул он осипшим голосом. — Одна целая и одна вторая... или три вторых... Её рука двинулась дальше. Ладонь легла прямо между его ног и мягко, но уверенно надавила. Наранча издал сдавленный звук, больше похожий на всхлип. Член мгновенно затвердел, упираясь в её ладонь через ткань брюк. Она не убрала руку, её губы прижались к его уху почти вплотную. — Следующий пример, — прошептала она. — Если ответишь правильно — будет поощрение. Свободной рукой она написала новый пример: две пятых разделить на три четвертых. Наранча смотрел на цифры и не видел их. Всё его сознание сузилось до точки, в которой её ладонь соприкасалась с его пахом. Каждое движение её пальцев отдавалось электрическим разрядом. Как он мог считать в таких условиях?! — Две пятых... — начал он дрожащим голосом. — Разделить... на три четвертых... это... две пятых умножить на... четыре третьих... Наранча глубоко вдохнул. Выдохнул. Попытался заставить мозг работать. — Восемь пятнадцатых, — повторил он уже увереннее. — Правильно. Её пальцы сжались достаточно, чтобы Наранча почувствовал это всем телом. Член запульсировал под её ладонью. Он сдавленно застонал, не в силах сдержаться. — Хороший мальчик, — прошептала Фуго ему на ухо. — Вот видишь? Ты можешь считать, когда правильно мотивирован. Её ладонь осталась на месте. Наранча чувствовал каждое движение её пальцев: легкое поглаживание, затем давление сильнее, затем снова поглаживание. Она играла с ним, и при этом её лицо сохраняло всё то же выражение ледяного спокойствия. — Следующий пример, — произнесла она, свободной рукой записывая на листке новую дробь. — Четыре седьмых разделить на две третьих. Наранча попытался сосредоточиться. Её пальцы скользнули вдоль всей длины, и он чуть не заскулил. Цифры плыли перед глазами. Четыре седьмых... умножить на... что? Он не был уверен. Цифры путались, мысли разбегались, и всё, о чем он мог думать — это её рука, её пальцы, её дыхание у его уха. Он выпалил ответ и замер. — Неправильно, — произнесла Фуго ледяным тоном. И её рука начала исчезать. Наранча запаниковал. Он схватил её запястье обеими руками. — Нет! — выпалил он. — Пожалуйста! Не убирай! Я решу! Я еще решу! Я всё решу, только... только пусть твоя рука останется там! Пожалуйста, Панни! Я умоляю! — Ты хватаешь меня за руку. Это нарушение правил. — Просто дай мне еще один шанс! Последний! Долгая пауза. Часы на стене отсчитывали секунды. Холодильник гудел. Её пульс ровно бился под его пальцами, в то время как его собственное сердце колотилось как бешеное. — Хорошо, — наконец, ответила Фуго. — Еще один шанс. Отпусти мою руку. Она вернула ладонь на место, затем свободной рукой пододвинула листок. — Пересчитывай. — Двенадцать четырнадцатых... сокращаю на два... — Наранча лихорадочно соображал. — Шесть... седьмых. — Снова неправильно. Рука снова уходила. — Подожди! — заорал он. — Я понял! Шесть седьмых! Фуго замерла на несколько секунд. Её пальцы ловко расстегнули пуговицу на брюках, затем молнию. Она запустила руку под ткань боксеров, и её пальцы сомкнулись на члене. Она начала двигать рукой. Наранча застонал, не в силах сдержаться. Его ладонь сама собой накрыла её руку, чтобы быть еще ближе, чтобы чувствовать, как её пальцы скользят по его плоти, в то время как его собственные пальцы лежат поверх. Движения стали чуть быстрее, чуть настойчивее. Большой палец прошелся по головке, и Наранча дернулся, всхлипнув. Её ладонь задавала ритм, его ладонь следовала за ней, усиливая давление, корректируя угол. Фуго ускорила движения. Её рука скользила быстро и ритмично. Наранча сжимал её пальцы, двигался вместе с ней, и оргазм накатил неожиданно, мощный и горячий. Он кончил ей в ладонь, зажмурившись, но Паннакота не остановилась, продолжала двигать рукой, пока Наранча не обмяк на стуле, обессиленный, тяжело дышащий и счастливый. Фуго вытерла пальцы салфеткой. — Не привыкай, — бросила она. — Это была разовая акция. Педагогический метод, — она подошла к двери. — Ты закроешься за мной? Не дождавшись ответа, Фуго громко хлопнула дверью. Наранча смотрел на свои руки, на расстегнутую ширинку, на смятую салфетку. Сердце колотилось где-то в горле. В голове звенело. Он только что... — Я лишился девственности, — прошептал Наранча. Раньше были только грязные журналы, случайные фантазии и пара неуклюжих попыток поцеловаться с девчонками из трущоб, которые заканчивались смехом и тычками под ребра. Он даже целоваться толком не умел. Паннакота Фуго была другой вселенной. Она была аристократичной, образованной, утонченной. Девчонка из богатой семьи, гений с идеальными манерами и поставленной речью. Даже то, как она держала вилку, кричало о её превосходстве. Она была младше его на год, но в ней чувствовалась порода, положение, статус. Она была на миллион ступеней выше, так высоко, что он даже смотреть на неё боялся в первые месяцы их знакомства. Теперь она расстегивала его брюки, дрочила ему и горячо дышала на ухо, пока он кончал ей в ладонь. Это совершенно не укладывалось в голове. Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. С одной стороны, он чувствовал себя самым счастливым человеком в Неаполе. С другой, она сказала не привыкать. «Если я наберу двадцать пять баллов, то она подрочит мне еще раз», — пришел к выводу Наранча. Он занимался на чистом энтузиазме, подгоняемый мыслью, что нежная ладонь снова погладит его член. Возможно, даже дольше. Будто чувствуя его волнение, Фуго медленно считала баллы за неделю. Наранча сглатывал стук сердца. — Ты сделал это, — тихо сказала Фуго. — Что именно? — Не понял Наранча. — Набрал двадцать пять баллов, идиот. Наранча чуть не выпрыгнул из штанов. — Я же говорил! — выпалил он, а потом его понесло. — Что на этот раз? — В голосе зазвенела наглая, мальчишеская самоуверенность. — Может, снова дашь потрогать грудь губами? Как в прошлый раз? Фуго замерла. Мягкая улыбка исчезла с её лица. Её молчание затянулось. Наранча заметил, как в ее взгляде вернулся холод. Такой же, каким она окружала себя в первый месяц их знакомства, когда он пытался с ней подружиться, а она огрызалась и замыкалась в себе. — Панни? — Наранча сбавил тон. — Я что-то не то сказал? Она не ответила. Вместо этого она встала, медленно обошла стол и остановилась перед ним. Её лицо было бледным, а глаза смотрели куда-то в сторону, избегая его взгляда. — Ты набрал баллы, — произнесла она ровным, почти механическим голосом. — Ты... ты можешь раздеть меня сам. И трогать... чем и как хочешь, только выше пояса. Неважно. Голос звучал холодно, словно она зачитывала условия контракта. Наранча видел, как она сглатывает, пытаясь сохранить самообладание. У нее дергались плечи. Фуго стояла неподвижно. Её грудь вздымалась и опускалась под тканью. Глаза смотрели в одну точку где-то над его плечом. Наранча потянулся к застежке лифчика, но его пальцы, всё еще дрожащие, никак не могли справиться с маленьким крючком. Фуго, не глядя на него, завела руки за спину и расстегнула его сама. Бретельки соскользнули с плеч. Лифчик упал. Она осталась обнаженной до пояса. Прекрасная, бледная, совершенная и неподвижная. Наранча замер ровно на секунду. Он напомнил, что она сказала «везде выше пояса». Не только грудь. Он начал с шеи. Его губы прижались к нежной коже чуть ниже уха. Фуго вздрогнула. Её дыхание сбилось, но она не отстранилась. Он целовал вниз по шее, по изящному изгибу, туда, где ключица встречается с плечом. Его язык скользнул по коже, пробуя её вкус, солоноватый и женский. Она пахла мылом и духами. Его губы переместились на ключицы. Он целовал каждую впадинку, каждую косточку, выпирающую под тонкой кожей. Фуго была худой, изящной, аристократичной даже в своей хрупкости. Его язык обвел ямочку у основания шеи, и она тихо, почти беззвучно выдохнула. Её пальцы сжались в кулаки по бокам, но она не поднимала рук. Не помогала, но и не останавливала. — Панни, — прошептал Наранча между поцелуями. — Ты такая красивая. Самая красивая. Фуго не ответила, только дыхание стало чаще. Наранча спустился к груди, но теперь он не просто целовал соски, он целовал всё: ложбинку, изгибы, нижнюю часть груди, которую никогда раньше не трогал. Его язык описывал круги, губы скользили по коже, зубы осторожно прикусывали, и каждое движение отзывалось в ней новой волной дрожи. Его ласки становились всё более жадными, требовательными. Он больше не спрашивал разрешения, и Фуго позволяла. Она отдавалась этому напору, этой силе, этому неожиданному доминированию уличного мальчишки, который еще месяц назад боялся поднять на неё глаза. В какой-то момент его руки легли на её талию. Он потянул её на себя, и она подалась вперед, теряя равновесие. Её бедра уперлись в край стола. Он приподнял её, усадил на столешницу, но этого было мало. Он хотел большего. Хотел, чтобы она была полностью открыта, полностью доступна. Его ладонь легла ей на спину, и он мягко, но настойчиво уложил её на спину. Фуго оказалась лежащей на столе. Прямо на том самом столе, где они решали примеры, где она проверяла его листки, где она закатывала глаза и называла его тупым. Бумаги скомкались под её спиной. Карандаши покатились на пол. Её волосы рассыпались по деревянной столешнице светлым ореолом. Грудь вздымалась часто и высоко. Юбка задралась, открывая бедра в тонких чулках. Наранча навис над ней. Он продолжал целовать её грудь, шею, ключицы, плечи — всё, до чего мог дотянуться губами. Одновременно с этим его бедра двигались, прижимаясь к её колену, потираясь о него через ткань брюк. Твердый член упирался в её ногу, и каждое движение посылало электрические разряды по его телу. Он застонал ей в шею, даже не пытаясь сдерживаться. Наранча пристроился между её ног, устраиваясь удобнее. Её юбка задралась почти до талии, открывая белые трусики. Под тонкой тканью угадывались влажные очертания, и Наранча чувствовал жар, исходящий от неё даже через слои одежды. Он прижался к ней и осторожно качнул бедрами. Трение оказалось острее, чем он ожидал. Он застонал и повторил движение. Ещё. И ещё. Медленные, глубокие толчки, во время которых его твердая плоть скользила по её промежности, прижимаясь к самым чувствительным местам. Вскрик Фуго вырвался отчаянным, полным наслаждения. Ноги сжались вокруг его бёдер, захватывая его в плен. Она скрестила лодыжки у него за спиной и притянула его так близко, что между ними не осталось воздуха. Её бёдра задвигались в безумном рваном ритме, прижимаясь к нему, требуя большего. Она откинула голову назад, ударившись затылком о столешницу. Лицо исказилось в гримасе наслаждения, которое невозможно было больше скрывать. Зубы впились в нижнюю губу. Её пальцы вцепились в край стола, побелели от напряжения. Наранча бился в неё как бешеный. Он больше не контролировал себя. Его толчки стали быстрыми, сильными, почти жестокими. Он вдалбливался в неё через одежду, стол скрипел под ними, и мир сузился до точки, где их тела соприкасались. Наранча слышал её стоны, он чувствовал, как её ноги сжимают его, как она подается навстречу каждому движению. — Панни, — прохрипел он, не сбавляя темпа. — я сейчас... — Не смей, — выдохнула она, разжимая зубы. — Не смей останавливаться... еще... еще немного... Её спина выгнулась. Грудь закачалась в такт толчкам, и Наранча, даже в своем безумном состоянии, не мог оторвать от неё взгляда, от маленьких, совершенных полушарий, от твердых сосков, от влажной дорожки пота, стекающей по ложбинке. Она была самым прекрасным, самым грязным и самым чистым зрелищем в его жизни. Её тело содрогнулось с такой силой, что стол поехал по полу. Вскрик перешел в долгий, протяжный стон, полный наслаждения и освобождения. Её пальцы разжались, и она зарылась ими в собственные волосы, выгибаясь, дрожа, отдаваясь оргазму целиком. Он смотрел на неё, завороженный. Он кончил следом, уткнувшись лицом ей в шею. Толчки замедлились, стали мягче, пока он не замер, обессиленный, дрожащий, мокрый от пота и собственного семени. Тишина. Только их громкое, рваное, постепенно замедляющееся дыхание. Он лежал на ней, придавив к столу, и она не сбрасывала его. Её пальцы медленно, почти нежно гладили его по спине. — Черт, Наранча — хрипло прошептала Фуго. Она резко скинула его с себя. Наранча, всё еще обессиленный и одурманенный, не ожидал этого. Паннакота уже стояла на ногах, спиной к нему, и поправляла юбку. Движения были быстрыми, механическими, почти яростными. Она не смотрела на него. — Панни? Ты в порядке? Я что-то не так... — Замолчи, — оборвала Фуго, и её голос снова стал ледяным. Она застегнула лифчик. Накинула пиджак, даже не расправляя складки. Пальцы дрожали, когда она застегивала пуговицы. — Это ничего не значит. Наранча стоял всё еще липкий и мокрый и смотрел на неё с выражением полного непонимания. — Но... — Никаких «но»! — Фуго развернулась к нему, и Наранча увидел, что её глаза горят. — Отстань от меня! Завтра мы продолжим решать примеры, не думай, что если я дала тебе, то что-то измениться. Мне все еще нужно доказать Бруно, что мы тут не херней занимаемся, а реально учимся. Фуго попросила закрыть за ней дверь. На следующий день она избегала его взгляда. Она села напротив, положила папку на стол и заговорила сухим, деловым тоном: — Сегодня повторяем деление смешанных чисел. Пять примеров. Приступай. Наранча не приступил. Он молча смотрел на нее. — Чего ты ждешь? — нахмурилась Фуго. — Я хочу поцелуй, — сказал он. — Поцелуй? — переспросила она с издевкой. — Торгуешься со мной? Фуго откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. Её лицо сохраняло выражение насмешливого превосходства, но Наранча видел, как дрогнула жилка на её шее. Она нервничала. Она помнила вчерашнее так же хорошо, как он. — Хорошо, — сказала она. — Посмотрим, на что ты способен. Наранча приступил к примерам. Он пересчитывал, зачеркивал, начинал заново, а время уходило. Фуго постоянно кидала взгляды на левое запястье, следила за минутной стрелкой, что только больше нервировало Наранчу. — Время, — объявила Фуго и забрала лист из его рук. — Четыре из пяти. Почти. — Почти считается! — выпалил он. — Четыре из пяти — это восемьдесят процентов! Этого достаточно! — Почти не считается, — отрезала Фуго ледяным тоном. — Либо пять, либо ничего. Начался спор. Наранча доказывал, что четыре из пяти — отличный результат. Фуго парировала, что «отличный» — это когда без ошибок. Он напоминал ей, что она уже давала ему поблажки. Она отвечала, что поблажки кончились. Они препирались несколько минут, и их голоса то взлетали до крика, то падали до шипения. Наконец Фуго вздохнула и потерла переносицу. — Хватит, — сказала она. — Я устала спорить. Наранча замолчал, ожидая приговора. Фуго пододвинула к нему стул. Они оказались лицом к лицу, так близко, что Наранча чувствовал её дыхание. Паннакота резко наклонилась и прижалась губами к его губам. Поцелуй вышел неуклюжим. Наранча не умел целоваться. Слишком сильный нажим, неправильный угол, полное отсутствие техники. Но он вложил в этот поцелуй всё, что не мог выразить словами. Всю свою благодарность за её терпение. Всё восхищение её умом и красотой. Всю радость от того, что она рядом. Фуго замерла. Её губы были мягкими, теплыми, неподвижными. Она не ответила, но и не отстранилась, просто позволяла ему целовать себя. — Ну вот, — прошептала она севшим голосом. — Ты получил свой поцелуй. Доволен? — Нет, — ответил Наранча. Он поцеловал её снова. И в этот раз Фуго ответила. Её губы дрогнули под его губами, раскрываясь навстречу. Наранча почувствовал, как её руки скользнули на его плечи, пальцы чуть сжались, а его рука скользнула к её тонкой шее, к ключице... И тогда Паннакота ударила его кулаком в грудь. Не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы Наранча отшатнулся и разжал объятия. — Не распускай руки! — рявкнула Фуго, и её голос снова зазвенел сталью. — Я же ничего такого... — начал Наранча. — Рука поползла вниз! Мы договаривались на поцелуй. Один поцелуй. А ты уже... уже... Распускаешь руки! Как будто я тебе... как будто можно просто так... Фуго осеклась и отвернулась. Плечи напряглись. Пальцы судорожно поправляли край юбки. — Извини, — сказал Наранча искренне. — Я не хотел... оно само. Ты такая красивая, и... — «Оно само»! — передразнила Фуго, не оборачиваясь. — Вечно у тебя всё «само». Ты можешь хоть что-то контролировать?! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты меня целуешь, твои руки начинают блуждать, и я... я же не какая-то... — Фуго снова запнулась, поджав губы. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я даю это всем подряд. — Я так не думаю, — твердо сказал Наранча. — Ага, конечно. После того, что я тебе позволяла? — Паннакота повернулась к нему. Лицо скривилось в гримасу отвращения. — Если бы не Бруно, я бы вообще не стала с тобой возиться. Он сказал, что тебе просто нужен другой подход. А ты не хотел учиться, тебе было плевать. И тогда я подумала: что движет парнями вроде тебя? О чем вы думаете? Чего хотите? И ответ был очевиден. Вы думаете о сексе. И я решила, — Фуго сглотнула, — использовать свое тело, чтобы подстегнуть твои усилия. Но это не значит, что я шаболда. — Она произнесла это слово будто выплевывая яд. — Я не раздаю себя налево и направо. Я не сплю с кем попало. Я вообще, — она осеклась, — никогда не спала ни с кем по своей воле. То, что я делала с тобой — это был первый раз, когда я... когда мне... когда я хотела. Последнее слово далось ей с трудом. Она выдохнула его почти беззвучно. Тишина сгустилась над их головами. В голове Наранчи крутились шестеренки. — Ты использовала тело как мотивацию, — очень медленно проговорил Наранча. — Но если бы на моем месте был кто-то другой, например, Аббакио или Миста, ты бы сделала то же самое? Фуго раскрыла рот. На её щеках проступил румянец, как при гневе. Наранча замолчал, переваривая свой же вопрос. Идиот. Какой же он идиот. — Конечно нет! — взвизгнула Фуго. — Как ты вообще посмел такое предположить? Миста и без этого лапает всех девок вокруг, — каждое слово звенело от ярости. — Ему не нужна мотивация, у него мотивация в штанах. А Леону вообще ничего не интересно, кроме вина и депрессивной музыки. Он бы даже не заметил, если бы я разделась перед ним догола. Она встала, и её голос зазвенел еще выше, так бывало всегда, когда она была на грани истерики, но пыталась сохранить контроль. — Я единственная девушка в команде, Наранча. Ты хоть понимаешь, что это значит? Что обо мне думают? «Девка Бучеллати», «мафиозная шлюха», «спит со всеми подряд, поэтому её и держат». Я слышу это отовсюду. Ты сейчас поставил меня на один уровень с уличной девкой, которая раздвигает ноги перед любым, кто попросит. Ты действительно думаешь, что я такая? — Панни, я не... — Всё, — оборвала она. — Я ухожу. Наранча пытался её поймать и удержать на месте, но Фуго ударила его кулаком в плечо, вырвалась и с силой хлопнула дверью. Наранча опустился на стул, закрыл лицо руками. «Блин», — подумал Наранча, — «Она мне больше никогда не даст». Он не знал, что скажет ей завтра. Как объяснит, что его вопрос был не обвинением, а искренним желанием понять. Он не считает её шлюхой и никогда не считал. Она самое удивительное, самое прекрасное, самое пугающее существо во вселенной. Наранча репетировал речь всю ночь. Он позвонил ей утром, перед тем как выйти из квартиры, и все моментально забыл, как только Фуго подняла трубку. — Я должен извиниться, — начал он. Фуго молчала. — Алло? — Наранча дунул в трубку. — Я тебя слушаю, — тот же ледяной тон. — Давай быстрее, я не хочу опоздать. — Прости, я задал вопрос не подумав. Я не считаю тебя... такой. То, что ты единственная девушка в команде, не значит, что ты чья-то или общая. Он замолчал, переводя дух. Пальцы сами собой наматывали провод. — Неважно, — выдохнула Фуго. — Пофиг. Мне все равно, что ты там про меня думаешь. Извинения приняты, я приду заниматься с тобой завтра. Уберись в квартире, у тебя такая вонь стоит, что у меня глаза слезятся. Она бросила трубку. Через час, в «Либеккио», она даже коротко улыбнулась ему, и Наранча понял: она ему точно даст. Он даже нашел единственный презерватив, который у него был и который он таскал второй год, надеясь, что девчонки, узнав, что он в мафии, будут вешаться ему на плечи. Он сжимал его в кулаке, как талисман. Осталось только решить все двадцать пять примеров в за неделю. Фуго почти растаяла, еще чуть-чуть и она разрешит потрогать ее между ног. *** Наранча решал примеры, но его взгляд то и дело соскальзывал вниз, под стол, туда, где заканчивалась короткая юбка Фуго. Она сидела напротив, закинув ногу на ногу, и тонкая полоска бедра между краем юбки и началом чулка сводила с ума. Гладкие, бледные, изящные бедра. Наранча представлял, как сжимает их в ладонях, мягкую плоть, податливую под пальцами. Как проводит ладонями вверх, задирая юбку еще выше. Как раздвигает их, открывая то, что скрыто между ними. То, что он никогда не видел вживую. Только на разворотах потрепанных журналов, которые передавались из рук в руки среди уличных мальчишек. Он хотел увидеть то, что у нее между ног. Не просто потрогать, не просто потереться через одежду. — Ты решил только половину, — голос Фуго вырвал его из фантазий. Наранча моргнул и опустил взгляд на листок. Действительно из пяти уравнений он решил два с половиной. — Я задумался, — признался он. — Я заметила. Ты пялился на мои ноги последние десять минут. Фуго села удобнее и неосознанно раздвинула ноги буквально на пару секунд. Юбка задралась выше, открывая бедра почти полностью. Наранча замер. Он видел белые трусики, простые и скромные, но сейчас они казались ему самым эротичным зрелищем в его жизни. Ткань обтягивала аккуратный треугольник между ног. Юбка опустилась обратно, скрывая бедра. Фуго поправила ее с самым невозмутимым видом. Наранча посмотрел ей в глаза. — Паннакота, — решительно сказал он. — Я не прошу много. Я не прошу прикосновений. Просто позволь мне посмотреть на твое белье хотя бы пять секунд, чисто для мотивации. Фуго шокировано раскрыла рот, будто не веря в то, что сейчас услышала. — Чего?! Для мотивации? — Ее голос дрогнул от возмущения. — Да! Мне нужно знать, что я стараюсь не зря. Что я получу что-нибудь, если буду продолжать. Я не могу просто так решать уравнения, я не такой, как ты! Мне нужна цель. Он замолчал, переводя дух. Фуго смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Затем, медленно, словно борясь с собой, она вздохнула. — Пять секунд. Паннакота откинулась на спинку стула и медленно задрала юбку до пояса. Она раздвинула колени всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы ткань натянулась, обрисовывая то, что под ней. Влажное пятнышко в центре. Она была возбуждена, хоть и пыталась это скрыть. Наранча смотрел, не двигаясь, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть момент. Пальцы Фуго легли на резинку трусиков, затем медленно скользнули вниз, к внутренней стороне бедра, поглаживая кожу. — Видишь? — прошептала она. — Вот чего ты добиваешься. Вот твоя цель. Решаешь правильно — видишь больше. Решаешь идеально — возможно, когда-нибудь потрогаешь. Фуго свела колени и опустила юбку. Этого было мало. Наранча хотел еще. Он хотел уже наконец потрогать женщину и не через одежду, не мимолетно, а по-настоящему. Он хотел чувствовать её влажность на своих пальцах. Хотел знать, какая она внутри горячая и тесная. Хотел слышать, как она стонет, теряя контроль. Хотел быть тем, кто доведет её до оргазма, и не случайно, а намеренно, умело, так, чтобы она забыла обо всем на свете. — Если я сейчас решу все пять примеров идеально, ты дашь мне потрогать тебя между ног? — Спросил Наранча севшим от возбуждения голосом. Фуго медленно закрыла и нахмурилась, покачав головой. — Ты охуевший? — Уточнила она. — Ты же трогала меня между ног! — Напомнил Наранча. — Почему я не могу? — Потому что я девушка! У нас все сложнее с этим, — Фуго покраснела. Она выглядела рассерженной. — Хорошо! Хорошо, Наранча, это звучит убедительно. Если ты решишь оставшиеся примеры идеально, то ты можешь потрогать, но через ткань. Большего Наранча и не ждал. Он бросился решать примеры с огромным рвением. На кону стояло то, ради чего он жил семнадцать лет, ради чего он, кажется, вообще просыпался по утрам и двигался вперед. Буквально через полчаса он сможет потрогать вагину. Редкость, стоящая больше всех денег мира, которых у Наранчи не было. Конечно, он мог купить внимание девушки, но ему предлагала бесплатно самая красивая девчонка Неаполя, которая могла расплавить тебя стендом за 10 секунд. Да, это стоило всех усилий. Наранча протянул Фуго тетрадь. За те пару минут, пока она проверяла решение, он успел отчаяться, мысленно помолиться, придумать, каким образом будет умолять ее показать трусики на пять секунд дольше и вернуть себе уверенность. — Не идеально, но сойдет, — сказала Фуго. Сердце Наранчи пропустило удар. Он смотрел, как она встает, садится на край стола, возится с молнией на боку, и ткань разошлась, открывая кожу. Фуго откинулась назад, уперлась ладонями в столешницу за спиной и очень медленно развела колени в стороны. — Начинай, — сказала она, и её голос звучал ниже обычного. Наранча протянул руки. Его пальцы дрожали, когда они коснулись внутренней стороны её бедер. Она была горячей и бархатистой. Он гладил её медленно, постепенно продвигаясь выше. Большие пальцы скользнули по краю трусиков, по резинке, по влажному пятну в центре. Фуго тихо выдохнула и чуть подалась вперед, навстречу его руке. Наранча гладил её через ткань, чувствовал, как под пальцами проступают очертания складок, как влага пропитывает хлопок, как Фуго реагирует на каждое прикосновение. Её дыхание участилось. Грудь вздымалась чаще. Но она молча смотрела на него из-под полуопущенных век. Наранча больше не мог терпеть. Он расстегнул брюки свободной рукой, не глядя, и обхватил себя. Одна рука гладила трусики, вторая двигалась по члену. Он гладил мокрую ткань, чувствуя, как Паннакота выгибается под его пальцами, как её бедра раздвигаются шире, как она дышит всё чаще и громче. Он мастурбировал быстро, отчаянно, не в силах оторвать взгляда от того, как его пальцы скользят по влажной промежности, как ткань натягивается на клиторе. Внезапно Фуго накрыла его руку своей и сжала. Она пересела так, чтобы половые губы касались головки, и Наранча задохнулся воздухом, прижался к горячей плоти, и по его позвоночнику растекся электрический разряд. Сперма упала тяжелыми каплями на пальцы, мягкие бедра, белую ткань трусиков и живот. Фуго убрала его руку, слезла со стола, наклонилась за юбкой и надела её дерганными движениями. Наранча всё еще тяжело дышал, смотря на неё уже одетую, и чувствовал, как внутри закипает разочарование пополам с недоумением. — Подожди, — сказал он. — А как же ты? — Что я? — Фуго обернулась, и её бровь приподнялась. — Ты... ты же не... — Наранча запнулся, подбирая слова. — Ты не кончила. Почему ты не позволила мне закончить с тобой? Довести тебя до... ну, до оргазма? Фуго долго смотрела на него, затем её губы растянулись в снисходительной усмешке. — Потому что это не входит в нашу сделку, — ответила она ровным голосом. — Поощрение — это награда для тебя. Моя задача мотивировать тебя, а не получать удовольствие. И уж тем более не испытывать оргазмы на этом столе. — Но раньше же... — начал он и осёкся. Фуго вздохнула и поправила сумочку, рассматривая себя в зеркале. — Раньше я теряла контроль, и это было ошибкой. Я позволила ситуации выйти за рамки, и это было неправильно с моей стороны. Я здесь для того, чтобы учить тебя математике, и я не могу позволить себе терять голову каждый раз, когда ты решаешь пару примеров. Это непродуктивно. Наранча молчал. Он не знал, что сказать. С одной стороны, её слова имели смысл. С другой, он видел, как она выгибалась под его пальцами пять минут назад. Видел влажное пятно на трусиках, как она прижимала его руку сильнее. — Ты хочешь сказать, что всё это ради меня? — спросил он тихо. — Что тебе самой это не нужно? Фуго выдержала его взгляд. На её скулах проступил легкий румянец, но голос остался ровным. — Я этого не говорила. Я сказала, что это не входит в сделку. Мои реакции — это уже личное и к математике отношения не имеет. — То есть ты признаешь, что у тебя есть реакции? Фуго закатила глаза и схватила сумочку. — До завтра. Дверь закрылась. Наранча улыбнулся. Она сказала «личное» и признала, что у неё есть реакции. Рано или поздно эта стена падет. *** Неделя началась с больших надежд, но ничего не получалось. В понедельник он решил один пример из пяти, и то с ошибкой в знаке. Во вторник — ноль. В среду — снова ноль, и карандаш сломался в его пальцах от напряжения. В пятницу он даже не стал ничего писать, просто смотрел на листок и чувствовал, как внутри закипает знакомая, беспомощная ярость. — Всё, — сказал он, бросая карандаш на стол. — Хватит. Я больше не могу. Это невозможно. Я тупой. Я бросаю уроки. — Хорошо, — Фуго покачала плечами. — Мне есть чем заняться. Наранча замер. В голове пронеслась логическая цепочка, как вспышка молнии. Нет занятий — нет её трусиков — я остаюсь наедине с рукой. Он медленно развернулся. — Подожди. Я не это имел в виду. Фуго сидела, закинув ногу на ногу, и на её губах играла хитрая улыбка. — Нет? Ты сказал, что бросаешь уроки. Я не держу тебя. — Я... — Наранча замялся, лихорадочно придумывая оправдание. — Я просто устал. Эта неделя была очень сложной. Мне нужен перерыв, чтобы собраться с силами, а потом я попробую еще раз. Честно. Фуго хмыкнула. — Перерыв, значит. — Да! — Наранча закивал с энтузиазмом. — Просто отвлечься минут на пятнадцать. — Ты просто хочешь увидеть, что у меня между ног. Фуго играла по-крупному. Она села на край стола. — Небольшая мотивация для тебя. Она взялась за край юбки и медленно, очень медленно подняла её до самой талии. Затем её пальцы скользнули к резинке трусиков, поддели её и потянули вниз. Ткань скользнула по бедрам, по коленям, остановилась у щиколоток. И Паннакота развела ноги. Наранча чуть не умер на стуле. Он увидел всё то, о чем фантазировал бессонными ночами. То, что представлял семнадцать лет. То, на что надеялся, но не смел даже мечтать. Её вагина была прямо перед ним: влажная, розовая, с темными завитками аккуратно подстриженных волос. Складки приоткрывались, блестя от влаги. Клитор, крошечный и напряженный, выглядывал из-под капюшона, словно прося внимания. Она была возбуждена. Сильно возбуждена. Наранча смотрел и не мог оторвать взгляд. Он забыл, как дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Член ныл в штанах, требуя освобождения. Но он не двигался. Впитывал каждую деталь: цвет, форму, блеск, запах. Особенно её запах: мускусный, женский, сводящий с ума. — Нравится? — спросила Фуго. Голос звучал хрипло, но она сохраняла тот же надменный тон, что и всегда. — Да, — выдохнул Наранча. — Очень... очень нравится. Он хотел протянуть руку и провести пальцем по этим влажным складкам. Осторожно ввести палец внутрь, чувствуя, как она сжимается вокруг него. Погладить клитор круговыми движениями. Опуститься на колени, прижаться ртом к её промежности, попробовать её на вкус, довести до оргазма языком. Он хотел всё. — Пожалуйста, можно я прикоснусь? — Прошептал Наранча. Фуго долго молчала. Её дыхание участилось. Клитор пульсировал, влага блестела на складках. Она хотела этого не меньше его. — Два условия, — сказала она, наконец. — Первое: ты продолжаешь решать примеры. Второе: если я скажу «стоп», ты останавливаешься немедленно. Наранча протянул руку. Его пальцы дрожали, когда он коснулся её. Она была горячей, влажной и невероятно мягкой. Он провел пальцем вдоль складок, чувствуя себя самым счастливым человеком в мире, и Фуго тихо выдохнула. Наранча провел большим пальцем от самого низа вверх, медленно собирая влагу, чувствуя, какие складки горячие на ощупь. И когда он достиг вершины и нажал на клитор, Фуго резко дернулась всем телом, словно через нее пропустили электрический разряд. Она тяжело дышала, грудь вздымалась, пальцы, упиравшиеся в столешницу, побелели от напряжения. Наранча погладил клитор по кругу. Сначала осторожно, пробуя, затем чуть увереннее. Кожа под его пальцем была скользкой от влаги. Он чувствовал, как она пульсирует, как реагирует на малейшее движение. Фуго застонала, на этот раз не сдерживаясь, низким, гортанным стоном, подалась вперед к краю стола, ближе к нему. — Еще, — прошептала она хрипло. Наранча продолжал гладить круговыми движениями, то усиливая, то ослабляя нажим, наблюдая за каждым изменением в лице Паннакоты. Губы приоткрылись. Она больше не была холодной наставницей, она была женщиной, которая таяла под его пальцами. А потом она откинулась назад. Медленно, не в силах больше держать спину прямо, она легла прямо на разбросанные листки с примерами, на его тетрадь и учебник. Ее светлые волосы рассыпались по столешнице. Она была полностью открыта перед ним. Из влагалища стекала смазка, прозрачная и тягучая, она капала на стол, на листки с примерами, оставляя влажные пятна. Наранча собрал ее пальцем и размазал по половым губам, по складкам, по клитору. Они заблестели еще сильнее. Запах стал гуще, насыщеннее, и от него кружилась голова. — Вот здесь, — прошептала Фуго, и ее голос срывался на стоны. Она взяла его за запястье, направляя. — Здесь... да... чуть выше... медленнее... а теперь быстрее... Она держалась за край стола. Костяшки побелели. Грудь вздымалась часто и неровно. Ее бедра вздрагивали при каждом прикосновении, при каждом движении его пальцев. Она уже не контролировала себя, просто отдавалась ощущениям, позволяя ему вести. Ее стоны становились громче. Колени раздвигались шире. Спина выгибалась над столом. Наранча смотрел на нее и не мог поверить, что это происходило на самом деле. Он трогал ее. Она направляла, показывала, как ей нравится, и стонала от удовольствия. Он, Наранча Гирга, полный идиот, который бесил её тупостью, доводил Паннакоту Фуго до оргазма. — Наранча... — выдохнула Паннакота, и ее бедра задвигались навстречу его пальцам. — Не останавливайся... еще немного... да... да... ДА! Она кончила с громким, протяжным стоном. Ее тело содрогнулось. Влагалище запульсировало под его пальцами. Бедра сжались вокруг его руки, а потом обмякли, разъехались в стороны. Она лежала на столе, тяжело дыша, с закрытыми глазами и влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу. Наранча всё еще тяжело дышал, глядя на расслабленное, раскрасневшееся лицо Фуго. В голове был туман из возбуждения, благоговения и какого-то щемящего, почти болезненного счастья. И среди этого тумана всплыла одна давняя мысль. Она появилась после разговора с Мистой пару месяцев назад, когда они болтали о всякой ерунде. Миста рассказывал, как он делал какой-то девчонке кунилингус, что это самое крутое, что вообще можно сделать для девушки, как они с ума сходят, а после этого согласны вообще на всё. — Панни, — робко позвал Наранча. — Можно я в следующий раз... отлижу тебе? Глаза Фуго распахнулись мгновенно. Она приподнялась на локтях, уставившись на него с выражением крайнего изумления. Румянец залил лицо. Такой Фуго он еще не видел никогда. Она, всегда собранная и холодная, сейчас выглядела как девчонка, которой неожиданно признались в любви при всем классе. — Что?! — выдохнула Фуго. — Отлизать, — повторил Наранча с невинным видом. — Ну, кунилингус. Языком. Я всегда мечтал об этом. Миста рассказывал, как это круто, и что он обожает... — Миста?! — перебила Фуго, и ее голос взлетел на октаву выше. — Ты обсуждал это с Мистой?! — Не совсем. Он говорил, что это самое крутое, что можно сделать для девушки. Что они с ума сходят. И я подумал... может, я тоже... для тебя... Фуго резко села. Стянула юбку вниз, одернула пиджак, спустила ноги со стола. Ее лицо всё еще пылало, но теперь к румянцу добавилась та знакомая резкость, которая появлялась, когда она нервничала. — Ты хоть понимаешь, о чем просишь? — спросила она, и ее голос снова стал острым как бритва. — Сначала ты хочешь сделать кунилингус. Потом захочешь присунуть. А это, если ты не знал, приводит к беременности! Наранча моргнул. — Но я же не... — Ты не что? — Фуго скрестила руки на груди. — Не подумал об этом? Ты вообще редко думаешь, Наранча. А я должна думать за нас обоих. Тебе семнадцать! Я не собираюсь становиться матерью-одиночкой в мафии только потому, что тебе захотелось попробовать то, о чем рассказал Миста! — Фуго, послушай... — Нет, это ты послушай! — теперь они стояли лицом к лицу. — Я не боюсь секса. Я не боюсь близости. Но я боюсь последствий! Ты знаешь, что бывает с девушками, которые залетают в шестнадцать? Их вышвыривают из дома, и они идут на панель, чтобы заработать копейки! Она замолчала, тяжело дыша. Наранча смотрел на нее, на раскрасневшуюся, растрепанную, напуганную. Она продумала на десять шагов вперед, куда он обычно даже не заглядывал. Она уже допустила мысль, что это может зайти дальше. — Панни, — четко сказал Наранча, — я не собираюсь делать ничего, к чему ты не готова. Она молчала, глядя в сторону. Затем, не поворачиваясь, тихо произнесла: — Я не сказала, что не хочу. Наранча замер. Эти слова повисли в воздухе, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать их смысл. — Сначала ты покажешь Бруно, что не тупой и умеешь считать простейшие уравнения, а потом... — Фуго скосила губы набок. — Посмотрим. Может быть. Только может быть. И прекрати обсуждать меня с Мистой! Она схватила сумочку и вылетела в коридор, посмотрелась в зеркало, заорала, чтобы он закрылся за ней и ушла, хлопнув дверью. Наранча остался стоять, глядя ей вслед. Он даже не успел ей сказать, что он так и не решил сегодня ни одного примера, но, видимо, это уже было не так важно. К следующему занятию Наранча приступил твердой уверенностью, что сегодня всё получится. Но когда он увидел примеры, в голове снова стало пусто. Он решал, зачеркивал, начинал заново, снова зачеркивал. Карандаш ломался, новый тупился, ладони вспотели. Фуго сидела напротив, закинув ногу на ногу. Наранча всё равно смотрел на её юбку и думал о том, что под ней. Это тоже не помогало. Паннакота ерзала на стуле, сжимала бедра, то и дело поправляла волосы. Её лицо сохраняло ледяное выражение, но тяжелое дыхание и легкий румянец намекали, что она возбуждена так же, как и он. И это сводило с ума обоих. — У тебя все попытки мимо, — произнесла Фуго, откладывая его листок. — Я уже не знаю, что с тобой делать! — Может, не орать на меня?! — Наранча взорвался в ответ. — Может, если бы ты не сидела тут со своим «решай-решай», а нормально объяснила... — Я объясняла! Десять раз! Двадцать раз! Сто раз! Ты просто не слушаешь! Ты пялишься на мои ноги и думаешь только о том, как бы потрогать меня! — А ты не думаешь? Ты сама вся мокрая уже полчаса! Я вижу, как ты ерзаешь! На мгновение в комнате повисла тишина. Фуго замерла, и её лицо исказилось от гнева. А потом она взорвалась. Она схватила со стола его тетрадь, учебник, листки с примерами и швырнула всё на пол. Карандаши покатились в разные стороны. — Хватит! — закричала она. — Это бесполезно! Я месяц трачу на тебя время, силы, нервы, и ради чего? Чтобы ты не мог перемножить две дроби?! Ты не учишься, Наранча! Ты просто хочешь секса! — Это не так! Я выучил всю таблицу умножения! Но тебе всегда мало! Ты всегда требуешь больше! Ещё больше, ещё быстрее! Ты не учитель, ты... ты... — Кто?! — Фуго шагнула к нему вплотную. — Кто я? Скажи! Наранча сжал челюсть. — Ты хотел сказать, что я манипуляторша, да? — Фуго прищурилась. — Что я использую тебя, что я давалка. — Нет! — Панически завопил Наранча. — А разве не так?! — Фуго отступила на шаг, и её голос зазвенел от горечи. — Я даю тебе за примеры то, что обычно дают за деньги. Ты решаешь примеры — я раздвигаю ноги. Классическая схема. Я обычная давалка, просто с математическим уклоном. Так ведь? Так? Она почти кричала, и на глазах у нее заблестели слезы. Наранча смотрел на нее и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой комок. Она не просто злилась. Она ненавидела себя. — Это не так. — Да ну? — Фкго горько усмехнулась. — А как? Произошло то, во что Наранча бы никогда не поверил. Фуго заплакала. Тяжелые слёзы упали с ресниц и покатились друг за другом, как град. — Мне ведь говорили в суде, что я так и закончу, продавая себя задешево. Я даже не люблю тебя, — произнесла она. — Сначала я просто хотела впечатлить тебя, а потом мне понравилась власть. Мне понравился контроль, что ты делаешь всё, что я скажу, ради одного моего прикосновения. И тогда я захотела секса, а ты был доступным и послушным. Я знала, что делаю и что это не по любви. А раз любви нет — значит, это проституция. Просто вместо денег я беру плату алгеброй. Это низко с моей стороны, — добавила Фуго, шмыгая носом. — Прости. Она опустила голову и замолчала, ожидая его слов. Её плечи редко вздрагивали. Наранча стоял посреди разгромленной кухни, глядя на заплаканную Фуго, и внутри у него боролись два чувства. Первое — острое, горькое разочарование. Но второе чувство было сильнее. Оно пульсировало в паху, отдавалось в висках, туманило мозг. Он всё еще видел перед собой ее обнаженную, раздвигающую колени. Он всё еще чувствовал вкус ее кожи на губах и помнил, как она стонала, когда он гладил ее клитор. Он не мог отказаться от этого сейчас. Наранча глубоко вдохнул и заставил себя думать, как никогда раньше. Как подобрать слова, чтобы она не ушла, чтобы не разрушила всё, что между ними было. Плевать, любовь это или нет, он хотел женщину. — Фуго, — сказал он. — Посмотри на результат. Она подняла на него покрасневшие глаза. — Я научился решать дроби. Я выучил таблицу умножения. У меня была цель. У меня была мотивация, — с каждым словом Наранча говорил увереннее. — Я серьезно взялся за дело, и у меня получилось. Разве это плохо? Фуго молчала. Слезы всё еще текли. Между тем у него пульсировало между ног и уже начало тянуть в яйцах. Наранча сглотнул и сделал последний шаг. — Слушай, — сказал он, и голос его стал почти интимным. — Ты на взводе. Я тоже. Мы оба хотим одного и того же, но спорим уже полчаса. Может, сегодня возьмем перерыв? Фуго нахмурилась. — Ты сказала, что хочешь секса, — продолжал Наранча. — И я могу дать тебе сегодня просто так. Плата за потраченное время и нервы. За то, что ты терпела меня целый месяц. Хотелось схватить Фуго за плечи, хорошенько встряхнуть и прямо сказать, чтобы она уже соглашалась, потому что будет круто. Наранча был готов поклясться чем угодно, что это будут лучшие пятнадцать минут в её жизни, и он был больше, чем уверен в этом. Фуго хмурилась, она отвела взгляд сторону и молчала около минуты. — Неважно, — она закатила глаза. — Ты хочешь отлизать мне, так что давай, приступай. Это был восторг. Даже когда Бруно, наконец, впустил его в свою банду, Наранча так не радовался. Он сжал в кармане брюк презерватив. Острые уголки фольги впились в кожу, что слегка протрезвило. Фуго вытерла нос рукавом, сняла пиджак, расстегнула юбку и села на стул. Она помедлила пару секунд и следом стянула трусики. Наранча хотел пригласить ее на кровать, но в квартире было так грязно, что это даже могло бы сбить настрой. Наранча опустился на колени. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Он положил ладони на колени Фуго и медленно развёл их в стороны, открывая её полностью: влажную, розовую, с тёмными завитками волос и приоткрытыми складками, которые уже блестели от смазки. Он наклонился вперёд. Его дыхание коснулось кожи, и Фуго вздрогнула. Пальцы сжались на краю стола. Наранча широко провёл языком, от самого низа до клитора, впервые чувствуя её женщины. — Ох... — выдохнула Фуго, её голова запрокинулась назад. Наранча повторил движение, на этот раз медленнее, вдумчивее, пробуя каждый миллиметр. Его язык скользил по складкам, проникал между ними, обводил клитор круговыми движениями. Наранча прижался ртом плотнее. Его язык двигался быстрее, увереннее. Он нашёл клитор и начал ласкать его губами и языком. Фуго громко застонала и запустила пальцы в его волосы. — Да, здесь, — выдохнула она. — Не останавливайся... Он не останавливался. Он лизал, сосал, посасывал, гладил языком, и её смазка смешивалась с его слюной. Это было грязно, мокро, неловко, Наранча понятия не имел, что делает, и руководствовался только её стонами и тем, как она направляла его голову. Наранча Гирга впервые в жизни делал кунилингус девушке, в которую был безнадёжно влюблён. И это было лучше, чем всё, что он представлял. Челюсть ныла. Язык устал так, словно он целый день решал примеры устно, но он не мог остановиться. Каждый раз, когда он замедлялся, чтобы перевести дух, Фуго издавала жалобный разочарованный вздох. Ее пальцы сильнее сжимали его волосы. Она терлась о его лицо, ища лучшего трения. Клитор упирался в его нос, и она двигала бедрами, находя идеальный угол. В этом был особенный кайф, в том, как она использовала его лицо. А после Фуго сжала его голову между бедер, и Наранча не чувствовал дискомфорта, только тепло и густой женский запах. Он был в ловушке, но эта ловушка была раем. Наранча раздвинул пальцами ее скользкие половые губы, прижался ртом и начал сосать. Он лизал складки одну за другой, обводил языком вход, возвращался к клитору. Он пробовал разные движения: быстрые и короткие, медленные и широкие, круговые и точечные. Ее вкус стал ярче, насыщеннее. И тут Наранча понял, о чем говорил Миста. Это было реально круто. Не только потому, что он наконец-то прикоснулся губами к вагине, а еще потому что он чувствовал себя мужчиной. Он стоял на коленях перед женщиной, но это была поза охотника, который загнал добычу. Он чувствовал, словно выполняет сложную миссию, такую же важную, как задания Бруно. Только на заданиях он был обычным солдатом, а сейчас он был единственным, и он не имел права облажаться. Его челюсть гудела от усталости. Язык онемел, но Наранча продолжал посасывать клитор. Её стоны становились громче, а бедра дрожали всё сильнее. Неожиданно Фуго вздрогнула всем телом, толкнула Наранчу и резко упала грудью на колени. Она мелко дрожала, рука держалась между ног, и со стороны могло показаться, что Фуго мучается от боли. Наранча всё еще стоял на коленях, тяжело дыша. Его лицо блестело от её смазки, челюсть ныла, язык онемел, но он никогда в жизни не чувствовал себя лучше. Он смотрел на Фуго, которая медленно подняла голову, и её глаза затуманились. Она тяжело дышала через рот. — Это было приемлемо, — хрипло сказала Фуго. — Приемлемо?! — Чуть вскрикнув, возмутился Наранча. — Ты орала так, что весь Неаполь слышал! Фуго прищурилась, будто примеряла, куда лучше ударить, но вместо этого быстро натянула трусики и сказала, что ей нужно умыться. У Наранчи было ограниченное время, чтобы придумать, как уговорить ее остаться. Он соображал так, что от напряжения стянуло виски. Презерватив нагревал карман, а единственный шанс на близость с девушкой ускользал. Ничего не лезло в голову. Фуго хлопнула дверью ванной, и Наранча резко обернулся. — Давай займемся сексом. У меня есть презерватив, — выпалил он. — Я не кончу в тебя, честно, просто введу один раз и сразу же высуну, если ты скажешь. Пожалуйста, Паннакота, ты даже не представляешь, как я хочу это. Он говорил быстро, сбивчиво, захлебываясь словами. Фуго обнимала себя за плечи, прикрывая наготу, её брови нахмурились, глаза стали будто бы темнее. Физически ощущалось, как она взвешивает варианты. — Хорошо, — Паннакота легла животом на стол. Она оглянулась через плечо и сказала: — Если честно, я тоже хочу это почувствовать. Наранча чуть не кончил от одних только слов. Он судорожно рылся в кармане брюк, достал презерватив и разорвал упаковку дрожащими пальцами. Сердце колотилось, перед глазами плыло. Он перевернул презерватив не той стороной, попытался раскатать, попробовал снова. — Что ты там возишься? — Фуго стянула трусики и обернулась, смотря на него нахмурившись. — Это вообще-то сложно! Фуго хмыкнула. Наранча медленно приблизился, положил ладонь на ее ягодицы и медленно развел. Он провел членом по складкам и выдохнул. Прицелился, но промахнулся. Член скользнул, но не вошёл. Наранча попытался снова. Началась возня. — Да помоги ты себе рукой, — раздраженно проговорила Фуго. Наранча послушался, направил головку пальцами и наконец вошёл, чувствуя, как ее тело раскрывается перед ним. Она была горячей и тесной, а еще мокрой, из-за чего член скользил легко. Наранча замер на несколько секунд, давая себе привыкнуть. Затем он начал двигаться. Выходил почти полностью и снова входил, чувствуя, как тело принимает его глубже с каждым толчком. Фуго лежала, уткнувшись лицом в скомканные листки с примерами, и тихо стонала при каждом движении. Ее пальцы вцепились в край столешницы. Возможно, ей сейчас было приятно, в любом случае, она не высказывала обратного. Наранча наращивал темп. Медленные, осторожные толчки сменялись более быстрыми, более глубокими. Он наклонялся вперед, прижимаясь грудью к ее спине, целуя ее плечи, шею, всё, до чего мог дотянуться губами. Ее кожа была соленой от пота. Ее дыхание становилось рваным. Стол заскрипел под ними. Наранча потерял контроль. Он больше не думал о ритме, о нежности, о том, что нужно быть аккуратным. Его тело двигалось само по себе. Он держал ее за бедра и вбивался в нее в сломанном, рваном ритме. Быстрые, резкие толчки сменялись глубокими и медленными, затем снова быстрыми, без всякой системы. Фуго вскрикивала под ним. Ее пальцы побелели от напряжения. Лицо, прижатое к скомканным листкам с примерами, искажалось в гримасе наслаждения пополам с болью. Она повернула голову через плечо и прошипела: — Сбавь обороты, Наранча! Но он не мог. Он слышал ее слова, понимал их смысл, но тело не слушалось. Ему казалось, что если он замедлится сейчас, то умрет. Что эта энергия, бешеная и неконтролируемая, разорвет его изнутри, если он не выпустит ее. Его пальцы впивались в мягкую плоть, притягивая ее к себе с каждым толчком. Их тела встречались с влажными шлепками, от чего сносило крышу еще сильнее. Этот звук был грязным, откровенным, животным. Паннакота издавала странные звуки. Что-то между стонами удовольствия и возмущённым шипением. Будто ей было больно, и каждое движение приносило ей муку и наслаждение одновременно. Эти звуки сводили Наранчу с ума. Он не знал, останавливаться или продолжать. Он бился сильнее. Стол трясся. Листки с примерами сбились в ком под ее животом. Карандаши раскатились по полу. Фуго вскрикнула, и вскрик перешёл в гортанный вой. Она выла, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и всё её тело напряглось. С её губ сорвалось: — Ты мне сейчас матку порвёшь! Наранча не мог остановиться прямо сейчас. Он находился на небесах, будто ему разрешили побывать в раю пять минут, и он торопился прочувствовать всё блаженство вселенной. Ему нужно было успеть, но он не понимал, куда спешит. Напряжение в паху стало невыносимым, яйца поджались, мышцы живота напряглись. Наранча вбился в Фуго еще несколько раз и кончил, запрокинув голову и зажмурившись. Презерватив наполнился теплом. Наранча еще несколько раз двинул бедрами и остановился. Тяжело дыша, он навалился на Фуго сверху, прижимаясь грудью к ее спине. Выдохнув, он осторожно вытащил член. Презерватив блестел от ее смазки. — Ты вообще умеешь слушать? — Прорычала Фуго, толкнув его. Она осторожно сползла со стола, постояла секунду, держась за край столешницы, и повернулась к Наранче. Её лицо раскраснелось, волосы растрепались. — Ты, — сказала она ледяным тоном, — неотёсанное, неуправляемое, безмозглое животное. Ты долбился в меня как неандерталец! Я сказала тебе сбавить обороты, а ты что сделал? Ты начал ещё быстрее! Ты бил прямо в матку. Она сердилась, но не злилась. Сейчас она просто возмущалась. Наранча уже научился различать эти два состояния. — Прости... — пробормотал он. Фуго наклонилась, чтобы подобрать одежду, и ругала его последними словам, пока не оделась и не ушла, хлопнув дверью, но Наранча все еще слышал её голос в голове. Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок. На губах расплывалась широкая, идиотская, счастливая улыбка. — Я сделал это, — прошептал он. — Я реально сделал это. Он лишился девственности с Паннакотой Фуго. С девушкой, которая была умнее на миллион световых лет, с девушкой, чей стенд был самым опасным на всю Италию, и которая была прекраснее всех девчонок мира. Это реально случилось. У него до сих пор ныли мышцы и горели царапины от её ногтей. На языке всё ещё был её вкус. В ушах всё ещё звенели её стоны. Это был лучший момент в его жизни. Лучше, чем вступление в команду Бруно. Лучше, чем первая победа в драке. Лучше, чем всё, что было раньше. Фуго позволила именно ему быть с ней, а Наранча считал себя тупым и в чем-то недостойным её. Неделя пролетела, как сон. Наранча не мог прийти в себя, его обычная рассеянность перетекла в задумчивость, каждый раз, когда он видел Фуго, он видел только её образ, искаженный в экстазе. Он бродил по улицам с Гвидо и не слышал его трёп, он ходил выбивать долги, и Бруно каждый раз просил пересчитать выручку, но Наранча вспоминал, как за решенные примеры Фуго расстегивала пуговицы на пиджаке. Мир казался плоским. В пятницу, когда Наранча в очередной раз отложил пустой листок, Фуго смяла его, но не выбросила. Она держала его в кулаке, и костяшки пальцев побелели от напряжения. Тишина в квартире сгустилась, стала почти осязаемой. Наранча чувствовал, что сейчас что-то произойдет, и не ошибся. — Наранча, — тихо сказала Паннакота, — Ты с понедельника не решил ни одного примера. Ты вообще думаешь о математике? Он хотел соврать. Хотел сказать «да, я стараюсь, просто не получается». Но вместо этого он, глядя ей прямо в глаза, честно ответил: — Нет. Я думаю о тебе. Лицо Фуго вспыхнуло мгновенно. Краска залила щеки, шею, даже уши покраснели. Но это был не румянец смущения. Это был румянец ярости. — Обо мне?! — Фуго вскочила со стула. — Озабоченный, тупой дебил! Лучше бы ты думал о том, как Бруно будет тобой гордиться! Лучше бы ты думал о команде, о будущем, о чем угодно, кроме девок! — Она схватилась за голову, пальцы вцепились в волосы, и из её горла вырвался звук, похожий на рычание загнанного зверя. — Да как ты вообще!.. Она зарычала, сжав кулаки и зажмурившись. Затем открыла глаза, и в них плескался огонь. — Слушай меня внимательно, — произнесла Фуго дрожащим от ярости голосом. — Ты не смеешь даже дрочить на меня. Понял? Даже думать об этом не смей. Я тебе запрещаю. Я тебе дала не потому, что ты особенный, а потому что я была возбуждена. Это ничего не значит. И если ты хочешь снова меня выебать, то ты не будешь сидеть и пялиться на меня, как идиот, а отработаешь каждое пропущенное уравнение. И только тогда, — она ткнула пальцем ему в грудь, — я, может быть, подумаю о том, чтобы повторить. Она замолчала, тяжело дыша. Её палец всё еще упирался в его грудь. Наранча смотрел на неё, растрепанную и взбешенную, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Она была в ярости. Как же это было красиво. — Понял, — кивнул Наранча. Фуго села обратно, скрестила руки на груди. Она сверлила его взглядом, её лицо всё еще пылало после вспышки гнева, но дыхание постепенно выравнивалось. Она смотрела, как Наранча морщит лоб, как кусает губу, как выводит карандашом кривые цифры, как пытается решить уравнения. — Готово, — наконец, Наранча подвинул ей листок. Фуго взяла его, проверила первый пример, потом второй и третий. Её лицо оставалось непроницаемым, но Наранча заметил, как чуть дрогнули её губы. — Круто. Поздравляю. — Я же говорил, что смогу, — Наранча не удержал улыбку. — Не зазнавайся, — одернула его Фуго. Она подошла к нему вплотную, наклонилась и поцеловала в губы. Наранча перестал дышать, перестал думать, перестал существовать как отдельная личность. Он чувствовал только ее губы на своих, ее запах, тепло ее пальцев. Ему казалось, что мозги в прямом смысле вытекают из ушей, совершенно бесполезные, как и говорила Фуго. — Это аванс за два правильных примера, — Паннакота отстранилась. — Я решил только два примера? — Удивился Наранча. — Ну, точнее один с половинкой, но я закрыла глаза на ошибку. Наранча выпалил первое, что пришло в голову и что волновало его последний месяц: — Какие парни тебе нравятся? Фуго замерла. — Что? — переспросила она. — Ну... парни, — промямлил Наранча, уже жалея о своём вопросе. — Какие тебе нравятся? Высокие? Умные? Богатые? Харизматичные? Ну... типа... что тебе нужно от парня? — Наранча, — чуть ли не по слогам произнесла Фуго. — Ты думаешь, что мы встречаемся? — Ну, не совсем. Но мы же... — Мы переспали, — отрезала Фуго. — Один раз. И это то не значит, что у нас любовь или что я твоя девушка. Наранча почувствовал, как внутри что-то умерло. — Я хочу, — начал он дрожащим голосом, — чтобы у нас всегда был интим. И для этого нам, наверное... наверное, нужно стать парой? — Боже, блять, Наранча, — Фуго закатила глаза. — Я же уже говорила, что не люблю тебя. Я не хочу быть парой. У нас договор, только валюта в нём петтинг. Ты решаешь примеры — ты получаешь доступ к моему телу. Ты заваливаешь неделю — остаёшься ни с чем. Она скрестила руки на груди и посмотрела на него с вызовом. — Так что выбирай: либо ты сейчас устраиваешь истерику и уходишь, либо садишься и решаешь. Что ты выбираешь? Наранча долго смотрел на неё. В голове боролись обида и желание, гордость и страсть. Обида кричала: «Она использует тебя!» Желание шептало: «Останься, когда ты еще потискаешь её сиськи?» Он смотрел на изгиб её шеи, на тонкие запястья, на губы, и до него дошло: когда и при каких обстоятельствах ему ещё даст такая великолепная девушка, как Паннакота Фуго? Наранча взял карандаш. — Я выбираю решать, — сказал он тихо. Даже если он заработает все деньги мира, даже если станет капо, или боссом, или президентом. Девушку вроде Фуго нужно не просто купить, её ещё нужно развлекать разговорами, поступками, остроумием, в конце-то концов. А что у него было? Он был тупой. Он не читал книг, не разбирался в искусстве, не мог поддержать беседу о философии. Его ничего не интересовало, кроме как бездельничать, есть пасту и иногда избивать должников. О чём он мог с ней говорить? О том, как прошёл его день? И при этом каким-то чудом, в которое он сам до конца не верил, Фуго позволила ему прикасаться к себе. Она позволяла ему целовать свою грудь, лизать себя между ног, входить в неё. Она стонала под ним и называла хорошим мальчиком. Это было больше, чем он заслуживал. Больше, чем он мог мечтать. И если для этого нужно было решать дурацкие примеры и молчать, то, что ж, он будет терпеть. Он молча решал уравнения, которые не до конца понимал. Он решал их час. Он не помнил, когда так старался в своей жизни. Казалось, семнадцать лет он жил одним днём, особо не напрягаясь, и впервые столкнулся с реальными трудностями. Фуго проверила ответы. — Лучше, чем я ожидала, — произнесла она. — Этого достаточно? — уточнил Наранча. Фуго помолчала. Она наклонилась и поцеловала его в губы второй раз за вечер. Наранча чувствовал, как тает, мысли исчезли, обиды растворились моментально. Весь мир сузился до её губ. И тогда Наранча осмелел. Его руки, которые до этого беспомощно лежали на коленях, медленно поднялись и легли на её талию. Фуго не оттолкнула его. Его ладони скользнули выше, по спине, по лопаткам, притягивая её ближе. Затем ниже, на бёдра, на ягодицы, поверх юбки. Он лапал её везде, до чего мог дотянуться, и она позволяла. Наранча оторвался от её губ и прижался к шее. Он целовал её ключицы, плечо, спускаясь всё ниже. Фуго тихо выдохнула и чуть откинула голову назад, открывая ему доступ. Её пальцы запутались в его волосах. Его рука скользнула вниз, по животу, по бедру, и остановилась у края юбки. Он протиснул руку между её ног. Фуго тихо застонала. — Хватит, — прошептала она, отстраняясь. Её лицо раскраснелось, дыхание было рваным. — На сегодня хватит. Сегодня не получится. — Что не получится? — не понял Наранча. — То, на что ты надеешься, — она говорила отрывисто, глядя куда-то в сторону. — Почему? — нахмурился Наранча. — У меня «эти» дни, — Фуго сказала таким тоном, словно это всё объясняло. — Ты что-то запланировала? — переспросил Наранча, сбитый с толку. — Какие-то важные дни? Типа... совещание? Встреча? Фуго уставилась на него. — Ты издеваешься? — её голос зазвенел. — «Эти» дни, женские. — Ты типа ходишь в термы по этим дням или что? У тебя там какие-то ритуалы? — У меня месячные! — Фуго покраснела. — Ты вообще знаешь, что это такое, или твоё образование ограничивается таблицей умножения?! Наранча прикусил язык. Ему почему-то сейчас сильно не хотелось нервировать Паннакоту. — Ладно, тогда… — начал он. — Я могу отсосать тебе, — небрежно бросила Фуго. Наранча забыл, как дышать. — Серьёзно?! — Завопил он. — Конечно, я хочу! Мне больше ничего в этой жизни не нужно. Фуго долго смотрела в сторону. Затем она повернулась к Наранче и одним движением опустилась перед ним на колени. Это было так неожиданно, так неправильно и так возбуждающе одновременно, что у Наранчи перехватило дыхание. Гордая, недосягаемая, язвительная Фуго стоит перед ним на коленях. — Предупреждаю сразу, я никогда этого не делала, — сказала она и стянула боксеры. Его член, уже твердый и пульсирующий, оказался прямо перед её лицом. Фуго смотрела на него с оценивающим выражением, словно прикидывая, с какой стороны подступиться. Затем обхватила пальцами основание и провела языком по головке. Наранча застонал и вцепился в край стула. Этого одного прикосновения было достаточно, чтобы у него перед глазами поплыли звёзды. Он чувствовал тепло её рта, влажность, лёгкое касание зубов, и это было настолько лучше всего, что он даже не мог ничего привести в пример. Фуго, кажется, увлеклась. Она пробовала разный ритм. Она не могла взять глубоко, что, в целом, и не требовалось. Хватало того, что её язык скользил по стволу, пальцы сжимали у основания, а дыхание было горячим и частым. Её голова двигалась ритмично, губы скользили по коже, и Наранча чувствовал, что долго не продержится. Фуго не отстранялась, набирая темп. Она сжала пальцы сильнее и ускорилась, и это стало последней каплей. Наранча схватил ее за волосы, чтобы оттолкнуть, но замер из-за неконтролируемой дрожи в бедрах. Фуго держала его член до последнего, а затем отстранилась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Её лицо было невозмутимым. — Доволен? — Спросила она, поднимаясь с колен и поправляя юбку. Наранча вжимался в стул и не мог отдышаться. Его грудь вздымалась и опускалась, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояла картина, как по губе Фуго катится капля спермы. Он чувствовал, как внутри закипает смесь шока, благоговения и какого-то дикого, неконтролируемого восторга. — Ты что, проглотила? — выдохнул он наконец, и его голос сорвался почти на крик. — Да, — ответила Фуго ровным тоном. — Ты накончал примерно на чайную ложку. Думал, я подавлюсь? Наранча сглотнул. Он всё еще сидел на стуле, пытаясь отдышаться после минета, но мысли уже бежали дальше, где она снова лежала под ним. Он хотел её так сильно, что это сводило с ума. Он готов был на всё. — Панни, — серьёзно сказал Наранча, — Я очень хочу заняться с тобой сексом ещё раз. Чего бы это ни стоило. Фуго медленно повернулась. — Это серьезное заявление, Наранча. Это стоит очень много. Прямо очень, — она задумалась. Её пальцы легко постукивали по локтю, пока она прикидывала варианты. — Бруно постоянно спрашивает о твоих успехах. Он ждёт результатов, и я должна их предоставить. Поэтому сделаем так: ты напишешь что-то типа контрольной. Примеров десять. Я покажу их Бруно, он увидит, что ты умеешь решать по действиям, и всё. Наконец, я могу тратить свободное время на себя. Это будет доказательством того, что мы здесь не только ебались. Наранча кивнул. Десять примеров не так уж и много, когда на кону стоит перепихон с Паннакотой Фуго. Даже можно сказать, это очень дешево. Он решал примеры с такой мотивацией, какой у него не было никогда в жизни. Даже когда Фуго впервые показала ему грудь — всё это меркло по сравнению с тем, что горело в нём сейчас. Он решал задачи до обеда, когда все ждали приказов Бруно, потом после обеда, когда приходил с патруля, потом вечером, пока ждал ужин. Он аккуратно переписывал в чистовик решение, чего раньше никогда не делал. Фуго проверяла его черновики с хмурым лицом, губы поджаты, брови сведены к переносице. Она почти не разговаривала с ним после того вечера. Никаких личных разговоров, никаких намёков. Фуго молча забирала листки, проверяла и возвращала. Иногда она хмурилась ещё сильнее, однажды она дала Наранче по макушке со всей силы, чтобы он соображал лучше. Одним особенно тихим вечером Фуго неуверенным голосом позвала Наранчу. Она крутила в пальцах ручку, смотрела на столешницу и не двигалась. — Мы же все еще друзья? — Спросила она. Наранча не понял, что она имеет ввиду. — Если ты больше не хочешь со мной тесно общаться, — объяснила она, — то мы можем быть просто коллегами. Если ты считаешь меня шаболдой и тебе противно то, чем мы занимались... Миллион мыслей одновременно взорвались в голове Наранчи. Нужно было быстро что-то придумать. Как-то так сказать, чтобы Фуго и не чувствовала себя потаскухой, и чтобы не подумала, что теперь они могут не тискаться после репетиторства. Наранча судорожно соображал. С чего она вообще начала этот разговор? Все кончено? Но почему сейчас, когда они почти дописали этот дебильный тест-доказательство? Когда секс вот он, руку протяни. — Ты что, дура? — Сорвалось с его губ. Фуго резко повернулась на него. Такого ответа она явно не ожидала. — Я не считаю тебя шаболдой, — продолжил Наранча, и слова полились сами собой. — Я никогда так не считал. Ты самая умная, самая красивая, самая... самая вообще всё на свете. И то, что мы переспали пару раз, ну и что? Ты же это делаешь только со мной, да? Он замолчал. Фуго смотрела куда-то в сторону, на стены. Она снова повернулась к нему. — Я люблю тебя, — сказала она. — Но как друга. Это так неправильно… Я просто шлюха, которая оправдывается какой-то тупой причиной, лишь бы не признаваться в распущенности… — Да о чем ты, Панни?! — Перебил ее Наранча. — Мы ведь обсуждали это! Это плата за услугу, за твои нервы и время. — И это называется проституцией, тупой ты дебил! — Заорала Фуго в ответ. — Нет, это называется как-то иначе, я уверен в этом! Фуго закусила губу. Её лицо исказилось от боли, что было совсем на неё не похоже. — Нам нужно прекратить, — наконец, сказала она. — Это размывает границы нашей дружбы. Ты мой единственный друг, это было неправильно с самого начала. Я воспользовалась твоей привязанностью, а теперь я должна это прекратить, пока не стало хуже. Она подняла на него глаза, и в них стояла та самая боль, которую она так редко показывала. — Мне очень неприятно это говорить, но так будет правильно. Перед глазами поплыло. Оставалось совсем немного, чуть-чуть потерпеть, и они бы снова занялись сексом, но теперь все разрушено. Наранча отказывался в это верить. Она же пообещала! Правильно говорил Миста, что у девчонок мнение меняется каждые полчаса. — Мне нахуй не нужны твои академические успехи, — Фуго обняла себя за локти. — Мне плевать, выучишь ты математику или останешься тупым на всю жизнь. Я с тобой вожусь, потому что Бруно попросил. И мне нравится то, что между нами происходит, вот и всё — Тогда зачем ты всё усложняешь? — выкрикнул Наранча. — У тебя что, есть кто-то другой, и ты ему поклялась в верности? Кого ты нашла? Гвидо? Ты к нему уходишь? К Леону? К Бруно? Ты что, не можешь держать ноги вместе? Звук пощёчины оглушил его. Перед глазами поплыло. Понадобилось несколько секунд, чтобы мир перестал крутиться. — Не смей даже намекать на подобное, — прошипела Фуго ледяным, дрожащим от ярости голосом. — Если ты ещё раз позволишь себе такие слова, я активирую стенд и растворю тебя нахуй. Ты понял?! — Она схватила сумочку, резко смахнула в нее свои вещи. — Пошел ты в пизду, Гарга. Мудак. Наранча даже не стал останавливать её. Щека горела от пощёчины, в ушах звенело, а перед глазами всё ещё стояло её лицо, искажённое яростью. Он прижимал ладонь к горящему следу на коже и пытался осознать, что только что произошло. Он сам не верил, что сказал. Слова сорвались с языка прежде, чем он успел подумать. Он не думал, что она ходит по мужикам, просто тупая детская обида заставила его выплюнуть самую грязную, самую обидную ложь, какую он только мог придумать. Он закрыл лицо руками и застонал. Что он наделал? Фуго уже почти раздвинула ноги во второй раз, надо же было все испортить… Где-то в глубине души Наранча понимал, что она была права. Их отношения действительно размывали границы, и он уже не мог разделить секс от дружбы. Он даже начинал думать, что влюблён в неё. Теперь он даже дружбу не вернет, потому что наговорил ужасных вещей, и Фуго его ненавидит. И Бруно сильно расстроится, если узнает, что они опять прекратили заниматься. Леон учил его быть мужчиной. Хотя он говорил так, когда выпивал лишнего, и его язык заплетался, но суть была в том, что мужчина отвечает за свои поступки. Наранча подумал, что если сильно уговорить Фуго, то она простит его. Он признает ошибку, извинится, обнимет её, сделает комплимент, и они снова станут друзьями. По крайней мере, Миста рассказывал, что так мирится с девчонками. Проблема была в том, что Фуго не обычная девчонка. Она психанутая злобная стерва, которая может избить человека до полусмерти только кулаками. Она выпускала Purple Haze, когда хотела припугнуть, она не боялась даже Бруно и, наверное, единственная в команде могла переходить на личности в споре с ним. Она была категоричной, бесстрашной и злой. Наранча опасался её. Днём он намёками выяснил у Бруно, где прячется Фуго. Показал чистовик с примерами, сказал, что Фуго от него устала, но они честно занимались. Бруно был счастлив. Он улыбнулся кончиками губ, его взгляд потеплел. — Я никогда не сомневался в тебе, — Бруно похлопал Наранчу по плечу. — Ты же понимаешь, зачем это было? «Чтобы увидеть голые сиськи», — подумал Наранча. — Ты доказал в первую очередь себе, что можешь достигнуть поставленной цели, — продолжал Бруно. — Ты можешь достичь успеха, если приложишь усилия. Когда есть цель и мотивация — ничто не кажется невозможным. Наранча грустно вздохнул. Хотя бы один раз, но у него был секс, это уже повод для гордости. Зато какой это был раз! Фуго тогда обзывала его последними словами и что-то говорила про матку, Наранча правда не запомнил что, но, кажется, ей понравилось. Нужно было увидеть ее сейчас же и попросить прощения. Может, она сжалится и разрешит хотя бы потискать ее грудь? Бруно сказал, что Фуго должна быть в кабинете, наверное, проверяет бухгалтерию или просто прячется от всех, чтобы почитать в тишине. Наранча шёл по коридору, заново продумывая речь, но каждый раз менял или забывал слова. Он осторожно постучал в дверь и вошел. Фуго сидела за столом, сгорбившись, и даже не подняла головы, когда услышала шаги. Но когда она выпрямилась и увидела, кто вошел, она вздрогнула, тут же опустив взгляд. В кабинете повисла тишина. Тяжелая, вязкая, наполненная всеми невысказанными словами, которые накопились между ними за последние сутки. Наранча мялся у двери. — Привет, — начал он. Фуго не ответила. — Я пришел извиниться. Я наговорил лишнего, потому что хотел перепихнуться по-быстрому, а ты начала говорить про… Э-э-э… отношения, что все нужно прекращать, а мы почти еще раз, ну… Наранча замолчал, обдумывая, что сказать дальше. — Это я должна извиняться, — тихо сказала Фуго. — Мне не стоило всё это начинать. Я втянула тебя в эту историю. Я просто хотела узнать, как это, заняться сексом по своему желанию. Ты просто оказался рядом, и я воспользовалась этим. — Да как ты не понимаешь! — вскрикнул Наранча, и в его голосе прозвучала смесь отчаяния и облегчения. — Я тоже этого хотел! Ещё больше, чем ты! Мне уже семнадцать, блин, а я никогда не был с девчонкой! На меня и так никто не смотрит, потому что я дебил. Я думал, что умру девственником. Да я готов был решать эти примеры до посинения, я бы для тебя что угодно сделал, лишь бы ты дала мне! Фуго нервно засмеялась. — Боже, Наранча, думай, что ты несёшь. Наранча улыбнулся в ответ. — Я ни о чём не жалею, даже если ты пользовалась мной. Это даже по-своему круто, я себя чувствую особенным. Фуго резко посмотрела на него, заливаясь румянцем. — Прекрати, блин! Это не то, чем нужно хвастаться! — Сейчас я хотя бы знаю, как это круто с девчонками, — продолжил Наранча. — Всё, что Гвидо рассказывал про секс — это реально так и есть. Ну, может, не совсем так, но близко. И я рад, что моей первой была не какая-то случайная девка, а ты. Фуго закрыла лицо ладонями и скатилась в кресле. — Хватит, — простонала она. — Я чувствую себя грязной портовой шлюхой, которая даёт всем подряд. Я не знаю, как дальше с этим жить. Они замолчали. Наранча все никак не мог понять, почему девчонкам это так важно. Подумаешь, они трогали друг друга под натянутым предлогом. Ему было на это так все равно, даже если бы Фуго переспала со всем районом, она оставалась крутой и горячей. Актрисы кино тоже постоянно меняют парней, но Наранча все равно дрочил на них и верил, что американская красотка обратит на него внимание. — Ты предложила, и я не смог отказаться. Кто вообще будет отказываться от подобного, сама подумай? Гвидо говорит, если девушка просит, ей нужно оказать внимание. — Ты не понимаешь, — Фуго покачала головой. — Девушка должна хранить себя. — Для кого? Панни, ты в мафии, тут одни уроды. — Для мужа, Нара! — Фуго закатила глаза. — Не знаю, просто… Вообще, для всего, неважно. Она щипала себя за колено, собирая пальцами нейлон. — Мы же все еще друзья, да? — Уточнил Наранча. — Ты простишь меня? Наранча подошел ближе, он наклонился, чтобы заглянуть Фуго в лицо. Он вдруг подумал, что дружба с Паннакотой ему важнее, чем пять минут чего-то близкого к сексу. Все же она вытащила его из помойки и уговорила Бруно оплатить операцию на глаза. Правда потом она периодически избивала его, но била она не настолько сильно, чтобы жаловаться. — Да, наверное, я прощаю тебя, — Фуго смотрела себе на колени. Наранча мягко обнял ее. Она пахла мылом и шампунем. Она была такой тонкой, что выступали кости. В груди медленно распускался узел, который скрутился в груди после вчерашней ссоры. Наранча сильно любил её. Они крепко обнялись, как люди, которые только что едва не потеряли друг друга.