Русская душа

Новгород и Чудское озеро, XIII век, начало апреля 1242 года. Зима выдалась для Новгородской земли тяжёлой. Ливонский орден, подкреплённый поддержкой Тевтонского ордена, усилил натиск на русские рубежи, стремясь захватить Псков и подчинить Новгород. За это время Александр Ярославич сумел собрать силы, изгнать врага из Копорья и освободить Псков в марте. Эти победы подняли дух войска, но решающая схватка была впереди. С января Новгород жил в напряжении: собирались дружины, кузницы дымили денно и нощно, готовя оружие, а вече решало, как лучше встретить врага. Александр Ярославич, молодой, но уже прославленный полководец, тем временем выстраивал хитроумный замысел, чтобы заманить тяжеловооружённых рыцарей на хрупкий лёд и окружить их. Я всё это время не сидела без дела. С зимы я помогала в составлении планов, обсуждая с дружинниками маршруты и возможные засады, хотя моё мнение часто воспринималось как диковинка — девка, да ещё и размышляющая о ратных делах! Чаще всего я общалась с отрядом Новика, став для них почти родной. С Александром Ярославичем у нас сложились особые отношения — он стал видеть во мне сестру, хоть я и была старше по годам. Но он, как истинный князь, считал себя старшим, оберегая меня с тёплой, но твёрдой опекой, что порой раздражало, но чаще согревало. Тренировалась я неустанно: физически — с мечом и копьём, закаляя тело, и ментально — учась управлять связью с людскими душами. Однако одна мысль не давала мне покоя: все, от Новика до князя, запрещали мне участвовать в сражениях. «Ты — душа наша, Лиза, не ратник», — твердили они, и это бесило меня до дрожи. Я не могла оставаться в стороне, когда люди, чьи страхи и надежды, которые я ощущала как свои, шли на смерть. Зима покидала эти земли с тяжёлым сердцем, словно древний страж, не желающий сдавать рубежи, но апрель уже наступал на пятки, принося с собой влажный дух талого снега и сырости, что пропитывала всё вокруг. Утро в Новгороде встретило нас хмурым ликом: небо, затянутое низкими свинцовыми тучами, казалось, пригибало к земле своей тяжестью, а ветер, всё ещё колкий, гнал по двору крохотные льдинки, что впивались в кожу, словно мелкие жала. Я стояла во дворе терема, наблюдая, как дружина собирается в бой. Лица воинов, задубевшие от непогоды и долгих месяцев невзгод, были сосредоточены и угрюмы. Но в каждом их жесте читалась затаённая тревога, почти физически ощутимая, как ледяной озноб. Они проверяли клинки, проводя точильными камнями по лезвиям, что тускло мерцали в сером свете, затягивали ремни на доспехах из грубой кожи с нашитыми железными бляхами, переговаривались сиплыми, сдержанными голосами, обсуждая, что ждёт их впереди. Воздух был густым от запаха металла, мужского пота и сырого дерева от телег, нагруженных едой и снаряжением, а звуки — резким скрежетом стали, скрипом кожаных уздечек и глухими ударами из кузницы неподалёку, где спешно правили сломанные древки копий. Я знала, что грядущее сражение станет судьбоносным, великой победой Александра Ярославича над Ливонским орденом на Чудском озере. В моём далёком 21 веке учебники и хроники расписывали, как русские рати, применив хитроумные засады и воспользовавшись хрупкостью льда под тяжёлыми латами крестоносцев, сокрушили врага, истребив изрядную долю их войска. Но здесь, в этом времени, я была связана немотой: не могла ни предсказать, ни выдать правду, лишь подталкивать, направлять, ощущая, как невидимый аркан стягивает горло при малейшем порыве заговорить о грядущем. Мой взгляд скользил по людям, по их усталым, но непреклонным лицам, и их чувства лишь касались меня, словно речные волны касаются утёса. Страх, укрытый под личиной суровости, надежда, хрупкая, но живучая, и ярость, пылающая, как жар в кузнечном горне, направленная на захватчиков, что дерзнули вторгнуться на их землю. За месяцы в Новгороде я приноровилась справляться с этой незримой связью с душами людей, не позволяя их переживаниям захлёстывать меня с головой, как в первые дни. Эта близость к их душам одновременно страшила и наполняла меня силой. Я понимала, что нужна им, что моё место — среди них, на поле брани, а не в укрытии за стенами терема, как того желал Новик. Среди суетящихся дружинников я разглядела знакомые лица — Григория, Фёдора, Семёна и Яшку, тех самых воинов Новика, с которыми мы сблизились за это время. Григорий, долговязый, с лицом, словно вытесанным из грубого камня, осматривал свой щит, проверяя, не треснула ли какая из досок, и время от времени рявкал на Фёдора, чьи светлые кудри выбивались из-под шерстяной шапки, пока тот возился с креплением седла. Семён, как обычно, держался особняком, сидя на бревне и протирая свой старый меч, его взгляд, затенённый грузом былых потерь, был устремлён куда-то за горизонт. Эти четверо стали для меня почти семьёй за последние месяцы; их искренняя забота и редкие, но меткие подколы помогали мне не сломаться под тяжестью ответственности за чужие души. Но были и другие, тоже из отряда, с кем я познакомилась уже здесь, в Новгороде. Это были Мирон, приземистый, коренастый воин с густой чёрной бородой, что вечно напевал под нос старые песни, даже в самые мрачные часы, и Яков, худощавый, с острым носом и быстрыми, почти птичьими движениями, чьи глаза всегда искали, чем бы поживиться или пошутить. Ещё был Тихон, молчаливый гигант с лицом, изрытым оспинами, чьи огромные руки могли согнуть железный прут, но который, как я узнала, с нежностью возился с лошадьми, будто с малыми детьми. Эти трое встретили меня с недоверием, когда я впервые с ними познакомилась, но за недели совместных трудов и тренировок их холод начал таять, хотя до полного принятия было ещё далеко. Мирон, заметив меня, прервал своё бормотание и криво ухмыльнулся, его голос был низким, с хрипотцой: — Эй, Лиза, неужто и ты с нами на битву собралась? Или просто посмотреть, как мы немцев в озеро загоним? Я подошла ближе, скрестив руки на груди, и с лёгкой насмешкой отозвалась: — С вами, Мирон, и не сомневайся. А вот ты, коли будешь свои напевы горланить на поле, больше одного-двух не одолеешь — спугнёшь остальных, как медведь из чащи. Яков, возившийся с ремнём своего доспеха, хохотнул, его глаза блеснули озорством: — А что, может, и к добру! Пусть драпают, а мы их в спины кольнём. Но ты, Лиза, держись за Тихоном: он как стена, ни одна стрела не пробьёт. Тихон, стоявший рядом и гладивший морду своего коня, лишь хмыкнул, не поднимая глаз, но его губы дрогнули в намёке на улыбку: — Не трепись, Яков. Я за ней пригляжу, коли что. Я ощутила его тёплую тень заботы, пусть и скрытую под привычной угрюмостью. Григорий, узрев наш разговор, шагнул ближе, его тон был резким, но с дружеской подоплёкой: — Вы, молодняк, языками бы меньше мололи, а руки делом заняли. Лиза, ты б не слушала их россказней, а то Мирон тебе таких баек наплетёт, что сама в лес за медведем побежишь. Я усмехнулась, забавляясь тем, как Григорий, будучи ровесником этим троим, если даже не младше, величает их молодняком, ибо сам раньше их оказался в отряде. Их добродушные подколы забавляли меня. — Не переживай, Григорий. Я их насквозь вижу, как и тебя. Лучше сам не отставай, а то Фёдор с Семёном тебя за лодыря примут. Фёдор, услышав это, громко расхохотался, хлопнув Семёна по плечу: — Слышь, Семён, она нас раскусила! А я ж говорил, что Лиза не из робких. Пусть идёт с нами — немцам худо придётся! Семён лишь покачал головой, его взгляд остановился на мне: — Идти-то пусть идёт, да только не лезь вперёд всех. Мы за тебя не против, но Новика переубедить — дело нелёгкое. Я кивнула, ощущая, как их поддержка, пусть и с оговорками, придаёт мне решимости. Я направилась к Новику, которого нашла у кузницы, где он обсуждал с мастером спешный ремонт копий. Его мощная фигура, укутанная в меховой кафтан, возвышалась над прочими, а голос, глубокий и властный, раздавал указания с такой твёрдостью, что возражений быть не могло. Кузнец, крепкий мужик с лицом, закопчённым сажей, согласно кивал, стирая пот со лба заскорузлой тряпицей, а искры из горна, где плавилась сталь, разлетались, словно крохотные светлячки, шипя, падая на влажную землю. Но я видела, что за этой маской уверенности кроется беспокойство, особенно обо мне. Я шагнула ближе, ощущая, как его взгляд, тяжёлый, но полный тепла, окидывает меня, и без обиняков выложила то, что давно наболело. — Новик, я не хочу больше оставаться в стороне. Дай мне доспехи и оружие. Я должна быть с дружиной, стоять плечом к плечу с ними. Сарафан в бою — лишь помеха, за всё цепляется, да и от клинка не спасёт, — мой голос звучал твёрдо, как зимний лёд, но я заметила, как его черты лица омрачаются, как брови сходятся в суровую складку, а губы стискиваются в узкую полоску. — Ни за что, Лиза, — отрубил он. Его слова ударили, как молот по железу, весомо и бесповоротно. — Это не твоя стезя. Ты — душа наша, как сама молвила. Твоя жизнь — не только твоя, она для всех нас. Если с тобой беда стрясётся, кто поднимет дух людей? Кто станет их опорой? Ты должна быть под защитой, в тереме, под крепкой стражей. Его речь, хоть и рождённая из искренней тревоги, полоснула меня, как остриё ножа. Гнев, холодный и жгучий, поднялся во мне, но я удержала его, не дав вырваться наружу. — Именно потому, что я душа, я должна быть с ними, Новик, — возразила я, мой голос оставался ровным, но в нём звенела непреклонность. — Если я — их душа, как я могу укрываться, когда они идут на погибель? Мне нужно видеть их, быть рядом, поднимать их дух. Иначе что во мне проку? Ты сам называл меня их светочем. Как я могу сиять, запертая за стенами? Он долго смотрел на меня, его тёмные, как ночной мрак, глаза отражали внутреннюю борьбу — между стремлением уберечь и признанием моей правды. Его кулак слегка сжался, а лицо, твёрдое, как каменный утёс, на мгновение дрогнуло, но он лишь мотнул головой, отворачиваясь к кузнецу, будто ставя точку в споре. — Не о чём говорить. Останешься здесь — и всё, — бросил он, не глядя на меня, и я почувствовала, как его беспокойство, смешанное с упрямой решимостью, сталкивается с моим горьким разочарованием, оставляя привкус полыни на языке. Но я не сдавалась, пыталась ещё не раз переубедить Новика. Однажды, когда он вновь отказал, я, полная досады, пробормотала себе под нос, не сдержав раздражения: — Упрям, как бык старый, только и знает, что «нет» да «нет»... Новик резко обернулся, его глаза сверкнули, и он рыкнул, шагнув ко мне: — Что ты там бормочешь? Я дёрнулась, сердце ёкнуло, и, нервно хмыкнув, поспешно отозвалась: — Да ничего, ничего! — и, резко развернувшись, пошла прочь быстрым шагом, слыша сзади смех Плескова и Борска, что стали невольными зрителями этого мгновения. Их хохот, добродушный, но поддразнивающий, провожал меня, пока я не скрылась за углом терема, чувствуя, как щёки горят от неловкости. После ещё одного спора я заметила, как неподалёку Александр Ярославич, окружённый несколькими дружинниками, отдавал указания. Новик, отойдя от меня, направился к нему, и я уловила обрывки их разговора, когда они отошли чуть в сторону. Князь, высокий и подтянутый, с проницательным взглядом, говорил негромко, но с весом, его голос был как твёрдый гранит: — Новик, дружина твоя должна быть на левом крыле, когда подойдём к озеру. Держи их в кулаке, рыцари хитры, могут ударить с фланга. Новик кивнул, его лицо было серьёзным, но в тоне сквозило уважение: — Будет сделано, княже. Мои люди не подведут, каждый знает своё место. Но вот Лиза... она рвётся в бой, а я не могу её отпустить. Она слишком важна для нас. Я уловила не только общую тревогу в его словах, но и что-то личное. Не просто «для нас» — для него. Именно ему я была слишком важна. — Так вот в чём дело, — прошептала я себе под нос, и на душе стало тяжело от его страха за меня. Александр Ярославич нахмурился, его светлые глаза на миг сузились, но затем он вздохнул, положив руку на плечо Новика: — Понимаю твою тревогу, но если она так решила, может, в этом есть её сила. Мы с тобой приглядим за ней, но не держи её в узде, коли она сама идёт. Её дух станет нашим оружием. Я, хоть и не слышала всего, ощутила, как глубокое доверие между ними заставило Новика слегка склонить голову в знак согласия с княжеской волей. Но в этом кивке не было покоя, лишь вынужденное принятие. И я поняла: Новик не оставит попыток меня отговорить. Не добившись в итоге согласия от Новика, я, полная досады, но не сломленная, направилась к князю сама, найдя его у конюшен, где он осматривал боевых скакунов, подбирая самого крепкого для боя. Его статная фигура излучала непоколебимую уверенность, а острый взгляд, словно наконечник стрелы, следил за каждым движением конюхов с внимательностью военачальника. Я ощущала его внутреннюю силу — холодную, как сталь, решимость и лёгкое беспокойство за исход сражения, которое он умело прятал под маской спокойствия. Но когда его взгляд упал на меня, в нём мелькнула мягкость, и я уловила тёплую, почти родственную нотку, что начала зарождаться между нами ещё с того памятного вече. Сердце моё вновь затрепетало от благоговения — стоять перед ним, чьё имя переживёт века, было как прикосновение к вечности. Я не стала тратить время на околичности, изложив свою просьбу прямо, как удар копья. — Княже, я не могу остаться в тереме. Хочу идти с дружиной, биться с ними бок о бок. Я не могу смотреть издалека, как люди идут на смерть, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза, чувствуя, как его эмоции — интерес, сомнение, но и признание моей воли — вплетаются в мою собственную решимость. К моему удивлению, он не стал хмуриться, как Новик, не начал отговаривать, как раньше. Его губы слегка изогнулись в задумчивой улыбке. Он потёр подбородок, размышляя, а затем приблизился; его голос стал тише, чтобы не услышали посторонние: — Я из тех, кто смотрит дальше простого, и я принимаю твою тягу быть с народом, вселять в них веру в торжество. Но я знаю и твою цену. Ты — как стяг, что нельзя утратить. Я дам тебе снаряжение, но заклинаю — будь на чеку. Справишься ли? Я позволила себе лёгкую улыбку, ощущая, как его искренняя забота касается меня, словно тёплый луч в пасмурный день. — Справлюсь, княже. Не посрамлю, — ответила я с уверенностью, надеясь, что мой тон убедил его. Он кивнул, махнув рукой одному из воинов, чтобы тот принёс мне обмундирование, а затем добавил, его голос стал строже, но не утратил теплоты: — И не отходи от Новика или от меня. Не желаю, чтобы твой пыл обернулся бедой. Рядом с князем стоял Яков, который, услышав наш разговор, подмигнул Мирону, что держал поводья одного из коней, и шепнул с насмешкой: — Глянь, Мирон, наша Лиза в доспехи решила облачиться! Небось, немцы от одного вида её красы с ног попадают — нам только добивать! Мирон хохотнул, его борода затряслась, но в голосе было больше добродушия, чем издёвки: — А что, Яков, может, и сиганут! Но ты, Лиза, не забывай, что мы рядом, коли что. А то Яков сам первый сбежит, а нас подставит! Яков, притворно возмутившись, треснул Мирона по плечу: — Врёшь, бородач! Я ж за Лизой, как за каменной стеной! Я покачала головой, скрывая улыбку, и бросила в ответ: — Не бойся, Мирон, я Якова на привязи держать буду. А ты сам не отставай, а то твои песни нас без тебя не спасут. Мирон и Яков хохотнули, их смех разнёсся над двором, а Тихон, стоявший чуть поодаль и чистивший копыто своего коня, лишь буркнул, не поднимая головы: — Болтуны. Когда мне принесли снаряжение, я ушла в терем, чтобы переодеться. Воздух внутри был прохладным, пропитанным запахами древесной смолы, сушёных трав, развешанных под потолком для сохранности. Скудный свет пробивался сквозь крохотное оконце, оставляя большую часть пространства в полумраке. Именно в этом сумраке, напротив небольшого куска полированного металла, с трудом выполнявшего роль зеркала, я и встала. Глядя на своё мутное, искажённое отражение, я разглядела, как изменилась. Одежда дружинника была жёсткой, но прочной: штаны из грубой шерсти, стянутые кожаным поясом, рубаха, отдающая железом и потом, и стёганый поддоспешник, смягчающий удары. Сверху — кольчуга, тяжёлая, но надёжная, её холодные звенья касались тела даже через ткань, и нагрудник из дублёной кожи, потёртый, но крепкий, как старый дуб. Надевая всё это, я ощутила странное чувство узнавания, почти как воспоминание о чём-то родном. В 2025 году я привыкла к джинсам, к их лёгкости, к свободе, что они давали моим движениям. Попав сюда, я была обречена носить длинные, тяжёлые сарафаны, что цеплялись за каждый куст и сучок, и хотя я научилась с ними справляться, они всегда были чужими, как навязанный груз. А теперь в этих штанах, пусть и грубых, я чувствовала себя на своём месте. Мои ноги, закалённые месяцами тренировок, двигались свободно, без помех подолов, и я невольно улыбнулась, глядя на своё отражение в «зеркале». Но тут же вспомнила о своих вещах из того времени — рюкзаке, старой одежде, блокноте, куда я выливала свои мысли и воспоминания в первые дни здесь. Всё это, скорее всего, обратилось в пепел вместе с избой Гадерики, когда Улус Джучи и его собаки напали. Эта утрата, пусть и мелочная на фоне всего пережитого, ужалила меня, как шип, напоминая, как далёк тот мир, из которого я пришла, и как глубоко я укоренилась в этом. Я собрала свои волосы, светлые, почти лучезарные в тусклом утреннем свете, и начала заплетать их в тугую косу, укорачивая хитрым узлом, чтобы не мешали под шапкой. Раньше это делала Гадерика: её тёплые, ловкие пальцы превращали мои пряди в настоящее плетёное чудо, а мои попытки всегда выходили корявыми, как у ребёнка, впервые взявшего нитку с иглой. Но теперь мои руки двигались сами, с уверенностью мастера, будто я всю жизнь только этим и занималась. Коса вышла гладкой, без единой выбившейся нити, и осознала, что это ещё одна способность моей новой сути — я впитывала умения окружающих, их навыки становились моими, как будто была сосудом, жадно вбирающим всё, что могла ухватить. Это открытие, как и способность читать души, внушало мне трепет, но и заряжало уверенностью. Если я могла перенимать их мастерство, значит, могла стать крепче, могла защищать их, как они защищали меня. Выйдя из избы, я направилась к тренировочному полю, где уже толпились наши. Не успела я подойти, как услышала знакомый присвист. Фёдор, тащивший бревно, ахнул и бросил ношу: — Батюшки! Да это ж Лиза наша, да в доспехах! Гляньте-ка! Григорий, Семён и другие обернулись, их глаза округлились от удивления. Я, скрывая улыбку, сделала вид, что кашляю в кулак. Фёдор шагнул ближе с ухмылкой: — Ну, Лиза, теперь ты вылитый ратник! Только бороды не хватает, а так хоть сейчас на немцев скачи! Не передумала? Я повернулась к нему, поправляя ремень с ножнами, и с лёгкой насмешкой ответила: — Не передумала, Фёдор. А ты не дразни, а то я тебя первым в спарринге уложу — борода твоя не спасёт. Он расхохотался, но в глазах мелькнула искренняя гордость. Хлопнув меня по плечу, Фёдор, задрав подбородок, выпрямился во весь рост: — Ну, посмотрим, кто кого! Но ты, коли что, держись меня. Я уж не дам тебя в обиду! Я кивнула в ответ, тронутая его опекой. Когда я вышла на тренировочный двор за теремом, сердце моё сжалось от наплыва воспоминаний. Здесь, на этом самом месте, мы с Иваном столкнулись с Улусом Джучи: его золотистые глаза, полные звериной угрозы, до сих пор вставали передо мной, как кошмар. И здесь же Байльшмидт пришёл нам на выручку: его багровый взгляд и язвительная ухмылка до сих пор тревожили мой разум. Теперь двор был полон дружинников, их голоса смешивались с звоном клинков, когда они оттачивали удары. Земля под ногами была утоптана в грязь, смешанную с остатками подтаявшего снега, а воздух пропитан резким запахом пота и железа. Александр Ярославич стоял в стороне, наблюдая за воинами с холодной внимательностью, а рядом с ним — воплощения городов: Новик, Плесков, Борск и Лад. Новик и Лад стояли как вкопанные, с напряжёнными лицами, а Плесков и Борск, прислонившись к забору, выглядели смертельно усталыми: их глаза были полуприкрыты, будто дремали стоя от изнеможения. Лад, узрев меня, так резко толкнул локтем Плескова, что тот едва не грохнулся. — Чего?! — буркнул Плесков, но, проследив за взглядом Лада, вскочил, как ужаленный. Борск открыл глаза и замер, уставившись на меня. Дружинники смотрели с удивлением, а порой и с насмешкой, их перешёптывания доносились до меня, как ядовитый шорох: «Девка в доспехах? Да это ж смех один!» Воплощения же были встревожены, особенно Новик, чьи глаза потемнели от раздражения, а голос, когда он заговорил, прогремел, как дальний гром: — Лиза, что за причуда? Я ж ясно сказал, тебе не место на поле брани! Ты обязана... Я прервала его, вскинув руку. Мой взгляд был непреклонным, но спокойным: — Я уже всё решила, Новик. И князь дал своё слово. Я не стану обузой. Новик резко повернулся к Александру Ярославичу, и в его взгляде вспыхнула обида, он считал решение князя опрометчивым. Князь, стоящий рядом, лишь слегка усмехнулся: его глаза сверкнули с тонким намёком на веселье, как будто мой облик в этой одежде был для него любопытным, но не лишённым смысла зрелищем. Плесков, стоящий подле Новика, нахмурился, обращаясь к Борску почти шёпотом: — Это безрассудство, брат. Она — не воин. Если с ней что-то случится? Борск, сложив руки на груди, покачал головой, его взгляд, тяжёлый, но размышляющий, задержался на мне: — Может, и безрассудство, Плесков, но в ней есть стержень. Князь не зря так решил — пусть покажет себя. А мы, коли что, её не оставим. Лад, стоящий чуть дальше, проворчал, его тон был резким, но с ноткой признания: — Не по нраву мне это, но спорить не стану. Она твёрдая, как камень. Только бы не раскололась под этой ношей. Я уловила их чувства — тревогу, скрытое несогласие, но и уважение к моей воле, которое они пытались утаить за суровыми речами. Новик шагнул ко мне, его лицо было темнее тучи: — Лиза, это безрассудство! Ты не знаешь, что такое настоящая сеча! — Я знаю, Новик! — парировала я, глядя ему прямо в глаза. — Я тренировалась каждый день. Меч, нож... Я не пропустила ни одной возможности. И ты знаешь это лучше всех! — я ткнула пальцем ему в грудь. — Кто таскал меня на занятиях до седьмого пота? Кто учил держать удар и не падать? Ты сам, Новик! Ты видел, на что я способна! Он сжал кулаки, его взгляд метал молнии: — Тренировка — не бой! Там тебя не будут жалеть! — А я и не прошу жалости! — мой голос зазвенел. — Я прошу шанса стоять рядом! Не прятаться, а быть с вами! Мы стояли, уставившись друг на друга. Воздух накалился. Я видела в его глазах ярость, страх и... признание. Он знал, что я права. Знал мою силу. Новик тяжело, будто под грузом, вздохнул: — Ладно... Пусть князь решит. Но если пустит, — он ткнул пальцем мне в лицо, — ты не лезешь в самую гущу! Ты держишься рядом со мной, с князем или с кем я скажу! Поняла? — Поняла, — кивнула я, стараясь выглядеть смиренной. И тут же за спиной, на автомате, скрестила пальцы. «Ни за что не останусь сзади, если понадоблюсь впереди», — подумала я. Александр Ярославич, наблюдавший за нами, кивнул мне; его взгляд был полон одобрения: — Что ж, Елизавета, ты показала себя. Но запомни: битва — не забава. Будь с нами, и мы устоим. Через несколько дней мы двинулись к Чудскому озеру, где, как постановили на вече, нам предстояло сойтись с ливонцами. Путь был изнурительным: подтаявший снег обернулся липкой грязью, что тянула сапоги вниз, словно живая, а ветер, влажный и пронизывающий, грыз даже самых закалённых воинов до костей. Но я с моим новым телом не чувствовала этого холода — он был для меня лишь лёгкой прохладой, как дуновение осеннего утра. Дорога петляла через леса, где сосновые ветви, отяжелевшие от мокрого снега, склонялись над тропой, роняя ледяные капли на наши головы и плечи. Лесная тишь нарушалась лишь скрипом телег с припасами да редкими окриками дружинников, что расчищали путь впереди. Мы шли в молчании, лишь изредка звучали команды Александра Ярославича: его голос, твёрдый и ясный, разрезал безмолвие, как остриё клинка. Я держалась рядом с Новиком, ощущая его присутствие, как несокрушимую твердыню, но его внутреннее беспокойство — за меня, за исход битвы — было почти осязаемым, как груз на сердце. — Лиза, не поздно ещё передумать, — сказал он в какой-то миг, его тон был приглушённым, почти шёпотом, чтобы не услышали другие. Мы остановились у мелкой речушки, чтобы дать коням напиться, и он, спустившись с седла, подошёл ко мне; его тёмный, серьёзный взгляд изучал моё лицо. — Вернись в Новгород. Мы и без тебя управимся на льду. Я мотнула головой, чувствуя, как его забота, как мягкий свет, сталкивается с моей непреклонностью: — Нет, Новик. Мой путь — с вами. Я это знаю. Люди смотрят на меня, и я вижу, как моя вера в успех зажигает их сердца. Я не могу их предать. Мои слова, острые, как лезвие, повисли в воздухе, как белый пар, что тут же растаял в студёном ветре. Он издал тяжёлый вздох; его лицо, суровое, но полное скрытой боли, на миг смягчилось. Он сжал моё плечо — касание было тяжёлым, но ободряющим: — Тогда не отходи. Если беда — я сам тебя из любой напасти вырву. Я улыбнулась на его клятву. Когда мы добрались до озера, его гладь, всё ещё скованная льдом, но уже потемневшая от подтаявшей воды, раскинулась перед нами, как гигантское зеркало, окружённое пологими холмами и редкими соснами, чьи ветви, отягощённые снегом, склонялись к земле. Здесь, среди тысяч воинов, готовящихся к схватке, я впервые за долгое время ощутила давление от такого множества душ. Их страхи, их надежды, их ярость нахлынули на меня, как бурный поток, сжимая грудь и заставляя разум кружиться. Я слегка качнулась, и Плесков, стоящий рядом, подхватил меня за локоть; его лицо, обычно суровое, исказилось беспокойством: — Лиза, что с тобой? Я уловила тревогу всех городов, как тяжёлую тень. Но, справившись с натиском, выпрямилась, поправила шапку, что съехала на лоб, и, глядя на них с твёрдостью, сказала: — Всё хорошо. Просто нужно привыкнуть к такому скоплению людей — и всё будет ладно. Пора готовиться. Мой голос, ясный и звонкий, как звук рога, разнёсся над нами, и я заметила, как их лица, полные сомнений, немного разгладились, как моя уверенность в победе, подкреплённая знанием грядущего, зароняет в них искру надежды. Мы разбили стан у края озера, где лёд, ещё твёрдый, но уже трещащий под тяжестью шагов, был как тонкий щит, способный стать либо спасением, либо западнёй. Дружинники проверяли снаряжение: их загрубевшие руки сжимали древки копий и рукояти мечей, а голоса, приглушённые, но напряжённые, обсуждали, как встретить врага. Я включалась в работу, где могла: помогала таскать дрова для костров, чьи языки пламени трепетали, отбрасывая золотистые блики на измождённые лица, обматывала тканью мелкие порезы, что некоторые получили в дороге, и беседовала с теми, чей страх был слишком явным, чтобы его утаить. — Мы крепче, чем они смеют думать, — шептала я одному молодому воину, чьи пальцы дрожали, пока он правил свой нож. — Ты не одинок, мы все за тебя. Твои родные ждут — и ты их увидишь. И я видела, как его взгляд проясняется, как ужас отступает, уступая место отваге. Иногда ко мне присоединялись мои товарищи. Фёдор, с его вечной привычкой подшучивать, помогал переносить вязанки хвороста: — Ну, Лиза, ты прямо как лесной дух — всё таскаешь да таскаешь. Небось, на поле брани будешь рыцарей вязанками закидывать? — А ты, Фёдор, лучше бы делом занялся, а не языком трепал, — фыркнула я, укладывая дрова у костра. — Или хочешь, чтоб я тебя первой вязанкой огрела? — Ладно, ладно, не серчай, — расхохотался он и подмигнул, уходя к своим. Тихон, молчаливый, как всегда, помог мне подтащить тяжёлый котёл к огню — его огромные руки легко справились с весом, который даже для меня был ощутимым: — Не надрывайся, Лиза. Не забывай, что ты не одна, — сказал он негромко. Я кивнула, благодарная за его немногословную, но твёрдую поддержку. Мирон, сидя у костра, напевал что-то тягучее, почти заунывное, но, заметив меня, прервался и с ухмылкой сказал: — Лиза, садись, послушай. Может, моя песня тебе силы прибавит перед боем. А то вон, все хмурые, как тучи, а я один веселюсь! — Пой, Мирон, только не слишком громко, — улыбнулась я, присев рядом на миг. — А то враги раньше времени сбегут, не дождавшись боя. Его хохот, громкий и раскатистый, разнёсся вокруг, и я почувствовала, как его лёгкость, его попытка поднять дух, разгоняют мрак, что навис над нами. Утро 5 апреля 1242 года встретило нас ледяным дыханием, что, казалось, вымораживало саму душу. Лёд Чудского озера, потемневший от подтаявшей воды, скрипел под ногами, как будто предвидел кровавую жатву, что вот-вот должна была развернуться на его поверхности. Небо над головой нависло тяжёлой завесой — серое, как закопчённое железо, с низкими облаками, что, казалось, готовы были обрушиться на нас своей тяжестью. Ветер, сырой и режущий, терзал лица, пробираясь под доспехи даже самых стойких воинов, но для меня он был лишь лёгкой прохладой, как дуновение над осенней рекой. Я стояла среди дружинников, ощущая их внутренний накал — страх, решимость, ярость, — что окутывал меня, как густой туман. Я могла разобрать их чувства, что терзали их перед схваткой. Вот юный ратник, с едва пробившейся бородкой, стискивает древко копья так, что костяшки белеют, и от него волнами исходит тоска и трепетная нежность — по дому, по родному очагу. Рядом воин с лицом, изборождённым следами былых битв, пылает слепой, всепоглощающей жаждой возмездия; его гнев обжигал меня, как жар от тлеющего костра.  Эти эмоции были живыми, и я понимала, что моё призвание — направить их, обратить ужас в стойкость, отчаяние в веру, чтобы они могли встретить врага с гордо поднятой головой. Но в то же время я ощущала груз этой ответственности, как тяжёлый камень на плечах. Что, если я не справлюсь? Что, если моя сила, моя связь с ними не оправдает их надежд? Я отогнала эти мысли, стиснув кулаки. Я не могла позволить сомнениям взять верх, не теперь, когда каждый взгляд, обращённый ко мне, искал опоры. Рядом со мной, как несокрушимые столпы, держались города — Новик, Плесков, Борск и Лад. София, к сожалению, была принуждена уехать к себе на земли, но её люди остались как подмога — и это придавало нам сил. Присутствие воплощений было как невидимая крепость, как броня, что они возвели вокруг меня: их взгляды, полные беспокойства и железной воли, следили за каждым моим шагом. Новик стоял так близко, что я ощущала тепло его дыхания; его могучая фигура, укрытая меховым кафтаном поверх лат, возвышалась надо мной, как вековой дуб. — Лиза, ни на шаг не отходи, — буркнул он, его голос был грубым, почти звериным, но в нём сквозила забота, тяжёлая, как гранит. — Мы тебя в обиду не дадим. Если что — я сам тебя из любой передряги вытащу, ясно? — Благодарю, Новик. Но я должна быть с людьми, поддерживать их, — ответила я, чувствуя, как его недовольство моим упрямством, но и гордость за мою решимость находят отклик в моём сердце. Наши силы были поделены на три отряда: передовой полк, главный полк и засадный, укрытый в лесистых холмах у кромки озера. Александр Ярославич, чья высокая, подтянутая фигура выделялась среди дружинников, раздавал последние наставления; его светлые глаза, острые, как лезвие, следили за каждым движением воинов с холодной внимательностью. Его план был прост, но хитроумен: заманить тяжеловооружённых тевтонцев на тонкий лёд, где их доспехи станут их гибелью, а затем обрушиться из засады, окружив их с боков. Его уверенность, как закалённый клинок, передавалась людям, зажигая в них веру в успех. Я старалась изо всех сил поддерживать их дух. Я подходила к тем, чей страх был слишком явным, чьи руки тряслись, сжимая оружие, и говорила с ними тихо, но с твёрдостью, глядя в глаза. И видела, как их лица светлеют, как паника отходит, сменяясь решимостью. — Не бойся, брат, это пустяк. Мы ещё отпразднуем нашу победу, — говорила я другому, чья рука была рассечена в случайной схватке. Его слабая, но благодарная улыбка была для меня как свет в этой серой хмари. Иногда я ловила на себе взгляды Григория или Семёна, которые помогали рядом: их лица были хмурыми, но в глазах читалось уважение, даже если они не говорили этого вслух. И вот я увидела их — крестоносцев. Их строй, грозный и упорядоченный, надвигался на нас, как железный вал, готовый смять всё на своём пути. Их латы, массивные и отполированные, поблёскивали даже в тусклом свете зимнего утра; их стяги с чёрными крестами на белом поле развевались на ветру, как крылья зловещих птиц. Их кони, могучие, с пеной у рта, топтали лёд, а длинные копья, острые, как жала, были нацелены вперёд, словно клыки чудовища. Во главе войска, под чёрно-белыми стягами с крестами, стояли Гилберт Байльшмидт, воплощение Тевтонского ордена, и, чуть поодаль, видный рыцарь в богатых доспехах — Дитрих фон Грюнинген, один из их старших командиров. Гилберт — фигура поджарая, но налитая мускульной силой — в чёрно-белых доспехах с крестом на груди излучал надменность и холодную мощь. Его волосы, белые, как первый снег, развевались на ветру, а глаза, алые, как пролитая кровь, скользили по нашим рядам с язвительным прищуром, будто он уже видел нас поверженными. Он не изменился с нашей последней встречи: та же дьявольская притягательность, те же резкие черты лица, словно высеченные из камня, та же улыбка, что одновременно манила и отталкивала. Но на поле боя он был иным — серьёзным; его взгляд, острый и ледяной, был взглядом полководца, готового вести своих людей к победе, не считаясь с ценой. И, как всегда, на его голове, запутавшись в светлых прядях, сидел Пруберд, маленький жёлтый птенец, чьё чириканье, едва слышное на таком расстоянии, выглядело нелепо трогательным на фоне этого мрачного зрелища. Это было так неуместно, так неожиданно, что я не сдержала лёгкой улыбки, чувствуя, как губы сами собой изгибаются. Новик, стоящий рядом, заметил это и бросил на меня взгляд, полный негодования, словно говоря: «Ты серьёзна, Лиза? В такой час?» Я уловила его раздражение, смешанное с заботой, и лишь пожала плечами, стараясь скрыть неловкость. Внутри меня разгорался разлад. Как душа, я ощущала ненависть своих людей к немцам, их скорбь от набегов, их жгучую ярость за разрушенные дома и погибших родных. Этот гнев пылал во мне, как раскалённый уголь, как хор тысяч голосов, требующих воздаяния. Но моё личное, человеческое сердце упрямо тянулось к Гилберту. Ещё будучи смертной, я испытывала к нему странное влечение: его язвительность, его защита в тот день, когда Улус Джучи угрожал нам с Иваном, — всё это зажгло во мне искру, которую я не могла затушить. Теперь, став иной, я боролась с этим чувством, осознавая, что оно идёт вразрез с моим долгом, но не могла его искоренить. Я вспомнила слова Гадерики о том, как воплощения могут быть союзниками веками, а затем в одно мгновение стать врагами — или, наоборот, примириться после долгих лет раздора. Эта мысль, как горький осадок, напоминала мне, что моя связь с Гилбертом, хрупкая и зыбкая, может обернуться как даром, так и проклятием. И всё же, глядя на него, я не могла не признать, что его присутствие, его манера держаться волнуют меня, даже если я не хотела этого признавать. Мы услышали речь Гилберта. Вскинув руку, он остановил своих воинов, и его голос, громкий, с резким акцентом, но полный надменной уверенности, разнёсся над озером, как скрежет металла: — Вы смеете противиться Тевтонскому ордену? Великий я говорит вам: сдавайтесь, и, возможно, мы пощадим ваши жалкие жизни! Вы — лишь прах под нашими сапогами, и сегодня лёд станет вашим саваном! Его слова, пропитанные высокомерием, вызвали ропот негодования среди наших воинов, разжигая их жажду боя. Но я, слушая его, ощутила лишь лёгкое раздражение, смешанное с невольным признанием его харизмы. «Да уж, Гилберт, ты, конечно, бываешь крут, и мне, чёрт возьми, это нравится, но иногда ты такой придурок», — подумала я, качая головой, но не позволяя этим мыслям отвлечь меня от главного. Александр Ярославич, стоящий во главе наших рядов, лишь слегка усмехнулся: его взгляд, холодный и острый, как лезвие, встретился с взглядом Гилберта через разделяющее нас пространство. — Пусть попробуют взять нас, — сказал он негромко, но его голос, полный непоколебимой твёрдости, разнёсся среди дружинников, как тёплый порыв, зажигая в них решимость. — Мы докажем, что русская земля не по зубам их алчности. Держите строй, братья, мы сражаемся за свои очаги! Его слова, как боевой клич, вдохновили воинов; их возгласы, полные ярости и гордости, разорвали тишину. Я почувствовала, как их порыв, их вера находят отклик в моей душе, укрепляя мою собственную стойкость. Битва началась с прямого, оглушительного столкновения. Тевтонцы, уверенные в своей мощи, обрушились на наш передовой полк; их тяжёлые кони и латы делали их почти неуязвимыми на первый взгляд. Лёд под их копытами стонал, но держался, и их копья, как молнии, вонзались в наши ряды, вырывая крики боли и гнева. Я стояла в главном полку, рядом с Новиком и другими городами: их защита, их присутствие давали мне опору. Меня потряхивало от гула, который входил прямо в кости, от ржания обезумевших коней и предсмертных воплей. Это был мой первый настоящий бой, и адреналин смешивался с тошнотворным страхом, сжимая горло. Но, глубоко вздохнув и стиснув зубы, я смогла взять себя в руки, превратив дрожь в собранную, холодную готовность. Я не могла оставаться просто зрителем. Когда один из дружинников, совсем юный, с ещё гладким лицом, рухнул на лёд, сражённый немецким клинком, я бросилась к нему, не внимая окрикам Новика. — Лиза, стой на месте! Куда тебя несёт, проклятье! — кричал он; его голос был полон злости и страха, но я не остановилась, чувствуя, как его беспокойство, как тяжёлый груз, сталкивается с моей решимостью. Путь к раненому был коротким, но смертельно опасным. Мне пришлось отбить щитом удар тевтонской алебарды, от которого у меня затряслась вся рука до плеча, и увернуться от другого, чувствуя, как ветер от лезвия опаляет лицо. Я упала на колени рядом с раненым, прижимая ладони к его ране, стараясь остановить кровь, что текла, как тёмный ручей, тёплая и липкая, пропитывая мои рукавицы. Его лицо, белое, как свежий снег, было искажено страданием, но глаза, полные ужаса, смотрели на меня с мольбой. — Не сдавайся, — шептала я; мой голос дрожал, но был полон силы. — Ты нужен своим, ты вернёшься к ним. Мы тебя не отпустим. Фёдор, подоспевший ко мне, помог оттащить его в сторону; его лицо было напряжено, но в глазах читалась тревога, что говорила больше слов. — Лиза, нельзя так кидаться под удары, — пробурчал он; его голос был грубым от напряжения. — Я обязана, Фёдор. Они — мои. Их боль — моя боль, — ответила я. Мои слова, твёрдые, но мягкие, заставили его замолчать; его взгляд, тяжёлый, но с признанием, встретился с моим. Я снова влилась в строй, подняв щит и меч. Теперь я не просто стояла — я билась. Парировала удары, подставляла щит под копья, пытаясь отвлечь врага от наших. Один раз я даже смогла ответить: короткий, резкий удар в щель между наколенником и латной перчаткой заставил здоровенного рыцаря взреветь и отступить, хромая. Это крошечное достижение придало мне сил. Битва не утихала, и наш передовой полк начал отходить, заманивая рыцарей глубже на лёд — туда, где он был тоньше, где подтаявшие пятна уже зловеще проступали, как знаки грядущей беды. Я вернулась в строй, ощущая, как чувства воинов — страх, но и вера в успех плана — находят отзвук в моём напряжении. Когда засадный полк, укрытый в лесу, ударил с боков, окружая немцев, их ряды заколебались; их самоуверенность сменилась смятением. Лёд под их тяжёлыми латами начал трещать и ломаться, поглощая их одного за другим; их вопли, полные отчаяния, смешивались с плеском воды и хрустом льда, создавая жуткую симфонию гибели. Наши ратники, вдохновлённые переломом, устремились вперёд, их ярость, их ликование от перевеса наполняли воздух. Сквозь клубы пара, дым и хаотичную рубку я на мгновение выхватила взглядом его. Он был прямо на льду, недалеко от зловещих проталин. Его серебряные волосы развевались на ветру. Конь, охваченный паникой от треска льда и воя гибнущих людей, бешено скакал на месте, задирал голову, белея испуганным глазом. Гилберт, стиснув зубы в попытке сохранить самоуверенную гримасу, отчаянно тянул поводья, пытаясь удержать взбесившегося скакуна и самому не рухнуть на коварную поверхность. Но даже сквозь эту борьбу на его лице читалось нечто большее, чем гнев, — чистое, не прикрытое бравадой потрясение, будто он видел не просто поражение, а крушение всех своих железных убеждений. И вдруг, как удар, меня накрыло. Я резко отпустила оружие и закрыла лицо руками, чувствуя, что что-то не так. Я ощутила... дикую, первобытную радость своих воинов. Не просто торжество победы, а удовольствие от вида тонущего врага. Это чувство, тёмное и липкое, как дёготь, хлынуло в меня через тысячи связей. «Да! Топитесь, собаки! Так вам и надо!» — эхом отозвались чужие мысли в моей голове. Сердце моё сжалось от ужаса, но уголки губ сами собой поползли вверх. Удовлетворение. Глубокое, жуткое удовлетворение от возмездия. «Нет! Это не я!» — закричала я мысленно, но улыбка ширилась, обнажая зубы, становясь оскалом — чужим и страшным. Это было не моё лицо, не моя радость — это была злобная, ехидная гримаса, что вызывала во мне отвращение и панику. Я инстинктивно вжала ладони в лицо, пытаясь сдержать этот чужой восторг, спрятать этот ужасный оскал, благодарная судьбе, что успела закрыть лицо руками, и никто не видел этой мерзости. Все вокруг, должно быть, подумали, что мне плохо — и это было моим спасением. Находившийся совсем рядом Лад, почувствовав моё резкое движение и волну паники, рванулся ко мне и тут же схватил за плечо: — Лиза? Что стряслось? Ранена? — в его голосе, резком и рубленом, сквозила неподдельная тревога. Новик, отбивая яростный удар какого-то ополченца в потрёпанной тевтонской тунике, услышал возглас Лада. Он не мог развернуться или подойти — враги наседали слишком плотно, — но рявкнул через плечо; его голос пробивался сквозь гул боя и лязг стали: — Лад! Что с ней?! Говори! — Не пойму! Трясётся! Лицо закрыла! — Лад тряхнул меня слегка, пытаясь заглянуть в лицо, скрытое руками. — Лиза! Отзовись, чёрт возьми! А внутри меня бушевала война. Чужая злоба, мой собственный ужас и стыд. «Уберите это чувство! Я не хочу этого!» — кричала я про себя, борясь, выталкивая эту тёмную радость, вспоминая Гадерику, Ивана, доброту простых людей, их тёплые улыбки и искренние слёзы. Это помогло: постепенно, сквозь пальцы, улыбка ослабевала, заменяясь бледностью и гримасой отвращения к самой себе. Я глубоко, дрожа, вдохнула, чувствуя, как сердце колотится, как пот стекает по виску — холодный и липкий. Это было не моё, это было их... но как близко я была к тому, чтобы стать частью этой тьмы? С трудом опустив руки, я встретилась с испуганным и подозрительным взглядом Лада. — Л-лучше... — прохрипела я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто... накатило. Много... людей. Теснота. Он явно почуял ложь или полуправду, но не стал давить: — Держись! — бросил Лад коротко; его взгляд всё ещё был тяжёл. — Новик, жива! Остынь! — Спасибо, Лад. Всё в порядке, — сказала я уже громче, поспешно подбирая уроненный в суматохе меч и отходя чуть в сторону, подальше от его пронзительного взгляда. Сердце бешено колотилось. «Что это было? Я... я радовалась их гибели?» — мысль была отвратительна, как яд, разливающийся по венам. Я украдкой посмотрела на тонущих немцев. Теперь это зрелище вызывало только тошноту и леденящий ужас перед той силой, что жила в людях... и во мне самой. Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается, и крепче сжала рукоять ножа, чтобы унять дрожь в руках. Это был не просто бой — это была борьба с самой собой, с этой тёмной стороной моей связи, что могла поглотить меня, если я не научусь её контролировать. Я вновь кидалась к раненым, обматывая их раны обрывками ткани, нашептывая слова поддержки, чувствуя, как их страдания, их ужас становятся частью меня, но я не позволяла этому больше меня сломить. — Лиза, назад! — проорал Григорий; его голос, грубый, как рык, пробился сквозь гам битвы. Я лишь отмахнулась, продолжая тащить одного из воинов, чья рука была пробита стрелой, к безопасному укрытию у берега. Его кровь, тёплая и вязкая, пачкала мои ладони, но я не обращала на это внимания: — Терпи, брат, мы почти на месте. Семён, подоспевший к Григорию, проворчал; его тон был полон негодования: — Да что с ней такое? Мы ж не зря её берегли, чтоб она под смерть лезла! — Не удержать её, Семён, — тяжело дыша, покачал головой Григорий. — Она как река в половодье — идёт напролом. Когда схватка наконец начала утихать, когда лязг оружия сменился стонами раненых и командными криками наших воевод, я смогла на секунду выпрямиться и глотнуть морозного воздуха, пытаясь унять дрожь в коленях и бешеный стук сердца. В эту краткую передышку, когда адреналин чуть отпустил, я вдруг резко вспомнила про Гилберта. Где он? Мои глаза тут же забегали по застывающему полю боя, выискивая среди хаоса — среди тел, усеявших кровавый лёд, и мечущихся фигур уцелевших немцев — его серебряную голову или знакомый стальной доспех. Его нигде не было. Но тут мой взгляд поймал другое — жёлтый комочек, отчаянно метавшийся над одним из зияющих проломов во льду. Пруберд, его птенец. Его тонкий, полный паники писк разрывал внезапно наступившую относительную тишину. Сердце у меня ушло в пятки. Стало ясно: Гилберт, вероятно, ушёл под воду. И тогда, не раздумывая, не внимая внутреннему голосу разума, кричавшему об опасности, я рванулась туда. Мои сапоги скользили по мокрому, кровавому льду, а сердце снова забилось, как бешеный молот в груди. — Лиза, ты рехнулась! — взревел Новик; его голос, полный ярости, рванулся ко мне сквозь шум. Он первый заметил мой рывок и сразу понял, куда и зачем я несусь. Но я не замедлилась, ругая себя за эту безумную затею даже на бегу. Я петляла между тёмными пятнами упавших тел, перепрыгивала через трещины, чувствуя, как лёд вибрирует под ногами, и резко отскакивала от зияющих проломов, из которых несло ледяным дыханием смерти. Один раз сапог провалился по щиколотку в лужицу талой воды и крови — я выдернула его рывком, не сбавляя темпа. — Чёрт побери, я мчусь спасать врага... Что со мной не так? — бормотала я под нос, ощущая, как ветер хлещет по лицу, а кольчуга, отяжелевшая от брызг, тянет вниз. — Яков, держи её! Она ж под лёд сиганёт! — это кричал уже Григорий. Яков, услышав окрик, дёрнулся, бросил щит и рванулся за мной: — Лиза, стой, безумная! Но я не вняла, ощущая, как их беспокойство накатывает на мою решимость, словно тяжёлая, сбивающая с ног волна. Я резко рванула вперёд, словно прорывая невидимую преграду, и оказалась на краю пролома. Лёд здесь был разбит, как тонкое стекло, и тёмная вода, холодная, как сама смерть для других, плескалась, унося обломки и кровь. Не медля, я прыгнула внутрь, ощутив лишь лёгкую прохладу — будто окунулась в летний пруд, а не в ледяную бездну. Вода была мутной, почти непроглядной, и я едва различала очертания. Я металась в темноте, отчаянно ища, жалея, что не могу чувствовать его, как чувствую своих людей. И вдруг — чьё-то холодное, неживое, но удивительно нежное прикосновение руки коснулось моего запястья. Инстинктивно я дёрнулась, но не отпрянула. Рука мягко потянула меня вглубь, и я, к собственному удивлению, доверилась, позволила вести. Мы проплыли сквозь взвесь грязи и крови. Мои пальцы нащупали сначала его руку в стальной перчатке. Я судорожно схватила её, подтянула к себе, пытаясь ухватиться за доспех. Но пластины были скользкие, сцеплены неудобно. Единственное, что удалось, — вцепиться мёртвой хваткой в крепкий кожаный воротник его лат у самой шеи со спины. Его тело было тяжёлым, как каменный валун. Сжав зубы, я начала тянуть его к поверхности, борясь с течением, что стремилось утянуть нас на дно. Мои лёгкие горели, требуя воздуха, мышцы ныли от напряжения, но я не отступала. Когда мы, наконец, вынырнули, я инстинктивно выбросила свободную руку вверх, надеясь найти край льда, а не удариться головой. Мою руку тут же схватила чья-то сильная, живая ладонь — это был Яков. Его лицо, бледное от ужаса, мелькнуло над водой. Он рванул на себя, помогая выбраться сначала мне. Я тяжело дышала, кашляя, выплёвывая воду, горькую от грязи, тины и крови. Но тут же обернулась, не отпуская воротника Гилберта. Яков и подбежавший Тихон вытащили бесчувственного немца на берег. Я рухнула рядом на колени, ощущая лишь лёгкую усталость, но не позволяя себе расслабиться. — Переверните! На бок! — скомандовала я, вспоминая урок ОБЖ. Сдвинув тяжёлую тушу в латах, Тихон завалил Гилберта на бок. Я резко ударила его по спине между лопаток. Тело дёрнулось, изо рта хлынула мутная вода. Он закашлялся — слабо, хрипло — и перекатился на спину, судорожно хватая ртом воздух. — Слава богу... — выдохнула я, садясь на лёд. И тут мой взгляд скользнул обратно к зловещему пролому. Из чёрной воды, прямо у кромки льда, виднелась лишь верхняя часть лица — высокий лоб, влажные пряди тёмных волос, прилипшие к коже, и огромные, невероятно глубокие глаза, смотревшие прямо на меня. Удивление охватило меня. Утопленница? Так она помогла? Я не знала, что подумать, но инстинктивно кивнула в знак благодарности. Красивое лицо с едва уловимым подобием улыбки скользнуло вниз, исчезнув в тёмной пучине. По спине пробежал холодок, но я почувствовала... удовлетворение, исходящее оттуда, снизу. Да, сегодня у них пир. Много душ... Ко мне, тяжело дыша, подбежал Фёдор и схватил за плечи, заставляя подняться; его лицо, раскрасневшееся от бега и ярости, было совсем близко: — Ты что вытворяешь? Мы ж чуть разум не потеряли! — Не могла... бросить его... — выдохнула я, переводя дух. Сзади подошёл Тихон. Он не стал ничего говорить, просто тяжело вздохнул и положил свою большую, грубую ладонь мне на макушку, с силой, почти по-братски, взлохматив мои и без того мокрые волосы. — Ладно, отстаньте от неё, — фыркнул он на остальных; его голос был полон усталого раздражения. — Упёртая. Но жива и на поверхность выбралась — и то ладно. Теперь больше не лезь в пекло, — сказал он. Я почувствовала их общее облегчение, смешанное с недовольством. Гилберт, распростёртый на снегу, был бледен, как утренний иней; его волосы, светлые, как серебряная нить, прилипли к лицу, а глаза, багровые, как закат в бурю, смотрели в пустоту, затуманенные бредом. Он пробормотал на немецком слабым голосом, почти неслышным: — Warum hast du mich gerettet? Присев на корточки, я наклонилась над Гилбертом, чтобы наши взгляды встретились, и тихо, но чётко ответила на немецком, понимая, что в его состоянии он может не понять русского: — Wir sind zu barmherzig, weißt du. Wir können nicht zusehen, wie selbst jemand wie du ertrinkt. Пока я стояла над Гилбертом, оценивая его состояние, к нам подошли Плесков и Борск. Плесков, к моему удивлению, наклонился и шепнул мне в ухо так, чтобы другие не услышали: — Он всё видел. — Кто всё видел? — я резко выпрямилась и удивлённо посмотрела на Плескова, не понимая. Тут же проследила за его взглядом, а также за направленным в ту же сторону тяжёлым взором Борска. С другого берега, из-под сени тёмных елей, за нами наблюдал Дания — Матиас Кёллер. Я была искренне удивлена, увидев его здесь; его присутствие на этом озере казалось неожиданной и тревожной. Он стоял в совершенно беспечной, даже театральной позе, опершись на свою массивную секиру, которую использовал как трость. Одет с иголочки: тёмно-красный, почти бордовый кафтан из дорогого сукна, расшитый золотым шнуром на груди и обшлагах, отороченный мехом. Его военная выправка и осанка контрастировали с лёгкой, почти дружелюбной ухмылкой на лице. Выглядел так, словно только что прибыл на светский раут, а не на поле недавней кровавой сечи. Кёллер, узрев, что на него обратили внимание, улыбнулся ещё шире и хитрее. Игриво отсалютовал нам двумя пальцами, развернулся с небрежной грацией и, насвистывая какую-то бодрую мелодию, скрылся в глубине леса. — Ни к чему хорошему его появление здесь не приведёт, — фыркнула я с лёгким раздражением, чувствуя, как по спине пробежал холодок предчувствия. Победа осталась за нами. Лёд поглотил сотни немцев, их тяжёлые доспехи стали их погибелью, и те, кто выжил, были либо изранены, либо сломлены духом. Наши воины — их лица, перепачканные сажей и кровью, — светились радостью; их голоса, охрипшие, но громкие, уже слагали песни о триумфе. Я ощущала их восторг, как живительный поток, что смывал усталость. Но я не могла разделить их ликования: моё внимание было приковано к Гилберту, несмотря на косые взгляды. Новик, в особенности, смотрел на меня с тяжёлым взглядом — его раздражение и беспокойство были почти осязаемы; губы плотно сжаты, хотя он и сдерживал себя, не давая гневу вырваться наружу. Другие тоже молчали, но я чувствовала их эмоции — смесь недовольства, тревоги и непонимания, почему я так упорно пекусь о враге. — Лиза, к чему тебе это? — сквозь зубы прорычал Новик, когда мы возвращались в лагерь, неся Гилберта на грубых носилках, сколоченных из веток и плаща. — Ты же сама видела, что творят его люди. Резали наших, как баранов. Его голос был низким, полным сдержанной, но отчётливой злобы; лицо — суровым, как зимний шторм. Но я лишь покачала головой: — Я знаю, Новик. Я всё видела. Но я не могу оставить его умирать. Не после того, как вытащила. Это не о враге — это о нас. Мы не звери. И потом, я в долгу перед ним: он защитил нас с Иваном от Орды на том съезде. Мой голос, непреклонный, но мягкий, заставил его тяжёлый, полный обиды взгляд слегка оттаять, хотя злость, забота и скрытое несогласие в нём не исчезли. Мирон, шедший рядом, проворчал, обращаясь к Тихону: — Слышь, брат, неужто Лиза — та самая девчонка, что с Гадерикой да Иваном ходила? — Видать, так и есть, — отозвался Тихон, глядя мне в спину с удивлением. Все вокруг удивлённо замолчали. Я ощутила, как они размышляют об этом; их эмоции, полные любопытства и недоверчивости, витали вокруг меня, но я не стала оборачиваться, дабы не подливать масла в огонь их раздумий. За дни, пока мы возвращались в Новгород, состояние Гилберта оставалось тяжёлым. Новик то и дело ворчал, что везём с собой «тевтонское пугало», и что от него одни проблемы. Я, бывало, за его спиной корчила гримасы и пародировала его голос, что неизменно вызывало сдержанные ухмылки у Фёдора, Яшки и прочей дружины, которая забавлялась этим скрытым представлением. В итоге пришлось разместить Гилберта в тереме самого Новика, чем хозяин был изрядно недоволен, ворча, что «врагу и ворогу место в темнице, а не в княжьих хоромах». Но поскольку я сама жила под его кровом, пришлось ему смириться: выдворить одного «гостя», оставив другого, он не мог. Мы доставили его в терем, где я продолжала ухаживать за ним, невзирая на откровенное недовольство Новика, который то и дело ворчал, заходя в горницу: — Лиза, ты б лучше время на своих тратила, а не на этого тевтонца. Люди косо смотрят, шепчутся. Не к добру это всё. — Пусть шепчутся, — отмахивалась я, перевязывая рану. — Им всегда есть что обсудить. Но я знаю, что дальше шепотков дело не пойдёт. Александр Ярославич, напротив, находил ситуацию забавной: его светлые глаза искрились любопытством и некоторой долей иронии, когда он заставал меня за этим занятием в тесной комнате терема: — Ну, девка, чем бы не тешилась, — сказал он как-то, усмехнувшись и пожимая своими могучими плечами. — Только не забывай, Елизавета: он — враг, как ни крути. Я была ему благодарна хотя бы за то, что он не одёргивал меня напрямую, как Новик, но тонкая усмешка и лёгкая складка между бровями выдавали: князь тоже был не в восторге. Чувствовалось, однако, что он допускает этот мой «каприз», испытывая ко мне странное доверие, граничащее с недоумением. Они оба, в итоге, смирились с моими действиями, позволяя мне поступать по-своему, хотя их чувства — яростное раздражение Новика, лёгкое веселье князя с примесью скрытого беспокойства и молчаливое неодобрение других воплощений — были как невидимая, но прочная стена, что отделяла меня от их полного понимания и поддержки. Я и сама не до конца осознавала, почему так упорно заботилась о Гилберте, почему его присутствие, даже в таком состоянии, тянуло меня, как магнит. Это было как смесь притяжения и противостояния, взаимного вызова и опасной близости, что напрягало, но и завораживало. Как душа этой земли, я ощущала гнев своих людей к немцам, их скорбь, их яростную ненависть, но как женщина — я не могла забыть, как Гилберт защитил меня, как его насмешливая, острая улыбка и алые, пылающие глаза зажгли во мне смутное тепло ещё тогда, когда я была смертной. Теперь, глядя на его бледное, отмеченное страданием лицо, я сражалась с этим чувством, понимая, что оно идёт вразрез с моим предназначением, но не могла его выкорчевать. Порой, когда я меняла повязки и видела его оголённый торс, прорезанный старыми шрамами и свежими ранами, я смущалась, чувствуя, как жар поднимается к щекам, но не могла отвести взгляд. Мне было любопытно разглядывать его тело — сильное, тренированное, красивое в своей мужественной сложности, хотя я и ругала себя потом за эти нескромные, грешные мысли. Каждый раз, когда мои пальцы случайно касались его кожи, меняя повязки, или я ловила его смутный, затуманенный лихорадкой взгляд, моё сердце сжималось от странной смеси стыда, раздражения и чего-то тёплого, трепетного, что я боялась назвать. Это была настоящая борьба двух стихий внутри меня — долг против личного, разум против чувства, и я отчаянно боялась представить, какая из них в конечном счёте победит. Пока я сидела рядом с Гилбертом в тесной комнате терема, вытирая его лоб влажной тканью, чтобы унять жар, я ощутила уже привычное лёгкое шевеление на макушке. Ещё у озера этот жёлтый птенец устроил себе гнездо в моих волосах и с тех пор не желал их покидать. На это зрелище — девушка с птичьим гнездом на голове — наши сначала смотрели с недоумением, но потом привыкли и даже забавлялись. Я же настолько к этому привыкла, что порой забывала о его присутствии, слишком поглощённая заботой о Гилберте. Опустив руку, я осторожно сняла его с макушки, не удержавшись, чтобы не хмыкнуть над тем, как он устроился поудобнее, свернувшись калачиком в моей причёске: — Ну ты и хитрец, Пруберд, — пробормотала я, держа его на ладони, ощущая, как его крохотные лапки щекочут кожу. — Решил, что я твоё новое гнездо? Смотри, хозяин твой очнётся и ревновать будет. Однажды, вернувшись в терем после долгого дня, потраченного на помощь нашим раненым, я размышляла о странной связи воплощения с его землёй. Армия Тевтонского ордена была разбита и ушла под лёд, и это поражение, эта ледяная могила словно вытянули все силы и из Гилберта, обернувшись для него тяжёлой, изматывающей болезнью. Войдя в его комнату, я увидела, что он лежит с раскрытым до пояса одеялом. Он был бледен, на лбу и на груди блестели капли пота, выступившие от жара, а светлые волосы прилипли к вискам. Его дыхание было прерывистым и хриплым, но сам он метался в полудрёме, словно вновь переживая ту роковую битву на озере. Поставив на грубый деревянный стол принесённый таз с прохладной водой и свежие тряпицы для перевязок, я подошла к лавице, чтобы поправить сбившееся одеяло. Я уже протянула руку, слегка наклонившись над ним, как в следующее мгновение мир перевернулся. Неожиданно сильная рука рванула меня за запястье, я потеряла равновесие и оказалась на спине, а сверху на мне, пригвоздив своим весом, уже сидел Гилберт. Я замерла от шока, не в силах поверить, что в таком ослабленном состоянии он смог двигаться так быстро и ловко. Гилберт — его тело всё ещё пылало жаром, а взгляд был мутным и неосознанным, будто он всё ещё находился во власти бреда, — пошатываясь, но крепко, до побеления костяшек, впился пальцами в мои запястья. Я лежала, затаив дыхание, охваченная вихрем противоречивых чувств: жгучим смущением от такой близости с полуобнажённым мужчиной, досадной беспомощностью и щемящей жалостью к его состоянию. Мы молча смотрели друг другу в глаза, и в его багровых, лихорадочных глазах я читала не осознание происходящего, а дикий, звериный испуг и остатки боевого инстинкта. Тихо и спокойно, стараясь не спугнуть его, я сказала на немецком: — Alles ist gut, Gilbert. Du bist in Sicherheit. В этот миг из моих растрепавшихся волос, к моему огромному удивлению и облегчению, выпутался Пруберд и громко, возмущённо пискнул, недовольный такой тряской. Гилберт перевёл взгляд на птенца, и его железная хватка на мгновение ослабла, словно вид привычного существа, целого и невредимого, наконец-то донёс до его воспалённого сознания, что опасности нет. Он резко выдохнул, и всё его тело обмякло; он рухнул на меня, видимо, истратив последние силы. Я чувствовала весь его вес, его горячее тело, прилипшее к моему, — и смутилась до глубины души. Ахнув и прохрипев, я пыталась вывернуться из-под него: — Чёртов немец! — возмутилась я и принялась бормотать себе под нос, из последних сил пытаясь скинуть его на постель: — Вроде выглядит худым, а навалился, как мешок с камнями, проклятье! Наконец, с трудом высвободившись, я откатилась и вздохнула с облегчением, но тут же замерла, удивлённо разглядывая Гилберта. Он лежал без сознания, раскинувшись; его лицо, наконец-то спокойное, а дыхание выровнявшееся, будто этот всплеск активности исчерпал последние остатки болезни. В голове промелькнула странная мысль: после возвращения к жизни я стала куда сильнее обычной девушки, но его вес показался мне по-настоящему неестественным, неподъёмным. Неужели все воплощения такие тяжёлые? Этот вопрос крепко засел у меня в голове, и я твёрдо решила при первом удобном случае выпытать ответ у Новика, невзирая на его вечное ворчание. Через день, после очередного спора с Новиком, который бубнил, что «девке негоже в мужских портках ходить — смущает народ», а я в ответ шипела, что в сарафане ни раненого перевязать, ни от врага убежать, он, видимо, поняв, что криком меня не сломить, внезапно спокойно пообещал выкинуть «этого тевтонского выродка» за ворота города, если я не начну «выглядеть подобающе». Стиснув зубы от ярости и чувствуя себя преданной, я всё же отправилась в баню, а потом надела принесённый Марфой широкий сарафан из тёмно-синего сукна, поверх — длинную белую рубаху с расшитыми у запястьев и на горловине красно-чёрными узорами. Позже, вернувшись в горницу, я сидела на лавке, расчёсывая костяным гребнем свои мокрые волосы. Длинные, до самых бёдер, пряди цвета светлого песка с медовым отливом казались сейчас неподъёмно тяжёлыми. С ними было жутко неудобно — вечно путались, мешали в быту, а сейчас ещё и холодная влага заставляла зябнуть спину. Но, глядя на их шелковистый блеск в свете лучины, я не могла отрицать: выглядели они чертовски красивыми, хоть и совершенно непрактичными. Решив передохнуть от суеты Новгорода и собственных сумбурных мыслей, я выбрала для этого именно эту горницу. Здесь, в полумраке, где восстанавливался Гилберт, царила непривычная тишина: сюда, кроме меня, по своей воле никто не заходил, и это было единственное место, где я могла по-настоящему остаться наедине с собой. Я прислушалась к тихому, ровному посапыванию мужчины, которое лишь подчёркивало безмолвие вокруг. В его серебряных волосах, ставших за последние дни чуть темнее от пота, но всё ещё светлых, копошился Пруберд, устроив себе гнёздышко у виска хозяина — видимо, так он утешал его даже во сне. Я не могла не умилиться этой трогательной связи, столь неожиданной для такого воина, как Гилберт. Размышляя, что делать дальше и где искать Ивана, я ощутила, как чьи-то пальцы — осторожные и всё ещё слабые, но уже тёплые — коснулись пряди моих волос, лежавшей на лавке. Я вздрогнула от неожиданности и медленно повернула голову, встречаясь со взглядом Гилберта. Ему явно стало лучше: взгляд был уже осознанным, ясным, хотя лёгкая тень усталости и перенесённого жара всё ещё лежала на его чертах, а губы были бледными. Не осознавая того, я первая заговорила на немецком, будто этот язык сам просился на язык в его присутствии: — Wie fühlst du dich? Гилберт, слегка смеясь своим характерным «ксс-ксс», ответил, не отпуская прядь моих волос и перебирая её пальцами: — Nicht schlecht. Für jemanden, der in einem verdammten See fast ertrunken ist. Я улыбнулась, но внутри замерла, лихорадочно думая, как вести себя дальше и что отвечать, если он начнёт задавать неудобные вопросы. Он прищурился, его взгляд стал острее, изучающим: — Wir sind uns schon einmal begegnet, da bin ich mir sicher. Du kommst mir so verdammt bekannt vor. Wo war das nur? Я вздохнула, несколько мгновений сомневаясь, но решив, что правда будет проще лжи: — Auf dem Treffen, Gilbert. Erinnerst du dich? Als Ulus Dschutschi mich und Iwan bedroht hat. Я выпрямилась и ловко выдернула прядь волос из его пальцев, чтобы начать заплетать их в тугую косу, стараясь выглядеть занятой. Гилберт замер, будто в него ударила молния; его глаза расширились от внезапно нахлынувшего воспоминания. Он резко приподнялся на локте, отчего Пруберд встревоженно запищал. — Elisabeth! — воскликнул он и тут же закашлялся, ослабев от собственного порыва. — Тихо! Не напрягайся! — сердито шикнула я, мгновенно наклоняясь и подавая ему кружку с водой. — Ja, ich bin es. — тихо сказала я, стараясь скрыть смущение, и, непроизвольно отводя взгляд, поправила юбку сарафана. — Ich habe nicht erwartet, dass du dich an mich erinnerst. Он усмехнулся, и в его всё ещё бледном лице появилось что-то от прежнего надменного, но очаровательного немца: — Wie könnte ich jemanden wie dich vergessen? Deine Gesichtszüge sind mir so vertraut... und deine Augen... sondern leuchten jetzt wie Eis im Winter, blau mit diesem seltsamen violetten Schimmer... unheimlich schön. Und deine Stimme... die ist genau gleich geblieben. Wunderbar. Я замерла, чувствуя, как сердце ёкнуло и бешено заколотилось. Да, друзья делали мне комплименты — но чтобы такой мужчина, да ещё и враг, говорил такое с искренним узнаванием... Внутри поднялась буря: растерянность, дикая радость. Щёки мои запылали. Почти инстинктивно я приложила ладонь к его лицу, слегка прижимая его обратно к подушке из свёрнутой ткани: — Halt die Klappe und ruinier nicht meine Pflege, verstanden? — прорычала я на немецком, чувствуя, как жар заливает всё лицо, и тут же буркнула по-русски, больше для себя: — А то великий ты снова станешь великим больным. Его слабая, но довольная улыбка показала, что он всё прекрасно понял. Он поймал мою руку своей, всё ещё горячей ладонью, аккуратно отвёл от своего лица, но не отпустил, а его большой палец легонько провёл по моим костяшкам. Его дыхание, тёплое, касалось моей кожи, заставляя её покрываться мурашками. Я уже пожалела о своём импульсивном жесте. — Der großartige ich ist es nicht gewohnt, so zurechtgewiesen zu werden, aber dir erlaube ich es, kss-kss. Sei nur nicht böse, deine Wangen sind so rot, dass ich mich allein an deinem Anblick wärmen könnte. — Да замолчи ты, — пробормотала я, резко отворачиваясь. — А то обратно в озеро отправлю. Он тихо хихикнул, и напряжение спало. Я не могла не ответить слабой улыбкой, хотя внутри всё кричало от противоречий. Я чувствовала ненависть своих людей к нему и его ордену, их боль, которую он им причинил. Я помнила слова Гадерики о том, что воплощения порой творят ужасное, повинуясь воле своих людей, а не своей. Это немного оправдывало его в моих глазах, но не стирало вины. И где-то в глубине души шевелился холодный ужас от знаний о будущем, о той боли, что его земля и его народ ещё принесут моей... Но он... он был исключением. Живым, дышащим, насмешливым — и почему-то видящим меня. И это пугало больше всего, потому что моё сердце, вопреки всему, отзывалось на это болезненным, смущённым и таким желанным трепетом. Я поняла, что тянусь к нему ещё с той первой встречи, где он один проявил ко мне искреннее, пусть и окрашенное насмешкой, внимание, которого мне так не хватало. Теперь, когда он узнал меня, эта связь стала ещё острее. Позже в тот же день, когда я принесла ему миску с похлёбкой и он, наконец, мог есть самостоятельно, я, наблюдая за ним, не удержалась и подняла тему. Прислонившись к косяку двери, скрестив руки на груди, я задумчиво поднесла руку к подбородку: — Кстати, после той битвы, когда я тебя вытаскивала, я видела на другом берегу Данию. Гилберт остановился с ложкой на полпути ко рту и в недоумении посмотрел на меня. Проглотил пищу, потом по привычке тыльной стороной ладони вытер рот. Я насмешливо фыркнула и протянула ему тряпку, которой раньше вытирала ему пот со лба. — Дания? Великий я ничего о нём не знал. Что он там делал? — спросил он; в тоне сквозили искреннее любопытство и лёгкое беспокойство. — Не знаю. Он просто стоял и смотрел на всю эту... кутерьму. А потом развернулся и ушёл, — отозвалась я. Больше ничего он мне не сказал. Позже, от Александра Ярославича, я узнала, что датский король давно имел виды на эти земли, и Матиас прибыл сюда как наблюдатель — дабы засвидетельствовать мощь Ордена и решить, стоит ли Дании активнее вмешиваться в дела региона. Узнав это, я почувствовала, как в груди похолодело. Это добавило мне беспокойства: что, если он проболтается иным странам о том, что я собственными руками спасла Тевтонский орден? Через пару дней, когда его силы достаточно окрепли, чтобы держаться на ногах, а тело, всё ещё ослабленное, но уже свободное от жара, было готово к дороге, настало время. Новик, скрестив руки на груди и стоя на пороге горницы, высказался прямо и недвусмысленно: «Хватит кормить тевтонского пса. Пора и честь знать». Я, фыркнув, но понимая его правоту, передала это Гилберту. — Здесь тебе нет места, Гилберт. Уходи к своим землям и не смей больше соваться на наши, — сказала я твёрдо, скрестив руки на груди, стараясь скрыть под маской суровости странную тяжесть на сердце. Он посмотрел на меня с лёгкой, почти невесомой улыбкой; его красные глаза блеснули в полумраке. К моему удивлению, он медленно протянул руку и взял мою — его пальцы, уже тёплые и крепкие, сомкнулись вокруг моих: — Der großartige ich würde dich gern wiedersehen, aber unter anderen Umständen. Vielleicht trinken wir eines Tages zusammen, statt in diesem verfluchten See zu ertrinken, kss-kss. Oder du lehrst mich, wie die Russen ihre Lieder singen? Ich habe gehört, es ist wunderschön. Я закатила глаза, но не смогла сдержать ответной улыбки: — Не надейся. Но если уж так выйдет и вернёшься — советую не снимать доспехи. Мало ли куда снова провалишься. Он рассмеялся — смех его стал крепче и увереннее: — Und wenn ich zurückkomme, um dich zu holen? Der großartige ich weiß, wie man bekommt, was er will, kss-kss. Он выпрямился с той самой вымуштрованной, безупречной военной осанкой, что так странно контрастировала с его бледностью, и улыбнулся такой откровенно-соблазнительной улыбкой, что у меня перехватило дыхание. — Попробуй только, — фыркнула я, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Посмотрим, кто кого на этот раз в озеро зашвырнёт. — Принесите мои доспехи. Великий я не уйдёт без них! — нахмурившись и явно что-то вспомнив, перебил он мою браваду. Я медленно подняла бровь, преувеличенно неодобрительно, он сдавленно хмыкнул и, слегка смутившись, добавил: — Bitte... — Мы оставили их там, у озера, ржаветь, — усмехнулась я, пожимая плечами. — Слишком уж они тяжёлые и громоздкие были, чтобы тащить сюда. Если они тебе так уж дороги — иди искать сам. Гилберт долго ворчал под нос, размашисто жестикулируя и возмущаясь «неприемлемым обращением с рыцарским облачением», но после того, как Пруберд, сидевший у него на плече, клюнул в мочку уха, он моментально умолк, бросив на птенца униженно-раздражённый взгляд, будто тот был его строгим командиром. На следующее утро, когда он был уже полностью готов к пути, он внезапно повернулся ко мне с неожиданной серьёзностью на лице: — Я слышал, ты кого-то ищешь. Если тебе нужна помощь... я могу помочь. Позволь мне отблагодарить тебя, — его голос был твёрдым, но в нём сквозила искренняя, неподдельная забота. Предложение поразило меня, но я покачала головой, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на внезапно нахлынувшую благодарность: — Нет, Гилберт. Мы справимся сами. Я не хочу быть в долгу. Но... спасибо. Я увидела, как его взгляд, полный понимания, всё же на мгновение омрачился лёгкой, но заметной тенью разочарования. Мой отказ его задел. Когда настал момент прощаться, он уже сидел верхом на коне, которого я решила ему выделить — моего собственного, выносливого новгородского мери́на. Его фигура, всё ещё бледная, но уже с проклятой, самоуверенной усмешкой на губах, заставила моё сердце сжаться. Я не сдержалась: — Nicht zu sehr nach mir sehnen, großer Gilbert! Sonst fällst du vor Sehnsucht wieder ins nächste Gewässer — und wer zieht dich dann raus? Моя собственная дерзость удивила меня, но эффект был налицо: его уши и шея залились густым румянцем, а обычно уверенное лицо выразило настоящее, растерянное смущение. Он попытался что-то парировать, но лишь сдавленно кашлянул, стараясь сохранить остатки достоинства. Чтобы скрыть конфуз, он вдруг резко ткнул пальцем в направлении моей головы. Я нахмурилась — и ощутила знакомое лёгкое шевеление в волосах. Пруберд, этот маленький жёлтый хитрец, всё ещё сидел там; его воркующее чириканье прозвучало чуть виновато. Я сняла его, не удержавшись, чтобы не поцеловать в крохотную маковку, и протянула Гилберту. Тот принял птенца, и его глаза на миг сузились с такой комической, почти детской ревностью, что я едва сдержала смех. Он фыркнул, сунул Пруберда за пазуху и, бросив напоследок: — Der großartige ich wird zurückkehren. Und dann wird selbst mein Prubird nicht mehr Aufmerksamkeit bekommen als ich, kss-kss. Резко развернул коня и ускакал. Его силуэт быстро растворился в утренней дымке, поднимавшейся от реки. Вернувшись к своим, стоявшим чуть поодаль и наблюдавшим за всей этой сценой с каменными лицами, я ощутила целый водоворот их эмоций — усталое ликование, облегчение и нескрываемое недоумение, смешанное с затаённым неодобрением. Новик, как всегда, смотрел на меня с молчаливым, братским укором, его взгляд словно говорил: «Ну и ну: выносить врага — это одно, но флиртовать с ним на прощание...» Но злобы в нём не было, лишь усталая забота. Чтобы разрядить обстановку, я легонько прижалась к нему плечом — и почувствовала, как вместе с ним выдыхает и сама земля под ногами: напряжение уходило, враг покинул её пределы. Впереди меня ждали новые испытания, новые тропы — поиски Ивана, чьё присутствие, слабое, но живое, всё ещё манило меня откуда-то с востока. Я знала, что не остановлюсь, пока не найду его, пока не верну его домой. Ледяной клинок судьбы уже разрубил прошлое, но грядущее, полное угроз и надежд, ждало меня впереди, и я была готова встретить его с открытой душой.

***

Байльшмидту потребовалось несколько дней, чтобы добраться до своих. Дорога из Новгорода казалась вечностью; каждый мускул в его теле ныл от усталости и напоминал о ледяных объятиях озера. Путь дался ему на удивление терпимо — его врождённая сила, подкреплённая, как он с неохотой признался сам себе, заботливым уходом русской девы, не позволила свалиться с коня. Его разум, однако, был ясен и работал с лихорадочной быстротой, перебирая воспоминания. Лагерь тевтонцев встретил его сдержанным, но ощутимым облегчением. Воплощение Ливонского ордена, бледный и напряжённый, сделал шаг вперёд, едва Гилберт сошёл с коня: — Гилберт... мы не думали... то есть, мы рады, что ты... — он запнулся, явно готовясь к буре. — Мы сожалеем, что оставили тебя там. Гилберт лишь недовольно махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, и, тяжело дыша, молча прошёл мимо, бормоча себе под нос что-то невнятное об некомпетентности и потраченном впустую образовании. Ливонец лишь удивлённо проводил его взглядом, привыкший к более громким и яростным вспышкам гнева со стороны «великого него». Пруберд, выбравшись из-за пазухи хозяина, встревоженно пролетел за ним, отстаивая своё место на его плече. Прибыв в свой походный шатёр, Гилберт первым делом скинул с себя пропылённую дорожную одежду. Он умылся ледяной водой из кувшина, смывая пот и пыль пути, и лишь потом, облачённый в чистое, пусть и грубое, платье, позволил себе расслабиться. Сев за грубый деревянный стол, он достал свой дневник — потёртый, но верный спутник, хранивший его мысли и планы. Пруберд устроился на спинке стула, тихо чирикая, будто подбадривая хозяина. Воздух в шатре пах кожей, металлом и воском — знакомый и успокаивающий запах дома. Его мысли вновь и вновь возвращались к Елизавете. Её образ — яркий и непокорный — словно ожог, запечатлелся в его сознании. Он размышлял, что бы ей подарить в знак... благодарности за спасение его бесценной жизни. Может, изящный дамасский кинжал в серебряных ножнах с тончайшей гравировкой — чтобы она могла защищать себя, и чтобы этот клинок напоминал о нём? Или же что-то изысканное, не для войны — украшение из балтийского янтаря, огненные переливы которого напоминали бы цвет её волос и подчёркивали бы её дикую красоту? Он усмехнулся, качая головой: Великий я не привык ломать голову над подобными мелочами, но с Елизаветой всё было иначе. Открыв дневник, он начал записывать события, старательно восхваляя, как эта симпатичная русская дева была очевидно очарована его величием и героизмом. Но перо в его руке внезапно замедлило ход, а щёки предательски покраснели. Он отложил перо, откинулся на спинку стула и закрыл глаза, позволив памяти воссоздать тот миг с пугающей точностью. Он вспомнил, как очнулся в полумраке новгородской горницы и увидел нечто, заставившее забыть о боли и слабости. Она сидела подле его ложа, склонив голову набок, и гребнем расчёсывала свои длинные волосы цвета спелой пшеницы, отливавшие золотом в свете лучины. Она выглядела умиротворённой и одновременно могущественной — как какая-то языческая богиня из тех саг, что он слышал от северных народов. Эта картина была так прекрасна, что он поймал себя на мысли, как хотел бы видеть это каждый раз после пробуждения. Он с силой провёл рукой по лицу, смахивая наваждение, и снова углубился в записи, стараясь придать своим словам прежнюю надменность. Ещё его бесило другое. Он видел, что она больше не смертная. В её глазах светилась иная сила, а в каждом движении чувствовалась власть, которой раньше не было. Это изменение и интриговало, и тревожило. Что случилось? Что за сила забрала старую Елизавету и подарила миру эту новую — ослепительную и опасную? Он не стал расспрашивать её об этом — потому, что всё время пялился на её черты, теряя дар речи, за что корил и её за красоту, и себя — за слабость. Пока Гилберт дописывал свои воспоминания, в его голове созрел безупречный план. Он уверенно провёл рукой по своим серебряным волосам, откидывая их назад с привычным, ухоженным жестом. Единственный способ обезопасить Елизавету — сделать её своей. Под его защитой, под сенью Тевтонского ордена, на неё никто не посмеет напасть. Пока же она болтается с этими новгородскими крестьянами, она — лёгкая мишень. Пруберд на плече клюнул его в щёку, будто одобряя эту идею, и Гилберт громко и уверенно рассмеялся, хваля себя за гениальность. Ведь великий он всегда находил самый элегантный выход. Единственное, что отравляло его уверенность, — мысль о Дании. Матиас Кёллер видел всё. Он знал о Елизавете, знал, что она — его спасительница. Гилберт был почти уверен, что тот не удержится и проболтается другим воплощениям за кружкой эля. И как те отреагируют на это — оставалось загадкой. Но Великий я сумеет всех заткнуть, поэтому он будет решать проблемы по мере их поступления. Более того, он твёрдо решил стать сильнее — чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в его праве диктовать свою волю. С этой мыслью Гилберт с удовлетворением захлопнул дневник, откинулся на спинку стула и, погладив Пруберда по головке, усмехнулся. Елизавета ещё не знала, что великий он не привык отступать и никогда не забывает своих долгов — или тех, кого считает своими. Их пути непременно пересекутся вновь, и на этот раз он будет готов.