Ты навечно мой,мальчик,но Кай.

Лей вырубился почти мгновенно, его дыхание выровнялось, став глубоким и ровным. Напряжение последних часов, эмоциональная буря и физическое истощение сделали свое дело — он провалился в глубокий, безмятежный сон. Кай сначала ухмыльнулся, наблюдая, как его омега буквально отключается сразу после финальной реплики. «Сладкая ириска растаяла», — пронеслось в голове. Но ухмылка медленно сошла с его лица, сменилась чем-то другим — задумчивым, интенсивным, почти одержимым. Он приподнялся на локте, оперся головой на руку и начал разглядывать. Его аметистовые глаза, обычно насмешливые и колкие, теперь мягко скользили по каждому миллиметру спящего парня. По раскрасневшимся щекам, по которым еще не высохли следы слез и пота. По длинным, светлым ресницам, которые подрагивали, словно Лею снилось что-то тревожное или, наоборот, приятное. По припухшим, покрасневшим губам, распухшим от его поцелуев и укусов. Кай с удовлетворением отметил, что они слегка приоткрыты, и оттуда доносится тихое, ровное дыхание. Его взгляд переместился на распущенные светлые волосы, растрепавшиеся и прилипшие ко лбу и вискам. Они казались серебристыми в тусклом свете, пробивающемся из окна, и контрастировали с темной подушкой Кая. Потом — ниже. На шею. И здесь его глаза потемнели от собственничества и дикого удовлетворения. Вся шея Лея была усеяна отметинами — от маленьких розовых засосов до крупных, почти синих синяков. А прямо на самом видном месте, на junction между шеей и плечом, темнела та самая метка. Свежая, красная, с четкими отпечатками зубов. Его метка. Его клеймо. Вид ее заставлял что-то глухо и горячее поворачиваться внизу живота Кая. Он медленно провел пальцем по краю укуса, и Лей во сне вздрогнул, слабо протестуя. Кай убрал руку, продолжая свое исследование. Его грудь, живот, бедра — все было испещрено доказательствами их неистовства. Фиолетовые, желтеющие и розовые пятна, отпечатки пальцев, следы от зубов. Кай с наслаждением вспоминал, как оставлял каждую из этих отметин, как Лей стонал и извивался под ним. Лей повернулся на бок, подтянув колени к груди, в позе эмбриона, словно ища защиты даже во сне. И это открыло взору Кая его спину. И здесь не было ни сантиметра чистой кожи. Длинные красные полосы от его ногтей — Кай помнил, как впивался в него, теряя контроль. Еще больше засосов и укусов, особенно на лопатках и на пояснице. Кай с гордостью заметил, что его альфа-запах теперь намертво впитан этой кожей, смешался с молочно-сладким ароматом Лея, создавая новый, принадлежащий только им двоим. И наконец его взгляд упал на мягкую, округлую пятую точку. Она была вся раскрашена в багровые и розовые тона — щедрое полотно, расписанное его ладонями. Но не только. Кай с темной усмешкой вспомнил, как в пылу страсти отстегнул свой ремень... След от пряжки был самым темным, длинным и отчетливым. Он смотрел на это все — на этого разметанного, помятого, помеченного с ног до головы омегу, который храпел на его простынях, пахнул им и абсолютно ему принадлежал. И впервые за долгое время, а может, и впервые в жизни, Кай Хоффманн почувствовал не насмешливое удовлетворение от удачной шутки, а нечто глубинное, тихое и всепоглощающее. Он наклонился и очень осторожно, почти неслышно, коснулся губами свежей метки на шее Лея. — Спи, моя сладкая ириска, — прошептал он так тихо, что это было похоже на дыхание. — Ты навечно мой, мальчик. Потом он лег рядом, натянул на них одеяло, притянул спящего Лея к себе, чувствуя, как то напряженное, вечно ищущее добычу существо внутри него наконец-то успокоилось и легло, свернувшись клубком, у его ног.