Ты навечно мой,мальчик,но Кай.

Шум за дверью постепенно стих, сменившись недовольным бормотанием и удаляющимися шагами. Похоже, Блэю все-таки удалось утащить разъяренного Кана, а Отто — увести чихающего Тита. Лей, все еще закутанный в одеяло, слушал, как в душевой за стеной шумит вода. Его тело ныло приятной, сладкой болью, а разум был чист и ясен. Стыд и паника окончательно уступили место странному, умиротворенному спокойствию. Дверь в ванную открылась, выпустив облако пара, в котором витал уже знакомый, но все еще сводящий с ума коктейль — лаванда, вино, молоко и ириски. На пороге стоял Кай, с мокрыми, темно-фиолетовыми волосами, спадающими на плечи, и с двумя кружками в руках. Из одной поднимался легкий, знакомый сладкий пар. — Привет, красавица, — он ухмыльнулся, подходя к кровати и протягивая одну кружку Лею. — Держи. Как и обещал. Лей сел, закутавшись в простыню, и взял кружку. Теплота приятно обожгла ладони. Он сделал осторожный глоток. Молоко было идеальной температуры, сладким, с едва уловимым привкусом ванили. Идеальное. — Спасибо, — тихо сказал он, чувствуя, как по щекам разливается румянец. Кай сел на край кровати, отпил из своей кружки — пахло крепким черным кофе — и внимательно посмотрел на Лея. Его насмешливый взгляд сменился на более серьезный. — Слушай, насчет... того, что было утром, — он начал немного неуверенно, что было для него крайне нехарактерно. — Я не хотел, чтобы тебе было... неприятно. Или страшно. Лей удивленно поднял на него глаза.— Я... нет. То есть сначала да, но... — он смущенно потупился. — Но потом нет. Кай кивнул, его пальцы легонько постукивали по кружке.— Хорошо. Потому что я... — он запнулся, ища слова, и Лей с интересом наблюдал, как этот всегда уверенный в себе альфа внезапно теряет дар речи. — Я не просто так. Это не игра для меня. Ну, не только игра. Он посмотрел прямо на Лея, и в его фиолетовых глазах не было ни капли насмешки.— Ты мне нравишься, Миллер. С тех самых пор, как ты вонзил в меня свои серые глазенки на первой паре и прошипел, что я занял твое место. Такое злое, такое милое. — Он хмыкнул. — И я знаю, что вел себя как последний козел. Но иначе ты бы просто... не заметил меня. Лей слушал, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце бешено колотилось. Кай Хоффманн признавался ему. Ему, Лей Миллеру, который еще вчера готов был его возненавидеть. — Так что... — Кай сделал глоток кофе и снова посмотрел на него. — Что скажешь? Готов ли мой котенок перестать кусаться и дать себя приручить? Официально? Лей посмотрел на него — на его серьезное лицо, на кружку с кофе в его сильных руках, на следы своих ногтей на его плече. Он посмотрел на свою кружку с молоком. И почувствовал, как по углам его губ поползла улыбка. Широкая, настоящая, счастливая. — Только если ты перестанешь называть меня котенком, — сказал он, пытаясь сохранить серьезность, но улыбка выдавала его с головой. — И ириской. И вообще... — Ни за что, — Кай тут же парировал, и его глаза снова заискрились озорством. Он пересел ближе, отодвинул кружку и взял лицо Лея в ладони. — Ты моя сладкая, злая, кусачая ириска. И мой котенок. И это не обсуждается. И он поцеловал его. Нежно, медленно, совсем не так, как раньше. В этом поцелуе было обещание. Обещание чего-то нового. Чего-то настоящего. Когда они оторвались, Лей, запыхавшийся, прошептал:— Ладно. По рукам. Но только если ты будешь моим зазнавшимся, невыносимым, фиолетовым альфой. Кай рассмеялся, и это был самый искренний звук, который Лей когда-либо слышал.— Договорились. Он обнял Лея за плечи и притянул к себе. Они сидели так, допивая свои напитки — кофе и молоко, — и слушали, как за окном шумит обычное субботнее утро. Их утро. Первое из многих. А в коридоре, прилипнув ухом к двери, стоял Кан и с отвращением шептал Блэю:— Они там опять! Я все слышал! Такой слащавый бред! У меня сейчас диабет начнется!Блэй только вздохнул и потащил своего демоненка прочь, к их собственной комнате, где пахло озоном и жженым сахаром. У каждого своя сладость.