Астрея Гринграсс и Тени Молчания

Хогвартс-экспресс стоял под дымчатым небом вокзала Кингс-Кросс, издавая привычный свист, но в поезде не было прежнего оживления. Состав казался длиннее, вагоны — полупустыми. Мы пришли на вокзал практически к самой отправке, проскользнув на перрон последними. Дафна и Астория уже были там. Мы искренне и крепко обнялись, как никогда раньше. Мы проходили по коридору, и сквозь стекла купе мелькали одинокие фигуры или пары, сидящие молча, уставившись в окно. Многих знакомых лиц не было. Не хватало маглорожденных первокурсников, которые в прошлые годы с восторгом новичков рассматривали все вокруг, да и учеников старше тоже было значительно меньше. Найти пустое купе оказалось в этот раз просто. Мы вошли, сели. Дафна плотно прикрыла дверь, перепроверив на всякий случай. «Хорошо, что мы есть друг у друга», — выдохнула я. Астория вдруг задрожала, будто ее бил озноб. Ее большие глаза наполнились слезами. «Я не могу, — сказала она громко, слишком громко для притихшего поезда. — Я больше не могу так!» «Тихо!» — резко ввернула Дафна, бросая тревожный взгляд на дверь. В ту же секунду моя рука сама выхватила палочку, и я, почти не целясь, швырнула заклинание в сторону двери в купе: «Оглохни!» «Теперь говори, — повернулась я к Астории. — Нас не услышат». Но Астория не могла говорить. Она лишь разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Дафна молча протянула мне свежий номер «Пророка», который я еще не видела. «СЕВЕРУС СНЕЙП НАЗНАЧЕН ДИРЕКТОРОМ ХОГВАРТСА». Ниже — его портрет, где он смотрел на нас темными, горящими каким-то непонятным внутренним огнем глазами. Текст сообщал об «некоторых изменениях в штатном составе». «После отставки прежнего преподавателя магловедения ее пост заняла Алекто Кэрроу, между тем как брат Алекто, Амикус, стал профессором защиты от Темных искусств». Я смотрела на жесткие, самодовольные лица брата и сестры Кэрроу и вспоминала, как они промчались мимо меня в опустевшем холле, отстреливаясь заклятьями. Они были среди нападавших, а теперь учителя. «Вы видели, какой Драко? — выдохнула Астория, поднимая заплаканное лицо. Ее голос срывался на шепот. — Мы все будем такими! Пустыми! Изуродованными! Я не хочу! Я не могу стать как он!» «Никто не станет, — попыталась успокоить ее Дафна, но в ее голосе не было уверенности. — Мы будем терпеть. Мы будем делать вид. Должно же быть решение…» «Какого лешего решение?» — почти закричала Астория, но тут же смолкла, испугавшись собственного голоса. «Пока его нет, но зато… зато и Поттера в школе нет. — Довольно спокойно ответила Дафна, возможно, это был не первый такой их разговор. — Он пропал, его будут искать, и это отвлечет их от нас». Паровоз тащил среди полей и холмов привычную гусеницу вагонов. Мы сидели в купе и учились молчать, когда хочется кричать. Учились разговаривать взглядами, жить в новых условиях, где каждое слово могло быть использовано против нас. На станции холодный ветер гнал по перрону обрывки газет и опавшие листья. Мы собирались сесть в карету, когда к нам, ловко маневрируя среди других учеников, подошел Блейз. «Как ты?» — просто сказал он и обнял меня, крепко, уткнувшись носом в мои волосы. Его объятие было крепким, тем, в которое раньше можно было провалиться, как в теплую воду. И в первые секунды я действительно прижалась сильнее, почти жадно, пытаясь унять дрожь. Мне это нужно было — живое тепло, дыхание рядом, чтобы перестать распадаться на куски. «Я с тобой», — прошептал он в ухо. Но сейчас это не принесло ни спокойствия, ни расслабления. В этот момент мимо, не глядя по сторонам, прошли Драко с Крэббом и Гойлом. За ними, как тень, семенила Пэнси. Они заняли ближайшую карету. Драко ни на кого не смотрел, ни с кем не поздоровался. Блейз коротко фыркнул и подвел нас к следующей карете. Туда же последним, молча втиснулся Тео Нотт. Он вызвал жуткую неловкость у Дафны, но она все же подвинулась, давая ему место. Он сел рядом с ней, уставившись вперед. Мы лишь обменялись приветствиями и поехали. Темнело. Тучи наступали на замок, но дождя не было — лишь предгрозовое напряжение в воздухе. Карета молча катилась по знакомой дороге. Никакой светской беседы не получилось. Никто не спрашивал, как прошло лето. Блейз сидел рядом, держал мою руку в своей и медленно поглаживал пальцы. Я не могла понять, успокаивает это меня или тревожит. Это прикосновение было из другого мира, из странного, утраченного прошлого, где такие жесты значили нечто простое. В Большом зале на первый взгляд ничего не изменилось: тысячи свечей парили под зачарованным потолком, на котором клубились тучи. Тот же дубовый стол преподавателей, четыре длинных стола для факультетов, заставленные сверкающей посудой. Знакомые призраки среди учеников. Распределение началось после того, как Распределяющая Шляпа пропела что-то тревожное и мрачное — я не вслушивалась, слова утонули в гуле в ушах. Я смотрела на первокурсников. Их было так мало. Чуть больше половины от обычного набора. Куда делись остальные? Сколько маглорожденных, получивших письма, просто… не приехали? Или не смогли? Что теперь с ними делает Министерство? Профессор МакГонагалл, стоявшая с привычным свитком, называла фамилии. Ее голос, обычно такой твердый и звонкий, дрожал. За ее спиной, на возвышении, в кресле директора сидел Снейп. Прямой, недвижимый, как черный обелиск. Его глаза медленно скользили по залу, ничего не отражая. После того, как последний первокурсник убежал к столу Гриффиндора, Снейп поднялся. Его движение было плавным, он не нуждался в том, чтобы призвать к тишине — она образовалась сама собой. «Хогвартс, — начал он, и его голос заполнил каждый уголок зала, — всегда был кузницей для юных волшебников. Местом, где оттачивается ум, воля и… понимание. Понимание разницы между нашим миром и миром маглов. И понимание своего места в этом мире». Он сделал паузу. «Именно поэтому в этом году учебная программа претерпит… некоторые изменения. Мы будем изучать все виды магии. Сила должна быть познана, чтобы ее можно было контролировать и по необходимости применять». В зале стояла абсолютная тишина. Никто не шелохнулся. «Магловедение, — продолжил Снейп, и в его голосе прозвучала легкая усмешка, — отныне является обязательным предметом для всех. Профессор Алекто Кэрроу… просветит вас относительно истинной истории нашего сосуществования с немагическим населением». На месте преподавательского стола рядом с ним сидели двое — та самая Алекто, с лицом, похожим на жабу, и ее брат Амикус, коренастый и свирепый. «Также напоминаю, — голос Снейпа снова стал ледяным и деловым, — что ни С.О.В., ни Ж.А.Б.А. никто не отменял. Готовиться к ним вам предстоит по новым, утвержденным программам. Преподавателем по… Темным искусствам, — он намеренно опустил слово «защита», — будет профессор Амикус Кэрроу». Директор еще секунду постоял, окинув зал своим пронзительным взглядом, словно проверяя, усвоен ли урок. «Приятного аппетита». Он сел. Еда появилась на столах, но первый момент никто не шевелился. Потом осторожно зазвенели ложки, застучали ножи. Я удивилась самой себе, но аппетит не пропал. В горле стоял ком, но тело требовало энергии, топлива для предстоящего выживания. По крайней мере, думала я, отгрызая кусок пирога, теперь есть некоторая предсказуемость. Мы знали правила новой игры, пусть правила эти и были ужасны. Спускаясь в подземелье Слизерина, мы встретили первокурсников, которых инструктировали Драко и Пэнси. В толпе холла после ужина я мельком увидела Полумну, Невилла и Джинни, уходивших наверх. Мы не успели даже помахать друг другу — лишь на секунду встретились взглядами. В их глазах был тот же вопрос, та же тревога. Следующий день начался с урока зельеварения. От Слизерина на занятии были все те же: я, Драко, Тео и Блейз. Места за соседним столом, где обычно толкались локтями и перешептывались Поттер, Грейнджер и Уизли, пустовали. Три пустых стула как дыры в привычной реальности. Вел занятие, как и раньше, Слизнорт, снова исполнявший обязанности декана. Но от его былого благодушия и любви к роскоши не осталось и следа. Он больше не расхваливал «своих звездочек» и никого не приглашал на чай. Просто сухо объяснил рецепт «Сыворотки правды» — сложное зелье, которое проходят на седьмом курсе, — и велел приступать. Он преподавал почти как раньше, может, даже старательнее, но делал это так, будто за стеной кто-то стоял и слушал каждое его слово. Шипели котлы, пар стелился над столами. Я нарезала ингредиенты, стараясь не смотреть по сторонам, но краем глаза следила за Драко и Ноттом. Драко работал молча, с каменным лицом. Его движения были точными, быстрыми, но без привычной легкости. Он не огрызался и не бросал язвительных замечаний в сторону пустого стола гриффиндорцев. Нотт, склонившись над своим котлом, тоже не издавал ни звука. Блейз, стоявший рядом со мной, пару раз бросил на них взгляд, потом пожал плечами и сосредоточился на своем зелье. «Все в порядке?» — тихо спросил он, указывая палочкой на цвет моей смеси, далекий до идеала. Я кивнула, не в силах вымолвить «да». Ничто не было в порядке, но говорить об этом вслух теперь не стоило. И тут из коридора донесся крик. Какой-то животный вопль, тут же накрытый грохотом, как будто кто-то уронил целую стопку книг. Мы все разом бросились к двери, толкаясь в проеме. «Как ты смеешь! Круцио!» — пронзительно, на всю округу, взвизгнул чей-то голос. Женский. Алекто Кэрроу. В холле у главной лестницы уже собралась толпа. На полу у подножия ступеней валялись рассыпанные учебники. Напротив Алекто Кэрроу, с перекошенным лицом стоял первокурсник-пуффендуец. Маленький, щуплый мальчишка, весь в слезах. На его мантии расплывалось мокрое пятно. «Ты думаешь, ты можешь спорить со мной, полукровка? — шипела Алекто, и ее голос напоминал скрип ржавых петель. — Ты думаешь, твоя грязная кровь дает тебе право не знать историю своего убожества?» Она заметила нас, столпившихся у входа, и ее глаза блеснули. Ухмылка стала еще шире. «А, отлично. Наглядный урок. Видите, дети? Вот что бывает с теми, кто не знает своего места». Ее хищный взгляд выхватил кого-то из толпы рядом со мной. «Ты! Нотт! Сюда!» Тео Нотт, стоявший рядом со мной, напрягся. Он медленно сделал шаг вперед. Лицо его стало совершенно бесцветным. «Этот… субъект осмелился мне перечить. Ты преподашь ему урок уважения. Примени «Круцио». Я хочу услышать, как он просит прощения. Как положено». Мы притихли. Первокурсник всхлипнул, Нотт стоял, не двигаясь. Он сжал кулаки и смотрел не на мальчика, а куда-то в пространство перед собой. «Ну же! — прошипела Алекто, подходя к нему так близко, что их мантии почти соприкоснулись. — Или ты… жалеешь полукровку?» Слово «полукровка» она выплюнула с таким омерзением, что у меня свело желудок. Нотт медленно, с видимым усилием, вытащил палочку. Он направил ее на первокурсника. Рука его заметно дрожала. «Круцио», — сказал он. Заклятие сорвалось слабо, без силы. Алекто закатила истерический, визгливый смех. «Ничего! Ничего не вышло! Неужели тебе его жалко? Ты же должен хотеть причинить боль, мальчик! Хотеть! Чувствовать его слабость! Пробуй еще! Или, может, тебе самому напомнить, как это делается?» Нотт сглотнул. На его лице промелькнула гримаса — отвращения, стыда, я не знаю. Он снова поднял палочку. Я видела, как его губы шевелятся, повторяя заклинание про себя. Он собрался сделать это. И в этот момент из толпы яростно рванул к ним Невилл. Он не успел сделать и двух шагов, как из тени у колонны выплыла черная фигура. Резкий взмах мантии — и Невилл отлетел к стене, ударившись затылком о камень. Он осел на пол, потирая голову. Из его носа текла алая струйка крови. Над ним стоял Северус Снейп, но смотрел он не на Невилла. Его глаза были прикованы к Алекто Кэрроу, но я не понимала этот взгляд. «Профессор Кэрроу, — произнес он чуть скрипучим голосом, — воспитательные моменты, безусловно, важны. Однако проводить их следует таким образом, чтобы не прерывать учебный процесс и не создавать… излишнего столпотворения». Он медленно обвел взглядом застывшую толпу. Его взгляд скользнул по Нотту, который опустил палочку и безучастно смотрел в пол, рыдающему первокурснику. «Долгопупс, — наконец посмотрел Снейп на Невилла, — десять баллов с Гриффиндора за неподчинение и нарушение порядка. И отработка с мистером Филчем. Сегодня вечером. Всем остальным — немедленно разойтись по урокам. Представление окончено». Магия его авторитета (или страха, который он внушал) сработала. Толпа начала нехотя расходиться. Пуффендуйцы, бросая испуганные взгляды, подхватили своего первокурсника и потащили прочь. Невилл, стиснув зубы и вытирая кровь рукавом, поднялся и, не глядя ни на кого, побрел в сторону гриффиндорской башни. Слизнорт, стоявший все это время в стороне и нервно теребящий свой жилет, дрожащим голосом позвал: «Слизеринцы! За мной! В гостиную! Урок… урок окончен». — Он даже не сделал вид, что мы можем вернуться доваривать зелья. Мы шли за ним по коридорам молчаливой, подавленной процессией. Когда проходили мимо знакомых портретов, волшебники на картинах отворачивались и слегка перешептывались, избегая встречи взглядом. А на стене возле входа в гостиную алел свежий плакат, которого еще вечером не было: «ЧИСТОТА КРОВИ — ЧИСТОТА МАГИИ. ДОВОДИМ ДО ВАШЕГО СВЕДЕНИЯ СПИСКИ ОДОБРЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ». Дафна, подошедшая к самому концу всей этой сцены, шла рядом со мной. «Так вот, — прошептала она, и ее голос был плоским, пустым, — какой будет этот год». Нотт шел впереди, не оборачиваясь. Он был сгорблен, будто на его плечи свалилась невидимая тяжесть. Мы старались не смотреть на него, а он — на нас. В гостиной не началось обычное обсуждение или пересуды. Все просто расселись, уставившись в огонь или в свои колени. Слизнорт что-то пробормотал про «тяжелые времена» и «необходимость сохранять благоразумие» и скрылся в своем кабинете. Я чувствовала, как внутри нарастает ужас. Это был только первый день, первая демонстрация. И если Алекто Кэрроу позволяла себе такое на глазах у всех, что же будет на ее уроках магловедения, за закрытыми дверями? Но больше всего меня трясло от мысли о другом предмете — «Темных искусствах». Блейз подошел ко мне и присел рядом на подлокотник кресла. Я сама не заметила, как подвинулась ближе. Просто невыносимо было сидеть одной. Блейз сразу отреагировал — его рука легла мне на спину, притянула чуть ближе, как будто это было самым естественным движением в мире. Я уткнулась лбом ему в плечо, в ткань мантии, стараясь дышать ровнее, медленнее, но дрожь не проходила. Он был рядом, и все же его присутствие не могло прогнать ужас внутри. Я впервые, наверное, с того эпизода у озера, попросила его поцеловать меня, и он это сделал — сначала нежно, потом все жаднее, но даже это не принесло облегчения. Я не знаю, как в прошлом году Драко спасался в отношениях с Пэнси, мне это с Блейзом не удавалось. В какой-то момент я просто отстранилась и ускользнула к себе в комнату, уже привычно не позволив большего. «Темные искусства» проходили в той же мрачной аудитории, что и в прошлом году. Со стен исчезли учебные картины, их заменили лаконичные постановления Министерства и идеологические плакаты. Один, самый большой, изображал стилизованное, могучее древо с гордыми чистокровными семействами на могучих ветвях (наша фамилия там тоже была). У его основания, словно паразитирующие грибы, ютились жалкие, кривые отростки с подписями: «Маглорожденные», «Полукровки», «Предатели чистой крови». По другую сторону доски висела схема «Распространения магической силы», где красная стрелка, символизировала единственно возможную передачу магии: через кровь. Профессор Амикус Кэрроу уже ждал нас, расхаживая перед доской, на которой жирными буквами было выведено одно-единственное заклинание: CRUCIO. Крэбб и Гойл подошли позже, вальяжно развалившись на задних партах. Их туповатые лица светились предвкушением. Пэнси сидела рядом с Драко, взяв его за руку, он не реагировал. «Мне уже докладывала моя сестра, — начал Кэрроу, не глядя на нас, — что есть у вас проблемы с непростительными». Нотт сидел, уставившись в стол, и, казалось, пытался раствориться в дереве. «Слабость! — прорычал он. — Бабье сопливое! Настоящий волшебник жалеть не должен. Должен делать, и точка». Он махнул рукой, и дверь в глубине аудитории распахнулась. В класс вошли трое первокурсников — два пуффендуйца и один, кажется, из Когтеврана. Они были бледны как мел, глаза вытаращены от ужаса. Их поставили в центре комнаты, отдельно от нас. «Вот ваши… учебные пособия, — ухмыльнулся Кэрроу. — Ваши подопытные. Наказание получили они, но наказывать будете вы. По очереди». В аудитории стало так тихо, что я услышала, как у меня в ушах зазвенело. Это не могло происходить на самом деле. «Цель простая, — Кэрроу прошелся перед ними, как тюремный надзиратель. — Хотеть наказать. Кто первый?» Он обвел нас своим свиным взглядом. Никто не шевельнулся. «Вы! — он ткнул в сторону Крэбба и Гойла. — Покажете, как надо. У вас кровь правильная, не то, что у некоторых». Крэбб и Гойл переглянулись, их рты расплылись в ухмылках. Гойл неуклюже вытащил палочку и, не целясь, рявкнул на ближайшего пуффендуйца: «Круцио!» Эффект был не таким сильным, как в рассказах — мальчик не закричал, а лишь согнулся, заскулив, будто его внезапно скрутила судорога. Но этого было достаточно. Гойл заржал. Крэбб тут же, не дожидаясь команды, ударил заклятием другого. Тот вскрикнул и упал на колени. «Видите? — Кэрроу довольно похлопал посохом по ладони. — Ничего сложного. Дальше». Он посмотрел на Драко. Тот медленно поднялся со своего места. Его лицо было абсолютно пустым и безжизненным. Он подошел к третьему первокурснику, когтевранцу, который уже рыдал, закрыв лицо руками. Драко поднял палочку. Он не смотрел в глаза мальчику. Смотрел куда-то сквозь него. «Круцио», — произнес он ровным, безжизненным тоном. Заклятие сработало мгновенно и… эффективно. Мальчик вскрикнул так, будто его резали ножом, и забился на полу в настоящих конвульсиях. Драко опустил палочку и, не сказав ни слова, вернулся на свое место и снова уставился в одну точку. Его щеки были пепельными, но он сделал это. Кэрроу довольно кивнул. Потом его взгляд упал на Нотта. «Ну, неудачник? Готов исправить вчерашний позор?» Нотт встал. Руки у него тряслись. Он посмотрел на того же пуффендуйца, которого пытал Гойл. Мальчик, едва оправившись, снова съежился, увидев направленную на себя палочку. Нотт открыл рот… и ничего не сказал. «Слабак! — заорал Кэрроу и с размаху ударил его по плечу. Нотт пошатнулся, но не упал. — Вон! На место! Будешь драить туалеты с Филчем, пока руки не отвалятся! Далее!» Он смотрел теперь на Блейза и на меня. Блейз чуть отодвинул меня в сторону. Он был бледен, но держался прямо. Подошел к первокурснику, поднял палочку. «Круцио», — произнес он четко, но без той яростной энергии, что была у Гойла. Мальчик вздрогнул, скривился, но не закричал. Кэрроу фыркнул, но, видимо, счел это удовлетворительным. И вот очередь дошла до меня. Кэрроу смотрел с откровенным любопытством садиста, ожидающего, как заплачет его жертва. Драко не смотрел вовсе. Нотт спрятал лицо в ладонях, Блейз сжал кулаки. Я встала. Ноги не слушались, будто были ватными. Я подошла к тому самому когтевранцу, которого только что мучил Драко. Мальчик смотрел на меня умоляющими, полными слез глазами и дрожал. Я подняла палочку, рука была будто чужой. «Просто скажи, — шептал внутри голос, похожий на голос отца. — Скажи и сделай вид, иначе будет хуже. Намного хуже». Но другой голос, тихий и ясный, кричал: «Нет! Мерлин, помоги не делать этого, я не могу, мне плохо». Я открыла рот. Воздух со свистом вышел из моих легких. «Кру…» — прошептала я, и перед глазами поплыли круги.Комната наклонилась, и я услышала возмущенный рев Кэрроу где-то очень далеко: «Что это за комедия?!» — и потом только звон в ушах и ощущение падения в черную пустоту. Очнулась от знакомого запаха антисептиков и лекарств. Белый потолок больничного крыла. Повернула голову — рядом, склонившись над какой-то склянкой, стояла мадам Помфри. «Ну вот, очнулась, — сказала она без всяких нежностей, но не грубо. — Не двигайся резко». В дверях палаты маячила фигура Амикуса Кэрроу. Его лицо было багровым от злости. «Симулянтка! — прохрипел он. — Никакой болезни у нее нет! Она саботирует урок!» «Профессор Кэрроу, — холодно и четко произнесла мадам Помфри, поворачиваясь к нему, — как медик, я заявляю, что у этой ученицы наблюдается сильнейшее нервное истощение, признаки анемии и явный упадок сил. Она, судя по всему, приехала в школу уже нездоровой. И ваш… педагогический энтузиазм стал для ее организма последней каплей. Она пробудет здесь несколько дней как минимум». «Это безобразие! Я доложу директору!» «Докладывайте, — пожала плечами Помфри. — А я доложу о физическом и психологическом состоянии учеников, доведенных до обморока на уроках». Кэрроу что-то злобно пробормотал, бросил взгляд на меня и, громко хлопнув дверью, удалился. Когда его шаги затихли, мадам Помфри подошла ко мне и поправила одеяло. «Пей, — сказала она, подавая склянку с успокоительным. Голос ее смягчился на полтона. — Спи. Здесь тебя никто не тронет». Я послушно выпила, и горьковатый эликсир разошелся теплотой по телу. Я лежала, смотрела в белый потолок, и думала, что, может быть, это и к лучшему. Может, стоит пролежать весь год в этой тихой комнате, где пахнет лекарствами, и не видно первокурсников с искаженными от боли лицами или Драко с пустыми глазами, произносящего «Круцио» так же легко, как «доброе утро». Я провела в больничном крыле почти неделю. С каждым днем крепло чувство, что я здесь не столько из-за слабости, сколько по воле мадам Помфри. Она будто нашла новый смысл в том, чтобы держать всех, кто попадал в ее палаты, как можно дольше. Она не болтала, не утешала, просто лечила, и это лечение часто включало в себя предписание полного покоя на неопределенный срок. Чаще всего попадали первокурсники. Они лежали в дальних койках, иногда вздрагивая во сне. У них были «боли после воздействия», как сухо называла это Помфри. Раз попал Невилл. Его привели после первого же урока Темных искусств с рассеченной бровью и подбитым глазом. «За отказ, — сквозь стиснутые зубы пояснил он, садясь на соседнюю койку, пока Помфри накладывала мазь. — И за попытку вступиться за младших». Он не остался надолго, отпросился почти сразу, как только остановили кровь. «Мне там нужнее», — упрямо сказал он, и Помфри, стиснув губы, отпустила его. Я понимала, почему он отказался, я помнила. Его родителей замучили «Круцио» до безумия. И потому у меня сами собой потекли слезы. «Я… я не смогла отказаться, — прошептала я, глядя на свои белые на простыне пальцы. — Я не храбрая. Я сказала «Круцио», Невилл… Я сказала…» Он не осудил. Только положил свою большую, теплую руку поверх моей и осторожно погладил. «Лежи-лежи, отдыхай, — сказал он просто. — Тут и без тебя… хватает». В этот момент в палату зашел Блейз. Увидев наши соединенные руки, он слегка нахмурился, но тут же заметил мои слезы, и его лицо смягчилось. «Как ты?» — спросил он, подходя. Невилл, словно вспомнив о чем-то срочном, допил свою порцию микстуры и вышел. Блейз сел на его место и долго молча сидел, держа мою руку. Потом заговорил отвлеченно почему-то о книге, которую читал, и его спокойный голос был как лекарство. Заходила Полумна. Она обняла меня так крепко и принесла с обеда мой любимый рогалик с корицей. Прибегали Астория и Дафна. У Астории на щеке алело свежее пятно — след от удара Кэрроу. «За длинный язык, — бодро отрапортовала она, хотя глаза ее блестели. — Сказала, что он воняет болотной тиной и дешевым виски. Почти попала в точку». Заклятия к тем, кто относился к двадцати восьми священным фамилиям, старались не применять, но физическое «воспитание» было в порядке вещей. Дафна очень опекала Асторию, но не могла контролировать ее на уроках, она ведь там не присутствовала. Надо сказать, Астория все же пыталась держаться, но с ее характером это не всегда было возможно. Ночью, когда в палате горел только один ночник и все спали, ко мне приплыла Миртл. Она парила у потолка, ее прозрачное лицо было обиженным. «А я думала, почему ты ко мне не приходишь? — прошептала она, и ее голос звучал как шорох мокрой ткани. — Даже профессору пожаловалась! Всем стало не до меня. Полумна тоже не появляется». «Какому профессору?» — спросила я, приподнимаясь на локте. «МакГонагалл, мы же все еще играем с ней в шахматы. А она мне рассказала, где ты… и сказала, что скоро, наверное, легкие случаи запретят лечить. Кэрроу много говорят о симулянтах». «И что делать?» — сухими губами выдохнула я. Миртл медленно покачала головой, и ее полупрозрачные волосы колыхались в воздухе. «Не знаю. Откуда мне знать? В мой туалет теперь никто не ходит вообще. Он как будто вымер». Она грустно вздохнула и растворилась в стене, и я не спала всю ночь, размышляя. К утру у меня в голове созрела мысль, пока только идея, но все же… Если мадам Помфри скоро не сможет брать «легкие случаи», если травм и «болезней» будет все больше, то кому-то надо будет их лечить. Я не медик, но я умею варить зелья. Не такие сложные, как «Сыворотка правды», а обезболивающие, кровоостанавливающие, успокоительные, мази от синяков и ожогов. Можно попробовать и костерост, хотя это сложнее. Только к слизеринке никто за ними не пойдет. Когда меня выписали, мы засели в заброшенном туалете втроем: я, Полумна и Элизабет, кружившая у потолка. Вопросов было три: что, где и как потом раздавать. Место для работы было очевидным. Там, где всегда царила тишина, сырость и полное отсутствие посторонних. Где даже призраки не хотели появляться. Оставалась главная проблема — ингредиенты. Раньше можно было тихонько позаимствовать что-нибудь у Снейпа. Он, бывало, закрывал глаза на пропажу безопасных составляющих, если видел интерес к зельеварению. Но сейчас нужны были не щепотки для школьного опыта, а сырье в куда больших масштабах, и брать его надо было так, чтобы никто не заметил. Мысль о разговоре со Слизнортом вызывала тошноту. Он бы не пошел на это никогда, ни сам не стал бы варить, ни ученику не дал. Это была первая проблема. Вторая — как эти зелья распространять. «Я не могу светиться, — сказала я, глядя на трещину в кафеле. — Если я, слизеринка, начну предлагать кому-то лекарство… Мне либо не поверят, либо сдадут Кэрроу, чтобы выслужиться». «Я смогу раздать, — тут же отозвалась Полумна, ее серьги-пробки тихо звякнули. — Если будет что раздавать. Джинни поможет. Мы… не очень сильны в зельеварении, но с этим поможем». Зельеварение я сдавала на «Превосходно» Снейпу, это было сильнее всех С.О.В и Ж.А.Б.А. Не думала, правда, что придется использовать свои навыки так, но это был мой шанс сделать хоть что-то полезное. «Тебе еще нужно это как-то разливать, чтобы мы могли раздавать без подозрений. Нужны флакончики, — продолжала Полумна, мечтательность которой при таких рассуждениях куда-то пропадала. — Я знаю, их можно заказать через Фреда и Джорджа. Можно попросить их прислать небольшие флаконы… например, те, в которых они обычно продают приворотные зелья. Потом заменим на лечебное. Никто ничего не заподозрит». Идея была рискованной, но блестящей. Кто станет проверять такое? «Еще нужны котлы, — добавила я. — Несколько. Их можно будет ставить в кабинках». Мы составили список. Простые, но эффективные зелья: для промывания ран, умиротворяющий бальзам (он, мы знали, будет нужен чаще всего), укрепляющий раствор, способствующий заживлению незначительных ранений — как физических, так и полученных от проклятий. Последнее было сложнее всего. В его состав входили порошок из когтей грифона и кровь саламандры. Зелье готовилось в два этапа, с перерывом в несколько дней для настаивания. И это означало новую проблему. «Котел придется оставлять здесь надолго без присмотра», — с тревогой произнесла я. «Что значит — без присмотра? — возмутилась Миртл, спускаясь к нам почти до пола. — А я на что? Варите в кабинке! Они сюда не зайдут. Я не пущу! Что они мне сделают? Убьют?» «А ты что им сделаешь?» — спросила Полумна с любопытством. Миртл захохотала так, что по спине пробежали мурашки. «О, я сделаю! Я такое сделаю… Я вам напомню, я Оливию пугала так, что мне тогда вообще замок запретили покидать!» Мы не стали спрашивать подробностей, других вариантов у нас все равно не было. «Да не переживайте вы за пару дней, — махнула прозрачной рукой Миртл. — Грейнджер тут месяц варила зелье на втором курсе — и тоже никто не зашел, не проверил. Хотя тогда спокойнее было. Всего-то василиск». Мы неожиданно расхохотались. «Всего-то василиск». Я задумалась: это нервная истерика или мы уже научились находить юмор там, где его, казалось бы, быть не может? «Еще, — добавила Полумна, утирая слезу от смеха, — нужно заказать у Фреда и Джорджа их пасту для удаления синяков. Вроде бы это не запрещено. Это я тоже смогу распространить». «Если состав не самый сложный, я смогу ее делать здесь, но надо узнать». Весь сентябрь мы обсуждали и планировали. Каждый шаг, каждую возможную утечку информации: мы должны были быть тенью, я должна была ею быть. Полумна совершенно справедливо утверждала, что так, скорее всего, будет весь год. «Неизвестно, что Гарри, Рон и Гермиона делают и когда закончат, мы должны быть готовы», — говорила она. Но потом добавляла, глядя куда-то вдаль: «Хотя Джинни говорит, что они не просто так пропали». Эти слова, сказанные тихо, в сыром воздухе туалета, были нашей надеждой. Они вызывали желание держаться, пусть и неизвестно, сколько. На уроках Темных искусств я теперь, когда подходила моя очередь, говорила «Круцио». Заклинание срывалось слабо, почти безвредно. Кэрроу фыркал, но, видя, что я хоть что-то делаю, отставал. Впрочем, я заметила, что меня он стал вызывать последней. Было куда больше тех, кто старательно выполнял приказ. У Пэнси, к моему огорчению, начала получаться, что хуже — это ее, кажется, даже успокаивало. На ее лице, когда мальчик-первокурсник корчился от ее заклятия, появлялось странное, почти умиротворенное выражение. Крэбб и Гойл, разумеется, были в своей стихии и наконец-то чувствовали себя первыми в чем-то. Их туповатая гордость была отвратительна. Нотт с каждым днем все больше становился похож на Драко — смирялся, замыкался, превращался в бледную, молчаливую тень. Но самое страшное, что так же вел себя и Блейз. Его обычная легкая ирония исчезла. Он выполнял приказы на уроках, говорил мало, а в его глазах, когда он смотрел на меня, я видела не прежнюю уверенность, а усталую покорность и какую-то внутреннюю борьбу, о которой он не говорил. Вечером в гостиной было почти пусто. Огонь в камине догорал, отбрасывая неровный свет на стены. Мы сидели рядом, молча — говорить было не о чем, да и сил на слова не осталось. Он иногда целовал меня быстро, почти неловко, и я отвечала. Это было проще, чем говорить, проще, чем смотреть ему в глаза и видеть там ту же усталость, что жила во мне. Его ладонь лежала у меня на талии, но больше ничего не происходило. Инициативы не было ни с его, ни с моей стороны. В такие моменты мне хотелось исчезнуть. Во всем было что-то неправильное — в школе, в уроках, а в нас с Блейзом никогда ничего правильного и не было, и я понимала это все больше. Я не могла доверить ему наш план, никому не доверяла. И мне уже не помогало его присутствие рядом. Когда он целовал меня, искал во мне тепло, я вспоминала закрытые глаза Драко — тогда, ночью в гостиной с Пэнси, и думала — вот во что мы превращаемся. Может быть, Блейз это тоже понимал, не знаю, хотя вряд ли. Во всяком случае мы не заходили никогда так далеко. Наш с девочками заговор был единственным, что не давало мне сломаться самой. Он остался тайной между мной, Полумной и призрачной девочкой, плачущей в трубах. Больше — никому. Это было наше подполье. Я видела, как обычно мечтательный взгляд Полумны, теперь все чаще становился острым. И вот однажды ночью случилось то, о чем Полумна со мной не советовалась и не предупредила. Наверное, знала, что я не выдержу, не смогу сохранить на лице равнодушие слизеринки, которая «ничего не знает». А, может быть, и между нами доверие было теперь ограничено. Они втроем — Полумна, Невилл и Джинни — пробрались в кабинет директора, теперь уже Снейпа, чтобы украсть меч Гриффиндора. Снейп, видимо, счел его важным трофеем или опасным артефактом и хранил под замком и за стеклами. Им почти удалось. Они разбили стекло, вытащили тяжелый, сияющий клинок. Но Снейп застал их, когда они уже спускались по лестнице. Через пару дней — думаю, Снейп ждал разрешения от Самого-Знаете-Кого — меч отправили на хранение в Лондон, в «Гринготтс». А все трое были наказаны. Два дня их держали запертыми на хлебе и воде, а затем отправили на отработку в Запретный лес вместе с Хагридом. Когда по замку пополз слух о наказании для троицы, я сперва не поверила. Я сидела в библиотеке и смотрела на Дафну, которая, закусив губу, тихо пересказывала новость. «К Хагриду?» — переспросила я, не в силах скрыть удивление. «Снейп отправляет их к Хагриду не из милосердия. — Ответила Дафна. — Он просто убирает проблему с глаз долой. В лесу они никому не мешают, а если с ними что-то случится по вине опасных тварей — так тому и быть. Хотя с ними же Хагрид». Грубоватый, простодушный великан-полукровка, которого новое руководство, казалось бы, должно было ненавидеть пуще всех. Но он оставался лесничим, продолжал свои уроки по уходу за магическими существами, и даже Кэрроу в его присутствии старались быть… сдержаннее. Они бросали на него злые взгляды, но не лезли с обычными своими унижениями. Хагрид был островком чего-то прежнего, какой-то грубой, простой нормальности. Его хижина на опушке леса казалась местом, куда не до конца дотягивалась мертвящая хватка новых правил. И вот Снейп отправлял туда наказанных учеников. Это было… нелогично. Для троих наказанных визит в Запретный лес не был спасением, но уж точно не был и пыткой. Решение Снейпа озадачивало. Когда я увидела Полумну через несколько дней после этого, она была бледна как полотно. «Полумна… Меч. Зачем? Вы же знали, на что идете». «Профессор Дамблдор завещал его Гарри, — тихо сказала она. — А Министерство не отдало. Гарри он отчаянно нужен. Мы должны были попытаться». Прошедшее время звучало горько. Они попытались — и проиграли. Меч теперь за семью печатями в Гринготтсе. Я смотрела на нее и думала о том, что пока одни учатся безропотно подчиняться, другие все еще сопротивляются. И не знала, к какой группе отношусь я сама.