Астрея Гринграсс и Тени Молчания

В марте началась затяжная, тоскливая оттепель. Сырость проникала повсюду — в каменные стены, в мантии, в кости. Она смешивалась со страхом, создавая ощущение вечной плесени на душе. Тишина между мной и Блейзом была как заброшенная комната, в которой когда-то кипела жизнь, а теперь лишь пыль на паркете да отсветы от пролетающих за окном облаков. Кто прекратил общение первым, было неважно, я даже этого не заметила. Может, мы оба одновременно просто перестали тянуться друг к другу, как перестают тянуться к угасающему огню, когда холод уже пробирается слишком глубоко внутрь. Мы виделись на уроках, в гостиной, иногда наши взгляды случайно пересекались. Он видел, как я отвернулась от него в поезде, когда он попытался удержать меня от безумной попытки спасти Полумну. Я видела, как он методично выполнял приказы Кэрроу, день за днем, и в нем медленно угасала та легкая, насмешливая искра, что когда-то привлекала меня. Мы не подходили, не здоровались. Существовали в одном пространстве, как два призрака, проходящих сквозь друг друга, не оставляя следа. Наш когда-то шумный, язвительный, блестящий интеллектуальный кружок — Дафна, Тео, Блейз, я — рассыпался окончательно, как замок из песка, смытый одним сильным приливом. Дафна была поглощена заботой об Астории, чье дерзкое неповиновение теперь сменилось почти болезненным молчанием. Нотт превратился в живую статую, механически выполняющую задания и смотрящую в пустоту. Забини… Блейз держался особняком, его обычная отстраненная вежливость стала ледяным панцирем, сквозь который не пробиться. И это был уже не тот парень, который когда-то хотел от меня большего. Мне казалось, мы все разучились хотеть. Мы не собирались. Не было ни дискуссий о древних рунах, ни споров о политике Министерства, которых так опасалась Амбридж. Все, о чем хотели говорить, было слишком опасно для слов. А все остальное — учебная программа, погода, сплетни — казалось настолько мелким, не стоящим усилия разомкнуть губы, что проще было просто молчать. Даже на уроках Темных искусств было странное, обманчивое затишье. Март проходил под знаком теоретического изучения проклятий. Гринграссы знали о проклятиях чуть больше остальных. Семейное проклятие крови. О нем не говорили вслух, только шепотом, когда кто-то из родни серьезно болел. Оно проявлялось редко, через поколения — внезапной немощью, хрупкостью костей, угасанием совершенно здорового человека. Прошлое поколение, слава Мерлину, обошлось без последствий. Отец и его брат, казалось, избежали его. «Может, сошло на нет, — сказала как-то мать. — Старая кровь разбавилась, или просто нам повезло». В ее голосе звучала не уверенность, а надежда. Я тоже хотела в это верить. Но теперь, слушая, как Кэрроу смакуют силу сломанных душ, я ловила себя на мысли: а что, если оно просто ждет своего часа? «Проклятия — магия тонкая и опасная, — поясняла как-то Алекто своей змеиной скрипучей манерой, видя немой вопрос в глазах Пэнси. — Одно неверное движение, слабая концентрация, и отдача может убить самого заклинателя. Или… ударить в нежелательную сторону». Может, они боялись, что какой-нибудь отчаявшийся первокурсник, на кого направят палочку, в последний миг инстинктивно отразит заклятье? Или что кто-то из нас, доведенный до предела, в ответ выкрикнет что-то по-настоящему ужасное, не думая о последствиях? Мы отрабатывали движения, но на учениках проклятья не тренировали никогда. Какой бы ни была причина, это маленькое послабление стало глотком воздуха. Не было еженедельных показательных «уроков» с рыдающими детьми в центре комнаты. Только теория, от которой мутило, но которая хотя бы не оставляла новых синяков на душе и теле. При этом Кэрроу стали чаще и жестче наказывать «нарушителей» самостоятельно. Любое неповиновение, любой намек на сарказм, любое забытое домашнее задание теперь каралось не просто баллами или замечанием, а часами унизительной работы, круциатусом, пытками, надолго выбивавшими из колеи. Я не нарывалась, не провоцировала, мне было просто нельзя. Иногда в наказание детей держали в цепях, и с этим ничего нельзя было поделать. Об этом не сообщали родителям, потому что те тоже ничего не могли сделать. А у единственного яростно сопротивляющегося Невилла синяки не успевали заживать. Я варила вдвое больше зелий, чем когда только начинала. Зато в марте стали появляться сводки. Они были везде: замаскированные под конспекты, списки покупок, черновики сочинений. Ими нельзя было размахивать, их нельзя было обсуждать. Их читали украдкой, прятали, передавали дальше еще осторожнее, чем когда-то передавали «Придиру». СВОДКА №1 12.02. Деревня Аппер-Файф. «Егеря» провели облаву по списку «подозрительных полукровок». Семьи Гудспидов и Твиди арестованы. Дома конфискованы. 08.03. В окрестностях Йорка найдены тела двух волшебников. Официальная версия — несчастный случай при эксперименте с запрещенными зельями. Свидетели утверждают о следах пыток. Силы, верные старому порядку, продолжают сопротивление. Слушайте Дозор Поттера. Читать было страшно, но само существование новостей радовало. Не знаю, кого как, но меня эти редкие, непостоянные новости бодрили. Никогда хорошие, они все же были лучше, чем ничего. Мы сидели в гостиной Слизерина — я, Дафна, Астория. Драко, проходя мимо наших кресел с чашкой чего-то горячего, бросил в пространство, ни к кому не обращаясь, отрывистую фразу: «Дом того чудака, отца Полумны, взорвали. Слышал, там Поттер крутился. Жаль, удрал». Я перестала перелистывать страницу книги, которую даже не читала. Башня Ксенофилиуса Лавгуда. Драко сделал глоток из своей чашки, его лицо оставалось бесстрастным. Он не собирался делиться подробностями. Астория, сидевшая рядом со мной на диване, резко подняла глаза. Она посмотрела сначала на Драко, потом на меня, и спросила с каким-то вызовом в голосе: «Кто еще там был?» Драко медленно повернул к ней голову. В его серебристых глазах, пустых и усталых, мелькнула знакомая, ядовитая искра — отблеск того мальчика, каким он был раньше. «Пожиратели. И Ксенофилиус, отец Полумны. Тебе поименно всех назвать?» Астория резко задрала подбородок, будто получила пощечину, и отвернулась, уставившись в огонь. Ее щеки покрылись ярким румянцем — от злости или от обиды. Я ничего не сказала. Отец Полумны был там, Поттер был там. И Драко знал об этом. Но он не сказал самого главного: ни слова о Полумне. Если бы с ней что-то случилось в том доме, Драко, вероятно, посчитал бы нужным упомянуть. А раз молчит… значит, ее там не было. Я медленно вздохнула, отпуская страницу, которую сминала в пальцах. Никто не погиб пока что. Уже хорошо. В этих немыслимых времена такая весть была почти благословением. Я встретилась взглядом с Асторией. Она тоже все поняла. Однажды за обедом, когда я механически ковыряла вилкой в картофельном пюре, мой слух, отточенный месяцами страха, выхватил обрывок разговора у преподавательского стола. «…просто эпидемия, — доносился недовольный голос Амикуса Кэрроу. — Третьекурсники, второкурсники… У всех эти жалкие пузырьки с приворотным зельем! Конфискуешь у одного — у другого находится». Мое сердце екнуло и замерло. Вилка застыла в воздухе. Алекто Кэрроу фыркнула, ее скрипучий голос прорезал гул зала: «Слабость и разложение. Надо бы запретить эту ерунду в школе». Я не дышала. Голос Снейпа прозвучал через мгновение, как обычно сухой и язвительный, но на удивление… снисходительный. «Запрещать подросткам увлекаться приворотными зельями, профессор Кэрроу, все равно, что запрещать воде быть мокрой, разве вы не в курсе? — произнес он с легким, ледяным сарказмом. — Это сезонное недомогание, повторяющееся из года в год с удручающим постоянством. Особенно весной». Я рискнула поднять взгляд. Алекто, кажется, задохнулась от возмущения при намеке на ее незнание «таких потребностей». «Это безобразие! Их следует изымать и уничтожать!» «И тратить на это время и силы? — Снейп сделал небольшой паузу. — Пусть мучаются. Эффект от этих самодельных микстур редко длится больше суток. Зато позор, когда объект «влечения» начинает вести себя, как идиот, на глазах у всей школы, остается с виновником на куда более долгий срок. Это, пожалуй, куда более действенное наказание, чем любое наше вмешательство». Я вздохнула так медленно и глубоко, что у меня потемнело в глазах. Рука, сжимавшая вилку, дрожала. Пока Снейп считал наши флаконы глупым подростковым увлечением, мы были в относительной безопасности. Но этот разговор был предупреждением: «эпидемия» была замечена. Нас видели. И если бы Кэрроу настояла на своем, если бы кто-то решил проверить состав «приворотных» зелий… Я сглотнула. Мы должны были быть еще осторожнее. Нет, осторожнее уже некуда, или я уже просто не знала, что еще придумать, чтобы подстраховаться. Нужно было надеяться на удачу и на то, что наше прикрытие выглядело достаточно правдоподобно. Но удача, казалось, начала изменять. В один из дней я как раз добавляла в котел свежие ингредиенты, когда дверь туалета с глухим стуком распахнулась. На пороге, тяжело дыша, стоял Невилл. И он был не один. Он почти втащил за собой другого ученика — щуплого второкурсника-гриффиндорца, который едва держался на ногах. Лицо мальчика было землистым, глаза закатились, он стонал сквозь стиснутые зубы. «Что…» — начала я, но Невилл, не обращая внимания на мое оцепенение, усадил парня на закрытую крышку унитаза в ближайшей кабинке. «Он еле живой, — выдохнул Невилл, вытирая пот со лба. Глаза его были дикими от беспомощности и злости. — Я не знаю, что они с ним сделали. У нас нет ничего, все зелья раздали, я не знал, куда еще нести…» Паника сдавила мне горло. Я резко махнула палочкой на дверь: «Оглохни!» — и повернулась к Невиллу, уже шипя от ярости и страха: «У меня здесь лаборатория, а не больница! Какого Мерлина, Невилл?! Я просила никого сюда не приводить!» Миртл, парившая у потолка, мгновенно среагировала. Ее прозрачное лицо стало сосредоточенным. «Я буду в коридоре следить. Если кто-то идет — предупрежу», — прошептала она и тут же нырнула в стену, растворившись в камне. Я присела перед второкурсником: он был в бессознательном состоянии. Я достала из тайника флакон с успокаивающим и, придерживая его дрожащий подбородок, влила ему в рот. Потом осторожно, почти не дыша, начала ощупывать его руки, ноги, грудь. Видимых ран не было, но когда мои пальцы легли на его правую голень, он застонал так, будто его резали. Я осторожно закатала штанину. Кожа под коленом была уже темно-багровой, неестественно вздутой. Внутреннее кровотечение. И, судя по углу, под которым она висела, — перелом. Я прошептала: «Эпискеи!» — надеясь, что это поможет. «Они ему ногу сломали? — вырвалось у меня шепотом, полным ужаса. — Они совсем страх потеряли? Невилл, я дам ему костерост, но его нужно к мадам Помфри, моих сил, возможно, не хватит». «Я не знаю, что он сделал, — глухо ответил Невилл, сжимая кулаки. — Они запретили вести его к Помфри. Сказали, «пусть походит, поучится». Я даже не знаю, за что…» В этот момент мальчик зашевелился и пробормотал что-то невнятное. «Что?» — наклонилась я. «Я сказал им… — голос его был хриплым, прерывистым. — Я назвал их… ублюдками и… тварями. И что им еще достанется. Они смеялись». Я ахнула, отшатнувшись. «Они могли тебя убить за это!» В этот момент в комнату влетела Миртл. «Быстро! Я подговорила Пивза уронить рыцарские доспехи на первом этаже! Поднялся жуткий шум, все побежали смотреть! У вас есть минут пять, пока все там!» Невилл мгновенно преобразился. Он ловко подхватил два флакона с зельями, которые я сунула ему в руки, а затем бережно, но сильно обхватил второкурсника. «Держись, — буркнул он тому. — Все будет хорошо». «Невилл! — я схватила его за рукав, уже не в силах скрыть дрожь в голосе. — Никогда. Больше. Никого. Не приводи сюда. Никогда! Понял?» Он встретил мой взгляд, и в его глазах я не увидела сожалений, но он кивнул. И, почти неся мальчика на себе, выскользнул в коридор. Дверь захлопнулась. Я осталась стоять посреди сырого, тихого туалета. В ушах звенело, руки тряслись так, что я с трудом удержала палочку. Перед глазами все еще стояло багровое пятно на детской ноге. И слова: «ублюдками… тварями…» Они могли убить. Они просто могли убить его за слова, и они почти сделали это, сломав ногу и бросив истекать кровью. А мы едва не попались, пытаясь спасти его. Одна случайность, одна лишняя пара глаз, и все — наша лаборатория, наш канал, все, что мы строили месяцами, было бы уничтожено. А вместе с ним, возможно, и мы сами. В ту ночь я почти не спала. Даже когда тело, измученное адреналином, отключилось, сон был беспокойным и прерывистым. Мне снились глухие удары, багровые пятна на стенах и ледяной голос Снейпа: «Эпидемия… следует запретить…» Я просыпалась в холодном поту, прислушиваясь к ночным шорохам замка, каждую секунду ожидая, что дверь в спальню распахнется и ворвется зеленый свет. Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: Драко был неправ в своем мнении: «Все рассказывают, если постараться». Не все и не всегда. Люди умеют молчать. Никто и никогда — ни тогда, ни спустя долгие годы — не рассказал о моей роли во всем этом. Я пишу об этом впервые лишь теперь. Конечно, Невилл и другие могут подтвердить, все они хранили эту тайну, может быть, уже просто по привычке, долгое время. Все, кто знал или догадывался: молчаливый, вечно недовольный Филч, Невилл, Полумна, Миртл, даже тот второкурсник-гриффиндорец, чье имя я так никогда и не узнала, никогда ни словом не обмолвился о том, откуда пришла помощь. Если бы я тогда понимала силу этого молчаливого сговора, мне, наверное, было бы немного легче дышать. Но в тот год я просто боялась каждую секунду и делала то, что должна была делать. А от этого страдало все остальное — учеба, внимание, даже простые человеческие реакции. Это стало особенно ясно на уроке трансфигурации, когда у меня в очередной раз ничего не получилось. «Мисс Гринграсс, — раздался над моим плечом отчетливый голос профессора МакГонагалл. Она стояла рядом, и в ее глазах, за стеклами очков, я прочла лишь усталость и тревогу. — Вы — способная ученица. Куда все делось? Где ваше усердие? Соберитесь. У вас экзамен на носу!» Экзамен. Слово из другой вселенной, где главными заботами были оценки и домашние задания. Я встретила ее взгляд и увидела, что она и сама понимает абсурдность своего замечания. Я опустила глаза и кивнула. «Да, профессор. Извините». Она не стала настаивать, двинулась дальше по ряду, поправляя чью-то явно кривую попытку. Но этот короткий эпизод был как капля, в которой отразилось все. Ни одному ученику в том году не было дела до экзаменов. Нашим единственным экзаменом было ежедневное выживание. И учителя… они понимали. Флитвик, обычно такой оживленный, вел уроки на полутоне тише. Стебль в теплицах говорила о растениях с удвоенным старанием. Даже Слизнорт, вечно дрожащий, часто «забывал» проверить домашнее задание или делал вид, что не замечает явных ошибок в зельях — лишь бы не привлекать лишнего внимания к своему классу. Было лишь два урока, с которых все выходили измученными, с пустыми глазами и израненной душой: магловедение и темные искусства у Кэрроу. И мы видели, как остальные профессора, встречая нас после этих пар в коридорах, старались поддержать, как могли. Пусть это выражалось лишь в чуть более мягком взгляде, в менее резком замечании, в угощении иногда мельком, в легких словах поддержки иногда и к месту. Каждый из них вел тихую, осторожную войну, стараясь не дать нам окончательно сломаться. Я не осознавала этого тогда. Я лишь варила свои зелья в страхе, ходила на уроки с каменным лицом и каждую ночь ждала разоблачения. Но сейчас понимаю. В конце марта я нашла очередной листок, туго свернутый в трубочку, в пустом бачке туалета Миртл. Я развернула его дрожащими пальцами. СВОДКА №4 Получены неподтвержденные данные о нападении на группу беженцев. Предполагается гибель Теда Тонкса, Дирка Крессвелла и гоблина по имени Кровняк. Волшебник магловского происхождения Дин Томас и еще один гоблин, возможно, спаслись. Родные Дина просят любых известий. В Гэддли — убийство семьи маглов (пять человек). Официальная версия — утечка газа. Истинная причина, по данным источников, — Убивающее заклятие. Случай не единичный. В Годриковой Впадине обнаружены останки Батильды Бэгшот. Смерть, судя по всему, наступила несколько месяцев назад. На теле признаки применения темной магии. Имена не были для меня просто строчкой в сводке. Бэгшот я помнила: старая, чуть сгорбленная фигура в стеганой куртке, бродившая по переулкам Впадины. Она жила в кривом домике, мимо которого я бегала в детстве. Иногда угощала нас, ребятишек, сладкими леденцами, которые таяли на языке. Я вспоминала письмо от родителей: «Заглядывали к старой соседке, миссис Бэгшот. Дома ее нет, видимо, уехала куда-то отдохнуть. Надеемся, у нее все хорошо». Уехала отдохнуть. Так же, как «уехал» Олливандер. Как «подал в отставку» Скримджер. И вот теперь — «обнаружены останки». Значит, все это время, пока мы сидели в Ирландии, пока отец читал газеты с каменным лицом — она уже лежала мертвая в своем доме. В Годриковой Впадине, которая должна была быть безопасной. В двух шагах от нашего поместья. Я медленно съехала по кафельной стене, пока не села на холодный пол, не выпуская из рук листок. Проморгалась, взглянула на него снова. Дин Томас. Рождественская вечеринка Слизнорта. Яркие огни, бархатные драпировки, сладкий пунш и немыслимая сейчас картина: мы с Полумной, а также Блейз, Дин Томас и Джинни Уизли вместе. Блейз и Дин стояли как два враждебных острова — слизеринец и гриффиндорец, — молча терпели друг друга из вежливости к нам. Мы разговаривали про вампиров, про интервью для отца Полумны, тот путь по коридорам в смешанной компании был мирным, почти дружеским. Дин улыбался, что-то говорил, жестикулировал, Джинни смеялась. Я вспомнила, как после вечеринки мы с Блейзом целовались так, что потеряли голову, как нас поймал Снейп. Это была другая жизнь. Жизнь, в которой «волшебник магловского происхождения, разыскиваемый егерями» был просто смуглым парнем с теплыми глазами, с которым можно было десять минут мирно пройти по одному коридору, обсуждая вампиров. А в этой жизни Дин Томас, вероятно, мертв, Полумна в заложниках, а Невилла каждый день ломали по кусочкам. Мир за стенами Хогвартса рушился. А я должна варить зелья. И я варила.